Текст книги "Знахарь. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Павел Шимуро

сообщить о нарушении

Текущая страница: 43 (всего у книги 44 страниц)

– Двое, – крикнул Дрен с вышки. – Мужик и девчонка. С запада, от Сломанного ручья. Мужик еле идёт – девчонка его ведёт. Факелов нет. Без оружия, кажись.

Мы вышли за ворота.

Они стояли в тридцати шагах, у кромки леса, там, где вечерний сумрак сгущался между стволами в плотную серую массу. Мужчина крупный, широкоплечий, но согнутый, навалившийся на самодельный посох так, что тот прогибался под его весом. Правая нога подволакивалась, и я автоматически отметил: не перелом, не вывих, а мышечная слабость, характерная для длительного обезвоживания и интоксикации. На нём была замшевая куртка, разодранная по левому рукаву, и штаны, заляпанные грязью по колено.

Девочка стояла рядом, держа его за руку, переплетя пальцы, как держат дети, когда боятся потерять. Ей было лет двенадцать‑тринадцать, худая, с острым лицом, обветренным и загорелым. Волосы короткие, обрезанные неровно, как режут в спешке. Одежда слишком большая – мужская рубаха, перехваченная верёвкой, и обмотки на ногах, сквозь которые торчали пальцы.

Она не плакала, не кричала и не просила – стояла и смотрела на нас, на частокол, на людей с оружием, и её глаза были огромными, тёмными, и в них не было ни страха, ни надежды, только усталость.

Аскер вышел вперёд. Посмотрел на мужчину, на девочку, потом на меня.

– Твоя работа, Лекарь, – сказал он негромко. – Гляди.

Я подошёл на десять шагов и остановился. Мужчина поднял голову, и я увидел его лицо: обрюзгшее, с мешками под глазами, с трёхдневной щетиной и потрескавшимися губами. Лет тридцати, может тридцати пяти – трудно сказать точнее, потому что болезнь и дорога старят быстрее, чем годы. Глаза мутноватые, лихорадочные, но осмысленные.

– Откуда? – спросил я.

– Сухой Лог. – Голос хриплый, севший, с присвистом на вдохе. – Два дня шли. Без воды последний день.

Сухой Лог. Полтора дня пути к юго‑востоку. Ещё одна деревня, ещё одна точка на карте, которая, вероятно, перестала существовать.

– Покажи руки.

Мужчина отпустил посох, и девочка подхватила его, придержав за плечо, чтобы не упал. Он вытянул руки перед собой ладонями вверх.

Даже в сумерках я увидел картину, от которой стянуло скулы. Сосудистый рисунок на предплечьях не такой отчётливый, как у Сэйлы, но заметный: синеватые линии проступали под кожей, как нити паутины. Пальцы нормального цвета, без синюшности, ногти чистые. Ранняя стадия, инкубация с первыми признаками тромбообразования. Пять‑семь дней до каскада, если не лечить, может быть, чуть больше для крупного мужчины с хорошей мышечной массой.

Я замкнул контур через землю быстро, на две секунды. Витальное зрение подтвердило глазомер: микротромбы в периферических сосудах кистей – мелкие, рыхлые, «молодые». Кровоток в крупных сосудах не нарушен. Сердце работает ровно, но быстро. Обезвоживание второй степени, мышечное истощение, раннее инфицирование.

Девочка, к счастью, чиста – ни одной бурой нити в сосудистом русле. Обезвожена, истощена, но здорова. Либо не заразилась, либо её инкубационный период ещё не начался, либо, как Дагон, она обладала врождённым иммунитетом, который не давал Мору закрепиться.

Я разомкнул контакт и повернулся к Аскеру. Он стоял в трёх шагах за мной, и по его лицу видел, что он уже знал ответ, но ждал подтверждения.

– Мужчина заражён – ранняя стадия, – сказал я тихо. – Пять‑семь дней. Девочка здорова.

– Лечится?

– Лечится. Но… – я запнулся и заставил себя закончить, – не сейчас. У меня нет свободного гирудина. Два флакона использованы: один на Митта, второй на Сэйлу сегодня вечером. Антибиотик восстановится через два дня.

Аскер молчал. Его взгляд переместился с меня на мужчину, потом на девочку, потом обратно на меня.

– То есть?

– Ему нужна ивовая кора – замедлит процесс, но не остановит. Чтобы остановить, нужен гирудин. Чтобы получить гирудин, нужны пиявки. Чтобы поймать пиявок, нужно выйти за ворота.

– Послезавтра, – напомнил Аскер.

– Послезавтра, – согласился я. – У него есть время. Пять дней – это много, но если придёт кто‑то ещё, и у него будет меньше времени…

Аскер поднял руку, останавливая меня.

– Одно дело за раз, Лекарь. – Голос жёсткий, без злости, но без тепла. – Этих принимаем. Южная стена, общий лагерь. Дагон пусть покажет, где что. Послезавтра ты идёшь за своими пиявками. Всё остальное потом.

Он повернулся к мужчине и девочке и крикнул:

– Вдоль стены, на юг! Там навес, люди, вода! Не подходить к частоколу ближе четырёх шагов! Дрен проведёт!

Мужчина кивнул. Он не спрашивал условий, не торговался и не благодарил. Двое суток в лесу без воды научили его принимать то, что дают, и быть благодарным за это молча. Девочка потянула его за руку, и они двинулись вдоль стены медленно, тяжело, как два корабля, которые добрались до порта на последних каплях топлива.

Я смотрел им вслед, и перед тем, как они скрылись за углом, девочка обернулась. Посмотрела на меня через темнеющий воздух, и в её взгляде было что‑то, от чего у меня перехватило дыхание: не мольба, не страх, не благодарность, а узнавание. Она смотрела так, как смотрит ребёнок, который нашёл взрослого, способного помочь, и запоминает его лицо, чтобы не потерять.

Потом она отвернулась и повела отца дальше.

– Как зовут? – крикнул я им вслед.

Мужчина не обернулся. Девочка ответила через плечо тонким и ровным голосом, как натянутая нить:

– Тара. Его зовут Гален.

Тара. Я запомнил имя и вернулся за ворота.

…

Тарек ждал на крыльце, как всегда. Лук на коленях, стрела снята с тетивы, но в пальцах, готовая вернуться на место за секунду.

– Ещё? – спросил он.

– Ещё.

Он кивнул, как будто иного и не ожидал.

– Лекарь, на скольких тебя хватит?

Тот же вопрос, что и вчера. Я сел рядом с ним на ступеньку.

– На стольких, сколько пиявок наловлю послезавтра. Если болотце за Сломанным ручьём живое и если там есть хотя бы десяток особей, у меня будет запас на четверых‑пятерых. Если нет…

Я не закончил. Тарек и так понял.

– Пойду с тобой, – сказал он.

– Знаю. Аскер уже велел.

– Аскер велел, а я и без него бы пошёл. – Тарек посмотрел на меня сбоку, и на его лице мелькнула тень усмешки. – Ты ж в лесу как слепой котёнок. Без меня в болото провалишься по уши, и кто тебя вытаскивать будет?

– Горт?

– Горт в болоте утонет раньше тебя.

Я невольно усмехнулся, и эта усмешка была первой за сутки, потому что рядом с Тареком мир становился чуть проще, чуть грубее и чуть понятнее. У него не было дилемм: есть задача, значит идёшь и делаешь. Тебя прикроют, потому что так правильно. Всё остальное – болтовня для тех, кому нечем заняться.

– Иди спать, – сказал я.

– Лекарь…

– Тарек. Послезавтра подъём до рассвета. Выспись.

Он встал, закинул лук за плечо и пошёл к своему углу у ворот. На третьем шаге обернулся.

– Лекарь, а мазь «Чёрный Щит» ещё осталась?

– Полгоршка. Зачем?

– Ноги свои смажь перед дорогой. Помнишь, как в прошлый раз волдыри набил? Полдороги ковылял, как дед столетний.

– Спасибо за заботу.

– Какая забота, – буркнул Тарек. – Мне тебя опять на себе тащить неохота.

Он исчез за углом, и я остался один на крыльце.

Ночь легла на деревню мягко, без резкого перехода, как пепел ложится на угли. Запах дыма, сырого дерева, прелой листвы. За южной стеной шевелились люди: семь человек под навесом – два дня назад их было трое, завтра может стать больше. Аскер это видел. Тарек это чувствовал. Я это знал, как хирург знает, что после первой успешной операции направление пациентов удваивается.

Вошёл в дом, подошёл к горшку с грибницей. Субстрат чист: ни бурого налёта, ни признаков стресса. Мицелий восстанавливался после сбора, и через двое суток даст новую порцию. Два дня – как раз столько, сколько нужно, чтобы сходить за пиявками и вернуться.

В нише за полкой лежал пустой флакон из‑под гирудина. Рядом – последний полный, неприкосновенный запас, который я берёг для непредвиденного. Использовать его означало остаться с голыми руками перед любым новым пациентом. Не использовать значило выбирать, кому жить: Иву, чей счётчик тикал медленнее, но тикал, или Галену из Сухого Лога, у которого впереди было пять дней, может, шесть.

Я не стал выбирать сейчас. Выбор можно отложить на послезавтра, когда в руках будут свежие пиявки и когда арифметика изменится, может быть, в лучшую сторону.

Может быть.

Сел за стол, положил перед собой черепок с протоколом Сэйлы, проверил записи, внёс коррективы. Потом достал чистый обломок и написал новую строку:

«Гален. Сухой Лог. Ранняя инкубация. 5–7 дней. Ивовая кора. Гирудин по готовности. Тара (дочь) здорова, наблюдение.»

Шесть пациентов в карантине, если считать с Лайной и Дагоном, которые не больны, но живут за стеной. Четверо заражённых, двое из которых уже на протоколе, один на паллиативной коре, один в ожидании.

Я положил палочку, встал и подошёл к окну. За промасленной тканью угадывалась темнота, и в ней, далеко за частоколом, за кронами, за стеной леса, Мор полз по корням, по водоносным жилам, по тем самым артериям мира, которые я научился чувствовать через ладони. Он не торопился, потому что ему некуда торопиться: впереди деревни, колодцы, ручьи, и в каждом из них жили люди, которые ещё не знали, что вода, которую они пьют, медленно превращает их кровь в студень.

Послезавтра я выйду за ворота.

Вернулся к столу, сел и уставился на горшок с грибницей. В синеватом свете кристалла мицелий мерцал едва заметным зеленоватым отливом, и если смотреть долго, не мигая, можно поклясться, что он пульсирует – медленно, ритмично, в такт чему‑то, чего человеческое ухо не слышит.

Я сидел и ждал. Ждал, пока грибница дозреет, пока наступит послезавтра, пока арифметика сойдётся или не сойдётся. Ждал, потому что ожидание – это единственное, что можно делать, когда все лекарства розданы, все протоколы написаны, а пациенты за стеной дышат ровно, каждый на своём отрезке пути между жизнью и смертью.

Закрыл глаза и считал удары собственного пульса, пока не сбился на двести тридцать втором. Потом открыл глаза, встал и лёг на лежанку, зная, что утро придёт быстрее, чем хотелось бы, и принесёт с собой всё то, от чего нельзя спрятаться за закрытыми веками.

Глава 16

Глаза Митта были открыты.

Я увидел это через щель между брёвнами и замер, забыв выдохнуть. Мутные, расфокусированные зрачки смотрели в небо над навесом, не фиксируясь ни на чём, как смотрят новорождённые в первые часы жизни, когда мозг ещё не умеет собирать картинку из хаоса пятен и теней. Но они были открыты, и это меняло всё.

Дагон сидел рядом, скрестив ноги, и следил за каждым движением мальчика с терпеливой неподвижностью человека, который привык ждать, потому что ожидание было единственной формой заботы, которую ему позволяли. Он заметил, что я подошёл, и повернул голову к стене. Его лицо осунулось за четверо суток в карантине, но глаза были ясными, и в них стоял вопрос.

Я прижался к щели.

– Когда открыл глаза?

– С полчаса назад, может, чуть больше. – Дагон говорил тихо. – Сначала подумал, что мерещится. Он и раньше веки приоткрывал, когда кашлял, но это другое. Он моргает и шевелит губами.

– Что шевелит?

– Одно слово, кажется. Я наклонялся три раза, не разбираю.

– Наклонись ещё раз.

Дагон подвинулся к мальчику, опустил голову так, что ухо оказалось в ладони от потрескавшихся детских губ. Митт шевельнулся, и я увидел, как его горло дёрнулось, выдавливая воздух через пересохшую гортань.

Дагон выпрямился и посмотрел на меня. Его нижняя губа дрогнула, и он сжал челюсть, чтобы это не повторилось.

– «Пить», – сказал Дагон. – Он сказал «пить».

Первое слово за четверо суток, в течение которых мальчик лежал на чужом лапнике, под чужим навесом, окружённый людьми, которых не знал, и единственным звуком, который издавал, был хрип забитых лёгких.

– Кипячёная вода, по глоткам, – сказал я. – Не больше трёх ложек за раз. Подожди минуту между каждой. Если закашляет, перевернуть на бок и дать откашляться, потом продолжить.

Дагон кивнул. Он уже тянулся к фляге, которая стояла рядом с лежанкой, заткнутая тряпкой.

– И ещё. – Я протянул через щель маленькую склянку с серебряным экстрактом, завёрнутую в кусок кожи. – Через час после воды, не раньше. Три капли на язык. Если проглотит сам – очень хорошо. Если нет, то растворить в ложке воды и влить.

– Час, – повторил Дагон. – Три капли. Понял.

Его руки не дрожали, когда он принимал склянку. Трое суток назад они дрожали, когда он в первый раз обмакивал палец в гирудин, считая до ста между дозами и боясь, что каждая следующая секунда может стать последней для ребёнка, которого он нёс три дня через лес. Сейчас руки были ровными, движения точными, взгляд сосредоточенным, и я подумал, что Аскер видел дальше, чем я полагал, когда говорил о «третьем караульном»: Дагон был не просто парой рук, он был полевым фельдшером, которого выточила из сырого материала не медицинская школа, а необходимость.

– Дагон.

– Тут.

– Ты хорошо справляешься. Без тебя мальчик бы не выжил.

Он посмотрел на меня через щель, и на его лице не появилось ни гордости, ни смущения, только короткое сжатие скул, которое у людей его склада заменяло благодарность.

– Сэйла, – сказал я. – Подведи.

Выражение его лица изменилось.

– Ночью кашляла, – сказал он, прежде чем я успел спросить. – Дважды. Первый раз сильно, до рвоты. Мокрота бурая, с тёмными прожилками, густая. Собрал на тряпку, – он кивнул в сторону свёрнутого лоскута у стены навеса. – Второй раз под утро, слабее. Не стал тебя звать – решил, что утром скажу.

– Правильно решил.

Он повернулся к навесу. Сэйла лежала на боку, свернувшись, и я увидел, что её рука лежала на Митте, пальцы обхватывали его предплечье так, как обхватывают вещь, которую боятся потерять во сне. Она не была его матерью – она просто подобрала, взвалила на спину и понесла, потому что не смогла пройти мимо, и этот выбор стоил ей двух лишних дней пути и, вероятно, лишних литров заражённой воды, которые она выпила, пока несла чужого ребёнка через лес.

Дагон тронул её за плечо. Сэйла открыла глаза и попыталась сесть. Получилось со второй попытки, и я заметил, как она опёрлась на левую руку, а правую прижала к груди, потому что правая болела. Кашель согнул её пополам – сухой, лающий, без мокроты, и это хуже, чем бурая мокрота ночью, потому что сухой кашель означал, что бронхи спазмировались и лёгкие не очищаются.

Она добрела до стены и вытянула руки к щели. Я посмотрел.

Сосудистый рисунок на предплечьях стал отчётливее, чем вчера вечером. Синеватые линии поднялись от запястий к локтям, а на тыльной стороне ладоней проступила паутина мелких капилляров, багровых на фоне бледной кожи. Ногти на мизинце и безымянном пальце левой руки потемнели на полтона.

Я опустил ладонь на землю у подножия стены. Контур замкнулся на втором вдохе, и витальное зрение вспыхнуло знакомой вибрацией. Три секунды, ведь больше не нужно, потому что картина была ясной и безжалостной.

Разомкнул контакт.

Вчерашние полтора дня до острой фазы превратились в сутки. Может, двадцать часов. Может, меньше, если учесть обезвоживание и кашель, который сам по себе нагружал малый круг кровообращения, повышая давление в лёгочных сосудах.

– Сэйла. Как дышится?

– Тяжело. – Она улыбнулась той кривой улыбкой, которая бывает у людей, привыкших извиняться за собственную болезнь. – Грудь давит вот тут, – она показала на правую сторону, под ключицу. – И ноги отекли. Обмотки не влезают.

Отёк нижних конечностей – признак правожелудочковой недостаточности или системного воспаления, или того и другого вместе. Сэйле оставалось меньше суток, и каждый час без антикоагулянта сужал коридор, по которому она ещё могла пройти.

– Дагон, – позвал я.

Он подошёл. Стоял и ждал, потому что научился читать по моему голосу, когда новости плохие.

– Сейчас я передам лекарство – светлое, в маленьком флаконе. Последний флакон, Дагон – другого нет. Способ тот же, что с Миттом – палец на губы, пять‑шесть раз, пауза в сто секунд, потом горький отвар. Потом уложить и не давать вставать вообще, даже до нужника. Если надо, то подставляй горшок. Каждое усилие разгоняет кровь и ускоряет тромбообразование.

– Понял.

Я достал из‑за пояса последний флакон гирудина. Тёплый от моего тела, он лежал в ладони невесомый, около двадцати миллилитров жидкости, которые для Сэйлы означали ещё один день, а для Ива и Галена означало, что их дни стали короче, потому что запас кончился, а время нет.

Протянул через щель. Дагон принял аккуратно, обеими руками, как принимают хрупкое.

– Дагон.

– Что?

– Сэйла сегодня будет чувствовать себя лучше. Это не значит, что ей лучше – это значит, что лекарство работает, но болезнь не остановилась. Не давай ей вставать, даже если попросит, даже если будет ругаться.

– Не встанет, – пообещал он, и в его голосе прозвучало что‑то такое, от чего Сэйла, если бы услышала, вряд ли стала бы спорить.

Я отошёл от щели на шаг, и мой взгляд зацепился за движение у дальнего столба навеса. Лайна стояла на коленях перед расстеленной шкурой, на которой горкой лежали тряпки для компрессов, и методично полоскала их в ведре с горячей водой. Движения ровные, экономные: окунуть, отжать, расправить, положить сушиться на жердь. Её лицо было сухим и спокойным, как бывает у людей, которые выплакали всё вчера, похоронив отца, и сегодня проснулись с пустотой, которую можно заполнить только работой.

Она подняла глаза и встретила мой взгляд через щель. Не отвела, не кивнула, просто посмотрела, как смотрят на человека, которого запомнили и от которого ждут указаний.

Рядом с ней, на краю лежанки, сидел Ив – подросток из Корневого Излома, худой, острижённый, с лихорадочным блеском в глазах. Лайна повернулась к нему, не вставая с колен, и я увидел, как она коротким привычным жестом приложила два пальца к его шее, под челюсть, и замерла на три секунды, считая пульс. Тот самый жест, которому я учил Горта неделю назад и который Лайна подсмотрела, запомнила и теперь применяла так, будто делала это всю жизнь.

– Лайна, – позвал я.

Она поднялась и подошла к стене.

– Как он?

– Горячий с ночи. Пульс быстрый, но ровный. Пьёт то, что даёте. Не жалуется.

Голос ровный, без надрыва, без лишних слов. Доклад, а не жалоба.

– Хорошо. Продолжай давать ему горький отвар каждые четыре часа. И если заметишь, что пальцы на руках или ногах изменили цвет, сразу зови Дагона, а он позовёт меня.

– Поняла.

Она вернулась к своим тряпкам, и я стоял у стены ещё несколько секунд, наблюдая, как она раскладывает компрессы на жерди – аккуратно, с одинаковыми промежутками, и как между делом проверяет воду в котелке, стоящем на углях, и как поправляет шкуру, сползшую с плеча Ива. Каждое движение целесообразно – ни одного лишнего жеста, и в этой целесообразности было больше заботы, чем в любых словах утешения.

Прирождённая сиделка или медсестра, если дать ей язык и знания.

Я развернулся от стены и пошёл к воротам.

…

Тарек ждал на крыльце моего дома, как всегда: лук поперёк колен, мешок у ног, две палки для ворошения дна торчали из мешка рядом с горшком для сбора. Он встал, когда я подошёл, и молча закинул мешок на плечо.

У ворот стоял Аскер. Руки скрещены на груди, лысая голова блестела в утреннем свете. Он смотрел на нас так, как смотрит человек, отправляющий последние ресурсы на рискованное предприятие, зная, что если ресурсы не вернутся, считать станет нечего.

– Два часа, – сказал он. – По солнцу. Когда тень дойдёт до того камня, – он кивнул на валун у основания вышки, – ворота закрою. С вами или без вас.

– Понял, – сказал я.

– Лекарь. – Аскер помолчал, как будто взвешивая слова. – Если в лесу увидите людей, не подходите, не зовите сюда и не говорите, кто вы – вернитесь и доложите мне.

– А если они больны и умирают?

– Вернитесь и доложите, – повторил Аскер, и его голос не дрогнул.

Тарек молча прошёл мимо старосты и нырнул в проём ворот. Я двинулся следом. За спиной сухо щёлкнул засов – Дрен закрыл ворота, не дожидаясь, пока мы отойдём на десять шагов.

…

Лес начался сразу, без перехода, как начинается вода, когда шагаешь с берега. Кроны сомкнулись над головой, и свет стал пятнистым, зеленоватым, ложащимся на тропу неровными бликами.

Первые десять минут шли быстро. Тарек задавал темп, и я держался в трёх шагах за ним, стараясь ставить ноги в его следы, потому что он выбирал дорогу инстинктивно.

На пятнадцатой минуте лес стал другим.

Я заметил это не глазами, а кожей. Воздух погустел, стал влажнее и теплее, как бывает в палате с тяжёлым пациентом, когда закрыты все окна и дыхание больного нагревает пространство до ощутимой духоты. Запах изменился: к привычному аромату прелой листвы и хвои примешалась сладковатая нота, похожая на запах подгнивающих фруктов, но с металлическим привкусом, который оседал на языке.

Тарек замедлил шаг.

– Чуешь? – спросил он, не оборачиваясь.

– Да.

– Неделю назад тут так не пахло. Шёл этой тропой к Сломанному ручью за ивой, воздух был чистый.

Он не ошибся. Деревья по обе стороны тропы стояли больные. Эти деревья были живыми, но жизнь в них шла неправильно: кора на стволах потрескалась продольными бороздами, и из трещин сочилась бурая смола – густая, тягучая, стекающая по стволам тёмными дорожками. Словно деревья плакали, и слёзы их были цвета старой крови. Листва на нижних ветвях пожелтела и скрутилась, хотя до осени далеко, а на корнях, выступающих из земли, я заметил бледно‑зелёные побеги лоз‑паразитов – тех самых, что заблокировали ручей. Они тянулись не просто вверх, а к основаниям стволов здоровых деревьев, обвивая корни, присасываясь, вытягивая последние соки из ослабленной экосистемы.

Оппортунистическая флора. Иммунитет леса подорван Мором, и паразиты, которых здоровый лес держал в узде, вырвались на свободу.

Тарек рубил лозы ножом, когда они перегораживали тропу. На третьем ударе кончик лезвия отломился с тихим звоном и улетел в подлесок.

– Ёлкина мать, – пробормотал парень, осматривая обломок. – Это Киренин нож, она меня прибьёт.

– Лозы жёсткие?

– Как проволока. Неделю назад их тут не было вообще, а теперь гляди, – он ткнул обрубком ножа в толстый побег, перекинувшийся через тропу, – толщиной в палец. За семь дней!

На половине пути я остановился у старого вяза, который стоял чуть в стороне от тропы. Кора на нём потрескалась, но ствол ещё держал форму, и корни уходили глубоко. Я снял перчатку, прижал ладонь к шершавой поверхности и замкнул контур.

Витальное зрение развернулось не сразу. Обычно корневая сеть отзывалась за два‑три вдоха, привычным тёплым импульсом, как рукопожатие знакомого. Здесь дерево ответило медленно, неохотно, как больной, которого будят для осмотра, и его ответ был пропитан болью – не человеческой болью, а другой – медленной и вязкой, как движение сока в умирающем стволе.

Но я не искал ощущений дерева. Я искал карту.

И нашёл.

Корневая сеть в этом секторе «горела». Бурые пульсации шли не с востока, как три дня назад, а с юго‑востока и юга одновременно. Два фронта заражения, два языка воспалённой ткани, сходящиеся к точке, которую я узнал по рисунку корней: Пепельный Корень. Деревня стояла в центре клещей, и каждый из них продвинулся за последние трое суток на три, а может, и четыре километра. При такой скорости через неделю оба фронта сомкнутся, и Жила под деревней будет отравлена полностью.

Но было и кое‑что ещё, чего я не чувствовал раньше. Когда мой поток прошёл через корни больного вяза, каналы в предплечьях загудели в ответ. Та же частота, та же вибрация, только слабее, тоньше, как эхо в дальней комнате. Дерево питало мой контур, но и я чувствовал его боль, как чувствуешь температуру чужого тела, прижавшись щекой к горячему лбу. Резонанс работал в обе стороны: корневая сеть была антенной, а мои каналы неким приёмником, и чем глубже я подключался, тем отчётливее становилась картина.

Разорвал контакт. Ладонь покалывала, как после удара током, а пульс в висках участился.

Тарек стоял в пяти шагах, глядя на меня. Его лицо было невозмутимым, но я заметил, как он переступил с ноги на ногу – жест нетерпения, который он позволял себе, только когда считал, что мы тратим время.

– Что видел?

– Мор обходит деревню с двух сторон – с юго‑востока и с юга. Как клещи. – Я показал руками, сведя ладони полукругом. – Через неделю сомкнётся.

Тарек молча посмотрел на юг, потом на юго‑восток. Его челюсть напряглась, и на скулах проступили желваки, но он не сказал ни слова. Только кивнул и двинулся дальше чуть быстрее, чем прежде.

Мы дошли за сорок минут.

Болотце лежало за поваленным стволом старой ели в низине, куда стекала вода со склона. Заводь размером с комнату – тёмная, почти чёрная, с радужной плёнкой на поверхности. Запах стоял тяжёлый: сероводород, гниющая органика, тот самый сладковатый привкус, который я чуял на тропе, но здесь, у самой воды, концентрированный до тошноты.

На берегу, в метре от кромки воды, лежали две рыбёшки – раздутые, побелевшие, с вывернутыми жабрами. Дохлые не первый день: чешуя отслаивалась, глаза ввалились.

– Рыба не выжила, – сказал Тарек. – А пиявки?

– Пиявки – другое дело. – Я присел у воды, стараясь не подходить вплотную. – Пиявкам гниение на руку. Они питаются продуктами распада – им чем грязнее, тем лучше.

Тарек воткнул палку в ил у берега. Поворошил, поднял. На тёмном дереве блестели чёрные, маслянистые тела, четыре пиявки, прилипшие к палке, каждая длиной в указательный палец, жирные, с набрякшими сегментами.

– Есть, – сказал он.

– Ещё.

Он перешёл к другому краю заводи и ворошил дно второй палкой. Пиявки поднимались из ила десятками. Вода закишела ими – чёрные, буро‑зелёные, одни крупные, как мизинец, другие мелкие, нитевидные. Тарек снимал их с палки и бросал в горшок с водой, который я держал наготове, и каждый раз, когда скользкое тело шлёпалось в воду, я считал.

Пятнадцать минут. Двадцать шесть живых пиявок в горшке – больше, чем я рассчитывал. Каждая – это полторы‑две капли гирудина после доения, а двадцать шесть особей – это тридцать‑сорок миллилитров чистого антикоагулянта, хватит на семерых, может, на восьмерых пациентов, если экономить.

Я закрыл горшок куском кожи и затянул жилой. Тарек вымыл руки в ручейке, стекавшем в заводь сверху, и вытер о штаны.

– Хватит?

– Хватит. Идём.

Мы обогнули заводь с другой стороны, чтобы выйти на тропу, и я увидел то, чего здесь не было ещё две недели назад.

На берегу, в полуметре от воды, на участке размокшей земли, росло растение. Толстые мясистые листья с серебристым отливом, стебли жёсткие, невысокие, с бурыми прожилками, пронизывающими каждый лист, как карта рек на пергаменте. Запах мяты и горячего железа ударил мне в нос так резко, что я отшатнулся.

Серебристая трава – та самая, что росла только над больными участками Кровяных Жил в деформированной зоне у скрюченного бука, где земля была горячей и деревья закручивались спиралью. Эндемик, привязанный к воспалённой Жиле, как мох привязан к определённому минералу.

И она появилась здесь, у болотца, потому что Мор дошёл до этого места. Жила под нами была заражена, земля тёплая и лес в ответ вырастил собственное лекарство.

Иммунная реакция экосистемы. Как жар у человека: организм поднимает температуру, чтобы убить инфекцию, а заодно мобилизует все ресурсы, включая те, которые в здоровом состоянии спят. Серебристая трава была ресурсом, который этот мир мобилизовал в ответ на болезнь. Наро знал об этом четырнадцать лет назад: он ходил к больным Жилам, собирал траву и вводил её экстракт обратно в землю, усиливая иммунный ответ, замедляя заражение.

Лес болел и лечил себя сам. Я мог только помочь.

Достал нож и срезал всё, что нашёл – шесть стеблей, плотных и тяжёлых, с мясистыми листьями, полными сока. Достаточно для двух‑трёх порций экстракта. Завернул в тряпку и убрал в мешок.

– Тарек, сколько у нас осталось?

Он посмотрел на небо через прореху в кронах.

– Сорок минут, может, сорок пять. Обратно надо быстрее – мы тут задержались.

– Идём.

Мы двинулись по тропе обратно, и Тарек шёл быстрее, чем по пути сюда, срезая углы, перепрыгивая через лозы, которые не стоило рубить обломком ножа. Я старался не отставать, стиснув зубы. Ноги, смазанные «Чёрным Щитом» перед выходом, держались, но правая стопа пульсировала, и я знал, что к вечеру волдыри вернутся.

На подходе к Сломанному ручью Тарек остановился. Его правая рука легла на тетиву, пальцы нащупали оперение стрелы.

– Лекарь, – сказал он шёпотом.

Я встал рядом. Он смотрел на северо‑восток, вверх по склону, туда, где редкий лиственный подлесок переходил в просвет между стволами.

Пять или шесть фигур – трудно сказать точнее из‑за деревьев. Медленные, шатающиеся, как ходят люди, которые идут на последних силах. Они двигались в сторону деревни, и расстояние до них было метров четыреста, может, пятьсот.

Я опустил руку на ближайший корень, торчащий из земли. Контур замкнулся, и на долю секунды почувствовал сквозь сеть вибрацию их шагов: тяжёлых, неровных, с характерной аритмией истощения. Несколько пар ног, одна из них волочится, одна совсем лёгкая – скорее всего ребёнок.

– Беженцы, – сказал я.

– Вижу. – Тарек не опустил стрелу. – К деревне идут.

Слова Аскера зазвучали в голове: «Не подходите. Не зовите. Вернитесь и доложите». Я посмотрел на фигуры, потом на Тарека.

– Идём, – сказал я. – Аскер решит.

Тарек кивнул, убрал стрелу и двинулся к деревне. Я бросил последний взгляд на шатающиеся силуэты – мужчина с ребёнком на руках, женщина, согнувшаяся пополам, ещё трое позади и пошёл следом.

…

Мы вернулись за три минуты до срока. Тень от вышки не дотянулась до камня на два пальца, и Аскер, стоявший у ворот со скрещёнными руками, кивнул нам с тем же непроницаемым выражением, с которым провожал.

– Пиявки? – спросил он.

– Двадцать шесть. – Я перехватил горшок удобнее. – И кое‑что ещё. Но сначала: на северо‑востоке, полкилометра, люди – пятеро или шестеро, идут сюда.

Аскер не моргнул, только повернул голову к вышке.

– Дрен!

Хриплый голос сверху:

– Вижу! Шестеро, один несёт дитё! Выйдут к воротам через час, не раньше – еле ползут!

Аскер вернул взгляд ко мне.

– Больные?

– Не знаю, не подходил. Ты велел не подходить.

– Южная стена, – сказал Аскер. – Дагон пусть готовит место. Когда подойдут, разберёмся.

Он повернулся и зашагал к своему дому. Я передал горшок с пиявками Горту, который выскочил из‑за угла, как будто ждал за стеной всё время.

– Осторожно – не трясти, не открывать. Отнеси в дом, поставь на нижнюю полку, в тень. Им нужно шесть часов акклиматизации перед доением.

– А серебристая трава?

– Тоже в дом. На стол, развернуть, не ломать стебли. Я буду через час.

Горт умчался с горшком, прижимая его к груди обеими руками, как драгоценность, и я пошёл к южной стене.