Текст книги "Знахарь. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Павел Шимуро

сообщить о нарушении

Текущая страница: 32 (всего у книги 44 страниц)

Глава 4

Четвёртый день.

Я стоял над столом, и три перевёрнутые миски смотрели на меня, как три могильных холмика. Горт сидел на табурете у стены, сцепив руки на коленях. Лучина горела ровно, без треска, так как мальчишка научился обрезать фитиль, и за это ему отдельное спасибо, потому что руки мне сейчас нужны для другого.

– Ну, – Горт подался вперёд. – Смотреть‑то будем?

– Будем.

Я взялся за первую миску, в которой жир. Поднял одним движением и отставил в сторону.

Черепок под ней покрывал ровный бархатный ковёр – серо‑зелёный, с белёсыми краями. Концентрические кольца, как на горшке Наро, только моложе, сочнее. Колония разрослась за четыре дня на всю поверхность, ни одного пустого пятна. Я наклонился, потянул носом – чистый грибной запах, густой, земляной. Никакой гнили, никакой кислоты. Здоровая колония на идеальной среде.

– Жир ей подходит, – сказал я. – Можно выращивать сколько угодно, была бы посуда и сало.

Горт кивнул, записывая на коре. Палочка скрипела по волокнам.

Вторая миска с мясом. Я снял её медленнее.

Кусок потемнел по краям, подсох, покрылся бурой плёнкой, но вот центр, тот участок, где четыре дня назад я положил фрагмент колонии, выглядел иначе. Ткань сохранила розоватый оттенок – не свежий, но и не гнилой. Волокна держались, не расползались под пальцем. И запах… слабый. Кисловатый, но терпимый.

– А теперь контроль.

Контрольный кусок стоял отдельно, у дальнего края стола, под четвёртой миской. Я снял её, и Горт дёрнулся назад.

– Фу‑у‑у! Тьфу, Лекарь, ну и дрянь!

Серо‑зелёная каша. Ткань расползлась в слизь, пузырьки газа лопались на поверхности, и вонь ударила в ноздри с такой силой, что глаза заслезились. Гниение шло полным ходом, бактерии сожрали мясо за четыре дня, превратив его в зловонную жижу.

Я накрыл обратно и поставил рядом с опытным образцом.

– Видишь разницу?

Горт зажимал нос двумя пальцами, но глазами стрелял между мисками.

– Ну… тот, что с плесенью, не сгнил‑то.

– Не совсем. Он тоже портится, но в разы медленнее. Плесень выделяет вещество, которое убивает тех, кто вызывает гниение – мелких тварей, которых глазом не увидишь.

– Тварей? В мясе?

– Везде – в мясе, в воде, на руках. Они есть всегда, просто мы их не видим. Когда их много и они сильные, начинается гниение или болезнь.

Горт смотрел на черепок с плесенью. Палочка замерла над корой.

– И эта зелёная дрянь их убивает?

– Замедляет. Может, убивает. Мы пока не знаем наверняка.

Третья миска со мхом. Я снял её и придвинул лучину ближе.

Здесь картина другая. Плесень попыталась закрепиться на живой ткани мха и не смогла. Грибок скукожился по краям черепка тонким полумёртвым ободком, а мох в центре стоял нетронутый, чуть подвявший от четырёх дней без света, но живой. На его поверхности блестела тонкая плёнка – защитная слизь, которую ризоиды выделяют при контакте с чужеродной средой.

Мох победил.

– Мох не пускает, – сказал Горт. – Ну и правильно, зачем ему плесень‑то?

– Именно. Мох вырабатывает свой яд против грибков – тот самый, который останавливает кровь и обеззараживает рану. Но это значит одну важную вещь.

Я достал одиннадцатый черепок.

– Мох и плесень нельзя применять одновременно. Мох убьёт плесень, и лекарство не подействует. Плесень подавит мох, и рана продолжит кровоточить. Они враги.

– И чё тогда?

– По очереди. Сначала плесень, чтобы убить заразу. Потом, когда инфекция отступит – мох, чтобы залатать дыры. Как на войне: сперва лучники бьют на расстоянии, потом копейщики добивают тех, кто остался.

Горт медленно записывал. Губы шевелились, проговаривая каждое слово.

– Так работает? – спросил он, не поднимая головы. – Ну, от Мора‑то?

Я сел на табурет. Посмотрел на стол: три черепка, три результата, три ответа. Жир – среда для роста. Мясо – подтверждение эффекта. Мох – ограничение.

– На мясе работает. На человеке – не знаю. Между этими двумя словами, Горт, может лежать целая жизнь. И не одна.

Мальчишка поднял глаза.

– Но ты ж найдёшь способ. Ты ж Лекарь.

– Я найду способ попробовать. А дальше либо повезёт, либо нет.

Он хмыкнул, убрал кору за пазуху. За последние недели привык к тому, что я не обещаю чудес – ценное качество для ученика.

Я вернулся к опытному черепку с жиром, колония покрывала его ровным слоем. Под ней, в углублениях обожжённой глины, скопилась жидкость – мутноватая, желтовато‑серая, с тонким грибным запахом. Бульон. Сырой фильтрат, который грибок выделил в среду за четыре дня роста.

Я взял чистую склянку – самую маленькую из тех, что остались от Наро, размером с два моих пальца. Тонким краем ножа отделил край колонии от черепка, наклонил. Жидкость стекала медленно, по капле. Скребок, наклон, ещё капля. Ещё.

На дне склянки набралось меньше чайной ложки.

– И это всё? – Горт вытянул шею.

– Это начало. Концентрация неизвестна, чистота нулевая, дозировка – пальцем в небо. Но это первый бульон, в котором есть то вещество, которое не дало мясу сгнить.

Я закрыл склянку пробкой из скрученной ткани. Поставил на полку отдельно от остальных. Рядом положил черепок с пометкой: «Бульон № 1. День 4. Среда – жир. Объём 5 мл».

Дальше – второй эксперимент. Я разрезал свежий кусок оленины, который Горт принёс вчера из общего запаса, на два равных куска. На первый капнул бульон – одну каплю, не больше. Второй оставил чистым. Оба накрыл мисками.

– Три дня, – сказал я. – Не трогать.

– Знаю, знаю, – Горт поднял ладони.

Плесень с жирового черепка я пересадил. Соскрёб край колонии – самый плотный, живой, с белыми кончиками гиф, и перенёс на свежий черепок, густо смазанный оленьим жиром. Накрыл миской и поставил в тёмный угол, где температура ровная.

Горшок Наро я не трогал. Горшок Наро – некая маточная культура. Страховка. Если мои пересадки погибнут, можно начать заново. Разменивать его нельзя.

│Эксперимент «Плесень Наро». Фаза 1: завершена. Бактериостатическая активность подтверждена. Фаза 2: экстракция сырого фильтрата. Объём: 5 мл. Тест на свежей органике: запущен. Срок: 72 часа│

Двенадцатый черепок встал на полку. Стена росла.

…

Полдень застал нас на тропе к ручью.

Я выбрал верхний перекат. Не тот участок, куда мы ходили с Тареком проверять водопой, а выше по течению, где русло сужалось между двумя валунами и вода неслась быстрее. Именно сюда за последнюю неделю сместились птицы – мелкие, серо‑бурые, похожие на трясогузок с непомерно длинными хвостами. Они сидели на камнях у самой кромки и макали клювы в поток, штук двенадцать.

– Видишь? – я указал Горту на ближний камень. Птица дёрнула головой, покосилась на нас и продолжила пить.

– Ну, птички. И чё?

– Там, где пьют птицы – безопасно. Где перестали пить становится опасно. Зверьё чувствует заразу в воде раньше, чем мы – запомни это. Если когда‑нибудь подойдёшь к ручью и не увидишь ни одной живой твари, то разворачивайся и беги.

Горт достал кору и палочку. Я ждал, пока он допишет, потом стянул сапоги.

Камни на берегу были мокрыми от брызг. Ступил в воду, и ледяной ожог прошёл от ступней до коленей. Дыхание перехватило. Дно каменистое, плоские плиты покрыты бурым налётом водорослей, между ними торчали округлые булыжники размером с кулак. Течение давило на голени, тянуло вперёд.

Закатал рукава и нагнулся к первому камню, обхватил пальцами край, перевернул. Снизу – тёмный грунт, мелкие рачки брызнули в стороны. Пиявки нет.

Второй камень. Ничего.

Я потянул третий на себя, провернул. На гладкой нижней стороне, ближе к центру, к камню прилипло что‑то чёрное, блестящее, продолговатое, длиной с мизинец. Гладкая кожа без единого волоска, сегментированное тело, на переднем конце – присоска, плотно прижатая к поверхности.

– Горт. Склянку.

Мальчишка подошёл к кромке, не заходя в воду, протянул глиняную склянку с широким горлом. Внутри плескалась речная вода, набранная выше по течению.

Я подвёл нож под край присоски аккуратно, не нажимая на тело. Пиявка дёрнулась, сжалась в комок, и присоска отошла от камня с тихим чмоком. Подставил ладонь, и тварь упала в неё – скользкая, прохладная, тяжелее, чем ожидал. Мышечное тело, набитое кровью предыдущей жертвы.

Опустил в склянку. Пиявка развернулась в воде, проплыла круг по стенке и замерла у дна.

– Фу‑у, – Горт скривился. – И это лекарство?

– Не она сама – её слюна. Когда пиявка присасывается, она впрыскивает вещество, от которого кровь перестаёт сворачиваться. Течёт свободно, не густеет, не встаёт комками.

– И зачем ей такое?

– Чтобы пить. Если кровь свернётся у неё во рту, она подавится, вот и придумала хитрость – сначала плюнуть в ранку, а потом пить, сколько влезет.

Горт хмыкнул. Отвращение на его лице боролось с интересом, и интерес побеждал.

– А причём тут Мор?

– Мор забивает сосуды. Кровь сворачивается прямо внутри жил, образуются сгустки, закупоривают путь. Пальцы синеют, потому что кровь до них не доходит. Если пиявочная слюна растворяет сгустки…

Я не стал договаривать. Горт и сам сложил.

– А откуда ты знаешь, что Мор забивает сосуды? Ты ж его не видал.

Я выпрямился. Вода бурлила вокруг коленей, пальцы на ногах уже не чувствовали дна.

– Наро описывал. Синие пальцы, кровь комками при кашле. Когда кровь не проходит по сосудам, ткани за закупоркой умирают. Кожа синеет, потом чернеет. Видел, как у Дрена‑старшего пальцы были? До того, как Наро его лечил?

– Ну, бабка Кирена рассказывала. Говорит, чёрные были, как угли.

– Вот. Та же история. Только Мор делает это со всем телом сразу.

Горт замолчал. Я вернулся к камням.

Четвертый камень оказался пуст, а вот под пятым нашёл ещё две мелкие пиявки, длиной в полногтя – слишком мелкие, слюны с них не наберёшь. Я вернул камень на место.

Шестой, седьмой, восьмой – ничего. Руки покраснели, кончики пальцев побелели. Вода забирала тепло с жадностью голодного зверя, просачивалась в суставы, сковывала кисти. Я разжимал и сжимал кулаки каждые тридцать секунд, чтобы не потерять чувствительность.

Девятый камень. Крупная, с указательный палец. Жирная, тёмно‑коричневая. Присосалась к самому краю, где грунт и камень смыкались. Я отделил её ножом, опустил в склянку.

Десятый – пусто. Одиннадцатый – ещё одна, средняя.

Я сдвигался вверх по течению, переступая с камня на камень. Ноги скользили на водорослях, и дважды едва не упал, хватаясь за валун. Горт шёл по берегу параллельно мне, подавая склянки, когда я подзывал.

Двенадцатый камень – две штуки, обе нормального размера. Тринадцатый – одна, крупная, тёмная, вялая. Сытая. Четырнадцатый, пятнадцатый – пусто. Шестнадцатый – одна, но юркая – соскользнула с пальцев обратно в воду. Я выругался, нагнулся, поймал.

К концу второго часа в склянке плавали восемь пиявок. Они свивались в клубки, расплетались, скользили по стенкам. Вода в склянке потемнела от слизи.

Я выбрался на берег. Сел на валун, сунул руки под мышки. Пальцы не гнулись – бордовые, в белых пятнах на костяшках. Минуту просто сидел, ожидая, пока кровь вернётся.

Месяц назад от двух часов в ледяной воде меня бы колотило так, что зубы стучали бы. Сейчас вполне терпимо – неприятно, но без дрожи. Тело держало тепло иначе, будто внутри работал слабый, но упрямый нагреватель. Четырнадцать процентов первого Круга – почти ничего по меркам этого мира, меньше, чем у здешнего подростка. Но для бывшего хроника с больным сердцем – разница колоссальная.

– Лекарь, – Горт стоял рядом, вертя склянку в руках. – А сколько их надо‑то?

– Не знаю ещё. Для начала хватит. Главное, сохранить их живыми.

Дома я устроил пиявок в широкую глиняную миску. На дно положил три плоских камня из ручья, залил свежей водой. Накрыл тряпкой, обвязал бечёвкой, поставил в тень у восточной стены, где прохладнее.

Горт наблюдал.

– Чем кормить‑то будешь?

– Ничем. Сытая пиявка не присасывается, а мне нужно, чтобы они были голодными. Голодная пиявка кусает и выделяет слюну. Воду менять раз в два дня – чистую, из верхнего переката. Не из колодца.

– Чего так?

– Ручейная привычнее. В колодезной могут сдохнуть.

Я не стал говорить настоящую причину. Колодец со вчерашнего дня на «оранжевом» статусе – следы железа в воде. Пиявки, может, и выжили бы, но рисковать единственным запасом антикоагулянта я не собирался.

Горт записал на коре: «Пиявки, 8 шт. Вода – ручей верхний. Менять каждые 2 дня. Не кормить».

– Ещё вопрос, – он поднял палочку. – Ежели их не кормить, когда они помрут‑то?

– Пиявка выдерживает голод до полугода, если хорошо поела. Эти сытые, я видел, они набиты кровью – месяц протянут.

– Полгода без жратвы? – Горт уставился на миску с уважением, которого минуту назад в нём не было. – Ну и зверюга.

– Зверюга, – согласился я.

Теперь задача – извлечь слюну. В прошлой жизни пиявок просто прикладывали к коже, и они сами впрыскивали гирудин в место укуса. Просто и элегантно, но одноразово. Одна пиявка – одна доза. Восемь пиявок – восемь доз. Если Мор накроет деревню в сорок семь человек, этого не хватит даже на лечение одного больного.

Мне нужен запас вещества. Способ собрать слюну, не убивая пиявку, чтобы она могла восстановиться и выделить ещё.

Эту задачу я оставил на завтра. День и так был длинным.

…

Вечер пришёл тихо.

Горт ушёл к Алли, так как Бран попросил его посидеть с женой, пока сам чинил крышу. Дрен стучал молотком у южной стены. Тарек на вышке. Кирена у себя. Деревня затихала, и в этой тишине мне наконец дышалось свободно.

Два дня без культивации. Тело отдохнуло, каналы восстановились. Тупая боль в плечах, оставшаяся после зонда, ушла полностью, и на её место пришло лёгкое покалывание – каналы были пусты и ждали.

Я сел у восточной стены дома, где корни ясеня выходили из‑под фундамента. Толстые, серо‑коричневые, покрытые лишайником. Знал каждый изгиб, каждую трещину в коре. Это место стало моей лабораторией так же, как стол с мисками.

Прижал руки к корням. Контакт мгновенный: поток хлынул в ладони – знакомый, ровный, тёплый. Земля – руки – плечи – сплетение – обратно. Замкнутый круг, который я нащупал месяц назад и с тех пор повторял каждый вечер. Водоворот в солнечном сплетении уплотнился, закрутился привычным узлом.

Всё как обычно. Но «как обычно» – это потолок, а потолок – это стена.

Пассивное слушание земли я освоил. Активный зонд слишком дорогой – два дня отката за минуту информации. Нужен промежуточный метод – не бить потоком в корни, а работать внутри себя. Расширять каналы, которые до сих пор пропускали поток, как тонкая трубка воду.

Я вспомнил! Баллонная ангиопластика. Катетер с надувным баллоном вводится в суженную артерию. Баллон раздувается. Стенки сосуда расширяются. Просвет восстанавливается.

Изменил ритм дыхания. Вместо ровного, глубокого цикла, импульсный.

Вдох через нос. Четыре секунды. На вдохе я сжимал поток в сплетении, стягивал его в точку, как кулак. Водоворот уплотнялся, и давление в центре росло. Я чувствовал его физически, тугой комок тепла под рёбрами.

Задержка. Две секунды. Давление нарастало. Стенки каналов в плечах ощущались, как узкие трубки, через которые пытаешься протолкнуть слишком много жидкости.

Выдох через рот. Шесть секунд. На выдохе я разжимал кулак, и сжатый поток ударял по стенкам каналов изнутри. Не мягко, не постепенно – ударом. Волна давления проходила от сплетения к плечам и возвращалась обратно, и каждый проход расширял просвет на долю миллиметра.

Первый удар. Каналы отозвались тупой, ноющей болью в обоих плечах – не острой, терпимой, но ощутимой.

Второй. Третий. Боль росла, и я почувствовал, как мышцы вокруг лопаток напряглись рефлекторно, пытаясь защитить тело от того, что оно воспринимало как травму.

Четвёртый. Пятый. Ничего нового. Стенки каналов упруго сопротивлялись, как резина.

Шестой удар, и в правом плече что‑то сдвинулось.

Ощущение, будто продавилась пробка в бутылке: мгновенное сопротивление, а потом свобода. Поток хлынул через правый канал шире, мощнее, и плечо обдало жаром. Горячая волна прокатилась от ключицы до локтя и ушла обратно к сплетению.

Я перенёс фокус на левое плечо – здесь канал был уже, это знал давно. Левый всегда отставал.

Седьмой удар. Восьмой. Девятый. Левый канал сопротивлялся упрямее. Боль стала острее, и на десятом ударе я почувствовал пульсацию в виске, словно тело протестовало.

Одиннадцатый. Двенадцатый. Я держал ритм, не сбиваясь. Вдох – сжатие – задержка – выдох – удар. Механически, как хирург, повторяющий одно и то же движение сотни раз.

Тринадцатый.

Четырнадцатый и левое плечо обдало теплом. Та же пробка, тот же мгновенный прорыв. Поток выровнялся, оба канала пропускали одинаково, и водоворот в сплетении из тугого узелка развернулся в воронку. Шире, глубже. Размером с кулак.

Контур изменился, я чувствовал это всем телом. Поток быстрее, объёмнее. Кровь в висках пульсировала в такт, и каждый удар сердца отзывался не только в груди, а по всему маршруту от ладоней до позвоночника. Раньше я слышал сердцебиение ушами, а сейчас ощущал его изнутри потока, как рыба ощущает течение реки.

Я оторвал руки от корня.

Контур не рвался.

Поток продолжал циркулировать на собственной инерции, на той энергии, которую тело успело накопить за время контакта.

Я считал про себя.

Шестьдесят. Сто. Сто двадцать. Поток не слабел. Сто пятьдесят. Контур работал ровно, без провалов. Двести. Двести двадцать. На двухсотой секунде я перестал считать и просто сидел с закрытыми глазами, ощущая, как внутри меня крутится тёплое колесо.

Оно замедлилось на третьей минуте, ослабло на третьей двадцатой. Дрогнуло, запнулось на третьей тридцатой.

Три минуты сорок секунд.

Новый рекорд.

│Культивация. Техника «Импульсное расширение каналов». Метод: сжатие‑расширение потока в ритме дыхания (4−2–6). Побочные эффекты: тупая боль, жар в плечевом поясе. Результат: пропускная способность каналов +18 %. Прогресс: Резонанс Витальной Сети – 8 % (+3). Порог 1‑го Круга Крови: 15 % (+1). Автономность контура: 3 мин 40 сек (+39 сек)│

Я открыл глаза.

Вечерний воздух остывал, и от земли тянуло сыростью. Деревья вокруг стояли тёмными силуэтами на фоне угасающего неба. Тарек на вышке поворачивал голову из стороны в сторону, как маятник. Молоток Дрена замолчал.

Я встал. Ноги чуть подрагивали. Тело, привыкшее к одному объёму потока, перестраивалось под новый. Мышцы ещё не понимали, что каналы стали шире, и реагировали на незнакомую нагрузку мелким тремором.

Тепло не уходило. Обычно после разрыва контакта с землёй тело остывало за пару минут. Сейчас жар в плечах и груди держался, медленно рассеиваясь. Я поднял руки, посмотрел на предплечья.

Вены набухли – не критично, не как при физической нагрузке, но заметно. Толстые синие шнуры проступали под кожей отчётливее, чем обычно. И в вечерних сумерках, в голубом свете кристалла, который сочился из окна, мне показалось, что оттенок кожи над венами изменился – не синий, а красноватый – тёплый, бурый, едва различимый, будто кровь под кожей стала гуще и темнее.

Или не показалось.

Я сжал кулак. Вены натянулись, и красноватый отлив проступил яснее. На секунду, на две, прежде чем кровь отхлынула и всё вернулось к обычному цвету.

Кровь менялась.

Четырнадцать процентов – это нуль по меркам этого мира. Но внутри этого нуля что‑то сдвинулось – кровь начала густеть сама по себе, в ответ на поток, который каждый вечер прокачивался через каналы, как река через русло.

Первый физический признак культивации. Не ощущение, не цифра в голове – видимое изменение тела.

Я опустил руки. Постоял ещё минуту, слушая, как тепло уходит из плеч и возвращается в привычные границы, потом зашёл в дом.

На столе стояли миски с экспериментом. На полке склянка с бульоном. У стены миска с пиявками. На кроне горшка голубел кристалл‑симбиот, и в его свете Тысячелистник тянул тонкие листья к потолку. Левый побег выпустил зачаток нового листа – крошечный, свёрнутый в трубочку. Через неделю появится ещё шесть дней жизни.

Я сел за стол и достал черепок – тринадцатый.

«Импульсное расширение. Ритм 4−2–6. Фокус: плечевые каналы. Пробило оба. Автономность 3:40. Вены: красноватый оттенок. Кровь густеет. Порог 15 %».

Положил черепок на полку. Тринадцать записей, вытянувшихся в ряд.

Потом я долго сидел в темноте, слушая звуки засыпающей деревни.

Колодец отравлен. Мор идёт. Плесень растёт. Пиявки ждут. И пока всё это крутилось в голове, за стеной звучала колыбельная, и мне этого хватило, чтобы закрыть глаза и уснуть.

Глава 5

Обрезок оленьей кожи я выторговал у Кирены два дня назад за горшочек мази. Она долго вертела его в руках, принюхивалась, мазнула по тыльной стороне ладони, посмотрела, как плёнка схватилась за полминуты, и молча протянула кусок выделанной шкуры размером с ладонь. Не лучший обмен в её жизни, но и не худший.

Сейчас этот кусок лежал передо мной на столе, рядом со склянкой, миской тёплой воды и плошкой с застывшей оленьей кровью. Последнее, что осталось от оленя‑приманки – бурая лепёшка на дне глиняной посудины, собранная Гортом из амбара, где разделывали тушу.

Горт сидел на своём привычном месте у стены, кора и палочка наготове. Он уже не спрашивал, зачем я раскладываю вещи в определённом порядке, а лишь молча наблюдал.

Я взял склянку, самую широкогорлую из тех, что остались от Наро. Диаметр горла в три пальца. Натянул кожу сверху, как барабанную мембрану. Бечёвка обхватила горловину двумя витками, затянул узел и проверил натяжение, надавив пальцем по центру. Кожа прогнулась, но не провисла – упругая, тонкая, но плотная. Выделка у Кирены грубоватая, поры крупнее, чем хотелось бы. В идеале – мочевой пузырь, но олень в деревне остался один, и вскрывать его ради пузыря никто не даст.

Обойдёмся тем, что есть.

Ножом размазал по мембране тонкий слой крови. Она подтаяла от тепла рук, стала вязкой, липкой, с тяжёлым железистым запахом. Бурая плёнка легла на кожу неровно, гуще к центру, тоньше к краям. Сойдёт.

– Чего делаешь‑то? – Горт вытянул шею.

– Ловушку.

Я поставил склянку в миску с водой – вода тёплая, не горячая. Проверил локтем – привычка из прошлой жизни, которую вбили на педиатрии, когда учили разводить смеси для грудничков. Тридцать пять, максимум тридцать семь. Кожа ощущает «чуть теплее тела», значит, в нужном диапазоне.

– Ловушку на кого?

– На пиявку.

Горт покосился на миску у восточной стены, где под тряпкой сидели восемь чёрных тварей.

– Так они ж и так наши. Чего их ловить‑то?

– Мне не пиявка нужна. Мне нужно то, что она выплёвывает, когда кусает.

Я подошёл к миске и развязал тряпку. Пиявки лежали клубком на дне, в мутноватой воде, почти неподвижные. Одна медленно ползла по стенке, оставляя за собой блестящий след слизи.

Выбрал самую крупную. Подцепил ножом под передний конец, она дёрнулась, свернулась кольцом, но я подставил ладонь и мягко стряхнул. Тяжёлая, скользкая, мышечная. Она извивалась на коже, ощупывая присоской подушечку моего пальца.

– Не‑не‑не, – я перенёс её на мембрану. – Не меня. Вот сюда.

Пиявка замерла. Легла плоско, прижавшись к кожаной поверхности. Головной конец приподнялся, качнулся влево, вправо. Ноздрей у неё нет, но хеморецепторы на переднем конце тела работают не хуже собачьего носа. Кровь. Тепло. Запах живого.

Секунда. Две. Пять. Я задержал дыхание.

Пиявка двинулась медленно, волнообразно, стягивая тело в гармошку и распрямляя. Доползла до центра мембраны, где кровь гуще. Замерла снова.

Присоска раскрылась.

Я видел это вблизи, в ладони от глаз. Передний конец расправился, как крошечный цветок, обнажая три челюсти – маленькие, хитиновые, расположенные буквой «Y». Они прижались к коже, и пиявка начала сокращаться ритмично, глотательными волнами, от головы к хвосту.

Она думала, что пьёт.

На деле через поры выделанной кожи проходило немного жидкости в обоих направлениях. Кровь внутрь пиявки. Слюна выходила наружу, сквозь мембрану, вниз, в склянку.

– Сидит, – прошептал Горт. – Ишь, присосалась.

– Тихо. Не двигайся.

Я отошёл на шаг. Пиявка продолжала работать мерно, спокойно. Склянка стояла в тёплой воде, и через стеклянно‑прозрачные стенки глины я ничего не видел. Результат будет только когда сниму мембрану.

Двадцать минут.

Считал про себя, привалившись к стене. Горт скрипел палочкой по коре, записывая. Пиявка сидела. Утро было прохладным, воздух пах сыростью и дымом от очага Кирены.

На восемнадцатой минуте пиявка начала вяло двигать хвостовым концом – насытилась или устала. Я подвёл лезвие ножа под край присоски плоско, не нажимая на тело, и мягко отделил. Присоска отошла с коротким влажным звуком. На мембране осталось три крошечных надреза, расположенных звездой.

Пиявка свернулась в кольцо у меня на ладони. Я опустил её обратно в миску с речной водой.

– Давай склянку.

Снял мембрану. Кожа пропиталась насквозь, побурела, размякла. Заглянул внутрь.

На дне тонкая плёнка жидкости. Мутноватая, чуть желтоватая. Меньше капли. Я наклонил склянку и жидкость скользнула по стенке, собралась в лужицу. Пахло слабо, чем‑то органическим, но не кровью.

– И чего? – Горт подошёл. – Получилось?

– Пока не знаю. Вижу жидкость. Много ли в ней того, что мне нужно, проверю позже.

– А как проверишь?

– Капну на каплю крови. Если кровь перестанет сворачиваться, то значит, вещество есть.

Горт нахмурился, посмотрел в склянку, потом на миску с пиявками.

– То есть ты ей подсунул ненастоящую шкуру, она поверила, плюнула, и плевок стёк вниз?

– Примерно так.

– Ха! – он хлопнул себя по колену. – Ловко! Это ж как с силками на Прыгуна – приманку кладёшь, он суётся, а верёвка его хвать!

Сравнение грубоватое, но верное. Я кивнул.

Вторая пиявка. Новый кусок кожи, ибо прежний размок и не годился. Я натянул свежий обрезок, нанёс кровь, подогрел воду в миске (она успела остыть). Выбрал пиявку поменьше, положил на мембрану.

Эта оказалась нервной – ползала кругами три минуты, не присасываясь. Я чуть подвинул склянку, чтобы мембрана оказалась ближе к свету лучины.

Присосалась. Двадцать две минуты.

Третья пиявка оказалась спокойной – села за тридцать секунд и сидела двадцать пять минут. Четвёртая была дюже юркой – та самая, что вчера пыталась удрать. Пришлось придерживать пальцем край мембраны, пока она не угомонилась.

К полудню четыре пиявки отработали. Четыре ждали в миске. В склянке, на которую я последовательно собирал жидкость, набралось около двух миллилитров – мутноватая субстанция с лёгким запахом. Я закрыл пробкой и поставил на полку отдельно.

Горт записывал всё. Палочка летала по коре.

– Лекарь, а сколько этого плевка надо‑то на одного человека?

– Не знаю ещё. Придётся считать. Но пиявки через три‑четыре дня проголодаются и дадут ещё. И ещё. Пока живы – дают.

– А ежели подохнут?

– Тогда идём ловить новых, но эти выносливые. Полгода без еды держатся.

Горт покачал головой.

– Полгода. Мне бы так.

Я взял четырнадцатый черепок. Нацарапал: «Мембранная экстракция. Материал: кожа выделанная, тонкая. Среда: кровь олен. + вода 35°. Выход: ~0.5 мл / пиявка / сеанс. Время: 20–25 мин. Цикл восстановления: 3–4 дня. Не убивать. Не перегревать воду. Менять мембрану после 2 пиявок».

Четырнадцатая запись. Стена черепков росла.

Горт убирал со стола, мыл миски дождевой водой, протирал поверхность. Я стоял у полки и смотрел на склянку с бульоном плесени, склянку с пиявочной слюной, ряд черепков с записями. Два оружия против одного врага. Плесень – убить инфекцию. Слюна – разбить тромбы.

Оба сырые. Оба непроверенные. Оба в количествах, которых хватит, может быть, на одного человека. В деревне их же сорок семь.

Я закрыл глаза и потёр переносицу.

Достаточно. Следующий шаг – тест на крови, но это вечером. Сейчас есть дела поважнее.

Я вымыл руки. Не у колодца.

…

Бочка с дождевой водой стояла между амбаром и мастерской Кирены. Я поливал руки из ковша, когда за спиной скрипнул гравий.

Аскер стоял в трёх шагах. Руки сложены на груди, лысая голова блестела в полуденном свете, и шрам на левой щеке казался белее обычного. Он не окликнул, не поздоровался – просто стоял и смотрел, как я мою руки.

Стряхнул воду с пальцев. Ждал.

– Третий день, Лекарь.

Голос ровный, негромкий. Аскер не повышал тон без нужды. Это было одним из первых, что я о нём понял – человек, который кричит редко, пугает сильнее крикуна.

Я повернулся к нему.

– Третий день ты воду из колодца не берёшь, – он кивнул на бочку. – Горт таскает с ручья. Ты моешься тут. Чай варишь на ручьёвой. Думаешь, я слепой?

Не вопрос, а наблюдение. Как засечки на коре Обугленного Корня, где Аскер отмечал запасы, долги и дни. Он считал всё – мешки с зерном, связки шкур, вёдра воды. И кто откуда эту воду берёт.

– Не слепой, – я вытер руки о штанину. – Два дня назад попробовал воду из колодца. Привкус металла слабый, почти незаметный.

– Ну.

– Раньше его не было.

Аскер не моргнул. Лицо осталось каменным, но я видел, как побелел шрам, зубы стиснулись под кожей. Мышца на виске дёрнулась.

– Говори яснее.

– Колодец глубокий, но грунт не монолит – в нём трещины, поры, промоины. Верхняя вода связана с глубокой. Если поверхностная портится, глубокая тоже портится. Медленнее, но портится.

– Портится от чего?

– От того, что движется с востока.

Аскер смотрел мне в глаза прямо, не мигая. Глаза умные, холодные, и в них не было страха – был расчёт. Он прикидывал, взвешивал, складывал в голове цифры так же, как на коре Обугленного Корня.

– Сколько?

– Десять дней. Может, четырнадцать. Потом пить из колодца станет опасно.

Молчание. Аскер повернул голову к колодцу, двадцать шагов, новая верёвка, ворот, который Дрен менял позавчера. За колодцем дома, дым из трубы Кирены, крыша Брана с латкой из свежей коры. Дети возились у амбара, и один из них, мальчишка Илки, нёс ведро от колодца, расплёскивая на каждом шагу.

Аскер проследил за ведром. Повернулся обратно.

– Ручей?

– Верхний перекат. Выше по течению, где вода быстрее и холоднее. Птицы пьют, мелкие звери ходят к водопою. Пока чисто.

– Пока.

– Пока, – повторил я. – Ручей тоже питается от грунтовых вод, но там слои другие, они промываются быстрым течением. Запас времени больше, чем у колодца – месяц‑два.

– А потом?

– Потом будем искать другой источник или кипятить – кипячение убивает большинство заразы, если она бактериальная.

Аскер поджал губу. Слово «бактериальная» прошло мимо него, и он не стал переспрашивать. Не потому, что не понял, а потому что ему было плевать на названия. Его интересовал только ответ на один вопрос: что делать.

– Два человека, – сказал я. – Два раза в день, по четыре ведра с верхнего переката. На питьё и готовку хватит. На мытьё и стирку – нет, пользуйтесь дождевой из бочек. Кто‑то должен наполнять бочки из ручья, если дождя нет.

Аскер кивнул коротко, без обсуждения.

– Людям скажем, что колодезная горчит от дождей. Осень и известняк размывает, вода идёт с привкусом. Бывало и раньше, лет десять назад, при мне. Промоет и снова будем пить.