Текст книги "Знахарь. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Павел Шимуро

сообщить о нарушении

Текущая страница: 35 (всего у книги 44 страниц)

– Варган – мудрый человек.

– Не‑а, – Тарек усмехнулся. – Он так не считает. Говорит, что просто давно живёт и много видел. А мудрость – это для тех, кто книжки читает.

Я рассмеялся. Тарек улыбнулся тоже, впервые за весь день.

– Спи, – сказал он. – Я покараулю. Следы оленей за холмом свежие – два‑три дня, надо будет утром проверить.

– Точно?

– Помёт тёмный, ещё не рассыпался. Трава примята, не распрямилась. И вот, – он достал из кармана что‑то мелкое, показал на ладони. В свете углей я различил клок шерсти, зацепившийся за сучок – бурый, мягкий. Линяет, значит, молодой.

– Тебе четырнадцать, – сказал я. – Тебе должно быть четырнадцать, а ты следы читаешь, как книгу.

Тарек убрал шерсть обратно в карман.

– В лесу все или читают, или их читают. Варган так говорит.

Он повернулся боком, подтянул одеяло. Потом, не оборачиваясь, сказал:

– Лекарь.

– Ну?

– Ты вот варишь зелья, шьёшь раны, знаешь, когда вода больная. А в лесу как слепой котёнок – споткнулся раз десять, копьё держишь, как лопату, и ходишь шумно, будто медведь по валежнику.

– Спасибо за откровенность.

– Я к тому, что… – он замялся. – Ежели хочешь, я тебя поучу. Ну, как ходить, как следы читать. Ты мне мазь делаешь и настой – я рассказываю тебе, как в лесу не сдохнуть. Честный обмен.

Я смотрел ему в спину. Узкие плечи, торчащие лопатки, рука на ноже даже во сне. Шёл за мной полдня, подстраиваясь под мой темп, не жалуясь, не торопя.

– Честный обмен, – сказал ему. – Идёт.

Тарек кивнул. Через минуту его дыхание стало ровным.

Я сидел у корней старого ясеня и слушал, как лес дышит вокруг. Остаточный гул контакта с деревом ещё вибрировал в каналах – слабый, затухающий, как послезвучие колокола. Кора за спиной была тёплой.

Лес – не враг и не друг. Лес – это тело. Огромное. Больное на востоке, здоровое здесь. Живое. С собственным пульсом, с собственной кровью, с собственными ранами и рубцами. И я, лекарь, впервые видел его не через окно, не через витальный зонд, не через записи мёртвого предшественника, а изнутри, как хирург, который вскрыл грудную клетку и увидел бьющееся сердце.

Только этому сердцу черт знает сколько лет, и оно бьётся двенадцать раз в минуту. Его корни уходят глубже, чем я могу дотянуться.

Угли догорали. Тарек спал, положив руку на нож. Олени паслись за холмом. Завтра охота.

Я закрыл глаза и впервые за четыре месяца уснул не в своём доме. Только кора старого ясеня за спиной, ночной лес вокруг и глухое, ровное биение чужого сердца, к которому моё, маленькое, потихоньку подстраивало ритм.

Глава 8

Я проснулся от тишины.

Не от резкого звука, а от того, что лес вокруг замолчал – ни шороха, ни потрескивания углей. Даже ветер, шелестевший в кроне ясеня всю ночь, стих.

Серый предрассветный свет сочился через листву. Тарек уже не спал. Его лежбище между корнями пустовало, одеяло свёрнуто в тугой валик, мешок застёгнут.

Я поднял голову. Шея затекла, правое плечо ныло от неудобной позы.

Записка на камне. Нет, конечно, не записка, ведь Тарек писать не умел – три палочки, воткнутые в мох остриями на юго‑запад – его знак: ушёл туда, вернусь.

Оленьи следы за холмом. Он пошёл проверить.

Я сел, размял плечи. Потёр лицо ладонями. Холодный воздух пощипывал кожу, и это было хорошо, ведь прояснило голову.

Ясень стоял надо мной, как стоял триста лет до меня. Кора тёмная, в крупных трещинах, поросших лишайником. Утром он выглядел иначе, чем ночью – меньше тайны, больше масштаба. При дневном свете я видел, как высоко уходит ствол, как ветви расходятся ярусами, и каждый ярус – отдельный мир. Мох, жуки, гнёзда, грибницы. Город в одном дереве.

Я подвинулся ближе к стволу. Расправил ладони, положил на выступающий корень.

Не ради прогресса. Утром прогресс не нужен – утром нужна информация.

Выдох. Второй. Третий. Четвёртый.

Контакт пришёл мягче, чем вчера. Каналы после ночного сеанса были чуть расширены – ещё помнили напор, и поток вошёл в них без сопротивления. Река, а не ручей. Но я не стал раскручивать водоворот на полную – придержал, как прикрывают кран, чтобы напор не сорвал шланг.

Сплетение тёплое, вибрация ровная. Контур замкнулся через сердце, прошёл по позвоночнику, вернулся в землю. Привычный маршрут.

Теперь нужно двигаться вширь.

Я сменил фокус. Вместо того чтобы направлять поток внутрь себя, «распластал» восприятие по поверхности, как прижать ухо к рельсу и слушать, откуда идёт поезд.

Юго‑запад – тёплый, ровный сигнал. Корни переплетались плотной сетью, отклик шёл чистый: здоровая почва, здоровые деревья, влага в нужном количестве. Если бы лес был телом, эта часть – здоровая рука. Работает, снабжается, жалоб нет.

Запад – тише. Сигнал слабел, не потому что болел, а потому что корней становилось меньше. Редколесье. Каменистая почва, неглубокий грунт. Корни мелкие, тонкие, передавали мало. Как считывать пульс через три слоя одежды – технически можно, но толку чуть.

Юго‑восток.

Знакомая тяжесть. Вчера она была далеко, а сегодня ближе – не намного, может, на километр, но я почувствовал разницу. Пульс леса в том направлении «загустел», стал вязким, как кровь, проталкивающаяся через забитый сосуд. Мор двигался медленно, неотступно. Как фронт инфекции, ползущий по ткани.

Я задержал внимание и попробовал оценить скорость – невозможно. Нет масштаба, нет точки отсчёта. Вчера «тяжесть» была где‑то на границе восприятия, сегодня чуть ближе. Километр за ночь? Два? У корневой сети нет линейки.

И тут настала пора юга.

Оленьи следы вели туда – низина, куда ушла дичь. Я потянулся в том направлении, ожидая чего‑то: тепла здоровых корней, тяжести больных.

Ничего.

Не тишина, а тотальная пустота, как ткнуть зондом в стену и не получить отклика. Корни уходили в ту сторону, и я чувствовал, как они тянулись от ясеня к низине, но дальше обрывались.

Слепое пятно.

Я открыл глаза. Руки в глине, пальцы затекли. Спина мокрая. Сколько прошло? Минуты три‑четыре. Автономный контур держал, водоворот работал ровно. Но информация, которую я получил, стоила дороже любого прогресса.

Три зоны. Одна из них чистая, другая больная и третья уже почернела.

Записать не на чем – ни черепка, ни палочки для глины. Я мысленно выстроил схему. Ясень – некий центр. От него, как лучи, расходятся три сектора: зелёный, красный, чёрный.

Олени ушли в чёрный. Бежали от Мора на юг, от больной зоны, и попали в мёртвую. Животные чувствуют заразу, но не чувствуют пустоту. Для них пустота – это «тихо», а «тихо» значит «безопасно». Они ошиблись.

Витальная сеть – не абстракция. Это диагностический инструмент. Лес – мой пациент. Гигантский, живой, с органами, сосудами и болезнями. У него есть здоровые ткани, воспалённые и некротические, через которые сигнал не проходит. Зона ишемии, зона повреждения, зона некроза. Инфаркт миокарда в масштабе леса.

Моё собственное сердце – та же карта. Рубец на задней стенке, живые клетки на границе, мёртвая ткань в центре. Один и тот же принцип, только масштаб другой.

Хруст веток. Я повернул голову.

Тарек выходил из‑за деревьев. Лук за спиной, в руке у него пучок каких‑то стеблей. Шёл быстро, но без тревоги. Лицо сосредоточенное.

– Следы свежие, – сказал он, подойдя. Бросил стебли на камень, сел рядом. – Два оленя точно. Ушли в низину. Помёт мягкий, ещё не подсох – ночь, может, раннее утро.

– В низину, – повторил я.

– Ага. Тропка ихняя чёткая, по склону вниз. Трава примята. Шли спокойно, не бежали.

Я помолчал.

– Тарек, в ту низину лезть не стоит.

Парень посмотрел на меня не удивлённо, скорее выжидающе.

– Там что‑то не так с землёй, – я подбирал слова. – Корни… не отвечают. Будто стена. Может, газ, может, ещё что‑то. Осторожнее.

Тарек не стал переспрашивать – кивнул, как кивал вчера у ручья, когда я сказал, что вода на востоке нечистая.

– Мы ж глянем? Оленей‑то взять надо. Мяса в деревне на неделю, и то ежели не жрать.

– Глянем. Но если что не так, то сразу уходим, без разговоров.

– Ладно.

Он протянул мне стебли. Дикий щавель – мелкий, кислый, с красноватыми жилками. Я пожевал лист. Во рту стянуло от кислоты, но желудок, пустой со вчерашнего вечера, принял подачку с благодарностью.

– Не жуй много, – сказал Тарек. – Живот скрутит.

– Знаю. Щавелевая кислота. Почки не обрадуются.

– Чего?

– Говорю, ты прав. Понемногу.

Мы собрались за десять минут. Тарек погасил угли, присыпал землёй, притоптал. Потом подошёл к ясеню, положил ладонь на кору. Три секунды, губы шевелятся.

– Спасибо, что пустил, – сказал он вслух и обернулся ко мне. – Пошли.

Мы двинулись на юг.

Спуск начался незаметно.

Тропа шла полого, между корнями старых деревьев, и первые минут пятнадцать ничего не менялось – тот же мох, те же серые стволы, тот же рассеянный свет. Тарек двигался впереди, читая следы. Оленьи копыта оставляли чёткие вмятины в мягком грунте – парные полумесяцы, направленные вниз по склону.

Потом ясени закончились.

Я не сразу заметил. Просто стволы стали другими: приземистые, кривые, с чёрной шелушащейся корой, которая отходила пластами, обнажая бурую мякоть. Ни одного знакомого силуэта. Деревья тут росли не вверх, а вширь, расставив толстые ветви горизонтально, и кроны смыкались низко, на высоте трёх‑четырёх метров. Потолок.

Тарек остановился и потрогал кору ближайшего ствола. Понюхал пальцы.

– Не знаю таких, – сказал он тихо. – Варган сюда не водил.

– Далеко ещё?

– До низины? Вон, глянь, – он кивнул вперёд. За деревьями склон обрывался, и дальше земля уходила вниз пологой чашей. – Шагов двести.

Лишайники на стволах были не зелёными – серовато‑жёлтые, с мучнистой текстурой. Я провёл пальцем и порошок осыпался, оставив на коже меловой след. Грибы на корнях крупные, бледные, похожие на ладони. Я наклонился, понюхал – ничем не пахнет. Совсем ничем.

Грибы всегда пахнут плесенью, сыростью, землёй, гнилью. Отсутствие запаха – это не нейтральность, это сигнал. Как отсутствие боли в конечности, которая должна болеть.

– Тарек, стой.

Парень замер.

– Дыши носом. Скажи, чем пахнет.

Он втянул воздух. Нахмурился. Ещё раз.

– Погребом, – сказал после паузы. – Когда в подпол спустишься, где зерно прелое. Только погуще.

Я тоже вдохнул глубже. Тяжесть, будто воздух стал плотнее. Кисловатый привкус на задней стенке глотки, знакомый – в моём мире сказал бы, что это анаэробная среда – мало кислорода, много углекислого газа. Низина работала как яма, где тяжёлые газы скапливались, не имея выхода.

– Дальше будет хуже, – сказал я. – Идём быстро. Ежели закружится голова, сразу разворачиваемся. Без вопросов.

– Угу.

Мы спустились по склону. Грунт стал влажным, вязким. Под ногами хлюпало. Корни деревьев выпирали из земли чёрными жгутами, блестящими от влаги. Мох здесь был другого оттенка – не зелёный, а бурый, тёмный, с маслянистым блеском.

Оленьи следы шли дальше. Вниз, в чашу.

Тарек увидел их первым. Остановился, поднял кулак.

Два тела. Метрах в тридцати, на ровном участке, среди невысокой бурой травы. Лежали на боку, ноги вытянуты, как уснули. Один крупнее, с ветвистыми рогами, второй поменьше похоже, что молодой, прошлогодний, судя по коротким отросткам.

Тишина полная. Я привык к звуковому фону леса, здесь его не было.

– Мёртвые, – прошептал Тарек.

– Вижу.

Мы подошли. Ноги увязали в мягком грунте, и каждый шаг давался с усилием. Тело сопротивлялось, не хотело идти ниже.

Я присел у крупного оленя и потрогал бок. Шерсть мокрая от росы, но тело под ней ещё мягкое – трупное окоченение не наступило. Смерть недавняя, где‑то часов шесть, максимум восемь. Ранним утром, до рассвета.

Глаза мутные, полузакрытые. Из ноздрей сочится сукровица. Я пригляделся. Синеватый оттенок – характерная окраска для гипоксии, кислородного голодания.

Достал нож. Надрезал кожу на шее неглубоко, вдоль ярёмной борозды. Кровь вытекла медленно – тягучая, тёмная, почти чёрная. В ней поблёскивали мелкие сгустки.

Не Мор. У Мора клиника другая – ДВС‑синдром, тромбоз, синие пальцы, кровохарканье. Это системная гипоксия – олени надышались тяжёлым газом, легли спать и не проснулись.

Я прощупал брюшину через кожу. Печень увеличена. Селезёнка, кажется, тоже. Интоксикация, а не инфекция.

– Лекарь, – голос Тарека прозвучал глухо. – Мне… того…

Я поднял голову. Парень стоял в двух шагах – лицо бледное, на лбу испарина. Дышал часто, поверхностно.

И я тоже. Только сейчас заметил: виски сдавило, в глазах потемнело на краях, и сердце бьётся чаще – семьдесят восемь. Нет, уже за восемьдесят. Кислорода не хватало.

– Уходим наверх. Сейчас.

Тарек не спорил. Развернулся и полез по склону. Я встал, и мир качнулся. Колени ватные, ноги ненадёжные. Нож убрать в ножны, руки вытереть о траву. Копьё использовал, как опору.

Пятьдесят шагов вверх. Грунт скользкий, цепляюсь за корни. Тарек впереди, тяжело дышит, но не останавливается. Я за ним, шаг за шагом, и каждый шаг, давался как подъём по лестнице с мешком цемента на плечах.

Сто шагов. Воздух стал легче и дыхание перестало обжигать горло. Я остановился, упёрся руками в колени. Тарек стоял рядом, согнувшись, ладони на бёдрах.

– Чтоб оно… – он выдохнул. – Будто мешком по голове. Что это?

– Газ, – я выпрямился. – Тяжёлый. Скапливается внизу, в низине. Корни подгнили, земля выделяет… – замолчал. «Метан» и «углекислый газ» здесь не существуют как понятия. – Дурной воздух. Нет запаха, но убивает.

– Олени?

– Задохнулись. Пришли вечером, легли на ночлег, а к утру были мертвы.

Тарек посмотрел вниз, в чашу. Отсюда тела выглядели маленькими, неподвижными пятнами бурого на бурой траве.

– Мясо брать нельзя, – сказал он. Не спросил – утвердил.

– Нельзя. Кровь отравлена. Газ проник в ткани, в мышцы.

Тарек сплюнул и вытер рот тыльной стороной ладони. Молчал долго, целую минуту. Потом:

– Значит, зря шли.

Я не ответил. Зря. Полтора дня пути, чтобы найти мёртвую яму с отравленным мясом. Аскер ждёт нас с добычей. Деревня ждёт нас с мясом. Еды на неделю, и то, если растянуть.

– Не совсем зря, – сказал я наконец. – Теперь мы знаем, что южнее ходить нельзя. И знаем почему.

– Толку‑то, – Тарек выпрямился. Лицо всё ещё бледное, но руки уже не дрожали. – Аскер мясо ждёт. А мы ему принесём «знаем, почему нельзя».

– Принесём, что есть.

Парень посмотрел на меня – в глазах комом встала досада. Малолетний охотник, который впервые вернётся домой с пустыми руками.

– Пошли, – сказал он. – Тут стоять тоже не след. Мало ли, ветром снизу потянет.

Мы отошли ещё на сотню шагов вверх по склону. Здесь воздух был чистым, обычным. Я сел на корень, отдышался. Пульс вернулся к семидесяти двум. Виски перестало сдавливать.

Тарек опустился рядом. Достал флягу, сделал два глотка.

– Лекарь.

– Ну?

– Ты говорил, вода на востоке плохая. Теперь на юге воздух плохой. Куда ж деваться‑то?

– На запад, на юго‑запад – там чисто.

– Ты… почуял?

– Утром, когда сидел у ясеня, через корни.

Тарек переваривал. Я видел, как он складывает мозаику: лекарь, который чувствует воду, теперь чувствует и воздух, и направления, и болезни земли. Для него это не мистика, а практика. Как чутьё охотника, только другой модальности.

– Юго‑запад, – повторил он. – Там Каменная Гряда. Варган говорил, за ней ручей есть чистый, из‑под скалы бьёт.

– Далеко?

– Часа два, может, три. Через редколесье.

– Дичь там есть?

– Была, когда отец ходил, года два назад.

Два года. Да это же целая вечность, но выбора немного.

– Идём, – я встал. – Только сначала обратно к Сломанному Ручью – фляги пополнить и сориентироваться. Потом через ложбину к тропе, и домой.

Тарек кивнул и забросил мешок на плечо.

Мы пошли на северо‑запад, огибая мёртвую низину по широкой дуге. Ни один из нас не оглянулся.

Обратный путь к Сломанному Ручью занял полтора часа.

Тарек вёл другой дорогой – выше по склону, огибая и низину, и те кривые деревья с чёрной корой. Молчал. Челюсть сжата, взгляд цепкий. Я видел, как он перебирает варианты: где ещё искать дичь, как объяснить Аскеру пустые руки, что скажет Варган.

У ручья мы напились и набрали фляги. Вода холодная, чистая, с привкусом камня. Я опустил лицо в поток и держал, пока лоб не заломило.

– Ложбина вон там, – Тарек кивнул на юго‑запад. – Через неё выйдем на тропу, по которой вчера шли. Дальше знакомая дорога.

– Сколько до деревни?

– Часа четыре, ежели ходко.

Солнце, судя по бледному пятну за кронами, перевалило за полдень. Аскер ждал нас к закату. Впритык.

– Двигаем.

Мы пошли вдоль ручья, потом свернули влево, к ложбине. Знакомый маршрут – вчера утром мы спускались по ней к Старому Ясеню. Мягкий грунт, пологий спуск, редкие корни.

Через двадцать минут Тарек остановился.

Я подошёл и увидел, что ложбину перекрыло.

Бледные лозы, толстые, с руку взрослого мужчины, оплели деревья по обе стороны. Они тянулись от ствола к стволу, от корня к корню, перехлёстываясь, наслаиваясь друг на друга. Влажные, с мутными каплями на поверхности, похожие на вздувшиеся вены, проступившие через кожу больного.

Вчера утром этого не было. Мы шли здесь пятнадцать часов назад, ложбина была чистой.

Запах стоит сладковатый, густой, от которого горло перехватило, как переспелые фрукты, забытые в закрытой комнате на неделю.

– Это чего? – Тарек сделал шаг назад. – Вчера тут ничего не было.

– За одну ночь, – я присел на корточки, не приближаясь. – Выросли за одну ночь.

Лозы не двигались и не реагировали на голос, на шаг, на присутствие. Просто были плотной, мокрой стеной, перекрывшей проход. Из их поверхности сочилась прозрачная жидкость, капала на землю, и там, где капли падали, мох чернел.

Тарек подобрал палку – длинную, сухую, с обломанным концом. Посмотрел на меня. Я кивнул.

Он ткнул палкой в ближайшую лозу. Древко вошло легко, утонув в мягкой поверхности на два пальца. Тарек потянул назад.

Палка не двигалась.

Он дёрнул сильнее. Лоза спружинила, потянулась за палкой, но не отпустила. Тарек упёрся ногой в корень, рванул обеими руками. Палка осталась.

– Клеит, – он отпустил древко и отступил. – Как смола, только хуже – намертво.

Я смотрел на лозу. Клейкая поверхность. Быстрый рост. Отсутствие реакции на движение. Это не Удушающий Плющ, тот атакует активно – это паразит – растение‑засадник, которое не ловит добычу, а ждёт, пока та придёт сама. Ловчая бумага для мух, увеличенная до масштабов леса.

Но почему сейчас? Почему здесь, на тропе, которая была чистой вчера?

Иммуносупрессия. Мор подтачивал лес с востока. Корневая сеть слабела, и в ослабленных тканях поднимались паразиты, которые раньше подавлялись здоровой экосистемой. Как кандидоз у больного СПИДом, как молочница у пациента на химиотерапии. Лес терял иммунитет, и оппортунистические организмы занимали освободившееся пространство.

За одну ночь. Лоза росла из корней, из подземной грибницы, готовая к этому давно, ждавшая момента. Дождалась.

– Обходим, – сказал Тарек. Голос ровный, но я видел, как он стиснул челюсть. – На запад, через каменную гряду. Там можно выйти к ручью сверху, а оттуда на тропу.

– Далеко?

– Два‑три часа.

Три часа. У нас оставалось четыре светлых часа. Даже если пройдём гряду за два, то до деревни засветло не доберёмся.

– Аскер ждёт к закату, – сказал я.

– Знаю, – Тарек посмотрел на ложбину, на палку, торчащую из лозы, как воткнутый в тесто черенок. – Не дождётся.

Мы стояли молча. Воздух пах сладкой гнилью. Капли сочились из лоз и падали в мох.

– Ежели побежим…

– Нет, – я перебил. – Спешка в лесу – верный способ сломать ногу. Или напороться на ещё одну такую штуку. Лучше потерять день и вернуться целыми.

Тарек молчал. Я видел, как он борется с собой. Это его первый самостоятельный выход за стены, ответственность перед старостой, перед Варганом. И теперь возвращение с пустыми руками на день позже срока.

– Лекарь. Аскер сказал: «Ежели задержитесь, то искать не пойдём».

– Знаю, он и не пойдёт – людей нет, ресурсов нет.

– Значит, ежели что случится…

– Ничего не случится. Мы обойдём гряду, найдём место для ночлега и утром вернёмся. Два ходока и полфляги воды. Дотянем.

Тарек посмотрел на меня долго, потом кивнул.

– Ладно. Тогда западнее – там камни, я видел, когда к ясеню шли. Место открытое, просматривается. Костёр сложим.

Он развернулся и пошёл, не оглядываясь. Я пошёл за ним.

Гряда нашлась через час. Каменный хребет, невысокий, метра три‑четыре, торчал из земли, как позвоночник зарытого великана. Валуны покрыты серым лишайником, между ними щели, забитые палой листвой. Деревья вокруг здоровые – обычные ясени, ольха, что‑то хвойное. Зелёный мох. Птица где‑то вверху.

Тарек обошёл гряду, проверил камни, заглянул в щели. Нашёл площадку между двумя валунами, прикрытую сверху наклонным стволом молодого ясеня.

– Тут, – сказал он. – Ветер не задувает – камни со спины. Тропинка одна – снизу. Услышу, ежели кто полезет.

Я сбросил мешок. Ноги дрожали. Мозоли горели. Правая стопа опухла, ботинок давил, и я расшнуровал его, выпустив воздух.

Тарек собрал хворост. Сложил костёр так же, как вчера – ни дыма, ни пламени, только угли. Работал молча, точно, без лишних движений.

Из еды – полоска вяленого мяса, разделённая пополам. Три листа щавеля, собранного утром. Треть фляги воды.

Мы ели медленно. Жевали долго, глотали маленькими порциями. Мясо жёсткое, солёное, вяжет рот. Щавель кислый до рези. Вода тёплая, с привкусом кожаной фляги.

Солнце село. Свет уходил быстро от серого к тёмно‑серому, от тёмно‑серого к чернильному. Угли тлели оранжевым. Камни за спиной хранили дневное тепло.

– Горт сейчас один, – сказал я. – С плесенью и пиявками.

Тарек обернулся.

– Горт справится. Он не дурак, хоть и рохля. Ты ж его научил, чего куда.

– Научил. Но горшок с плесенью трогать нельзя. Ежели перевернёт или зальёт водой…

– Не перевернёт. Ему же сказано?

– Сказано.

– Ну вот.

Тарек подбросил веточку в угли. Помолчал.

– Лекарь. А эта низина… она всегда такая была?

– Нет. Газ скопился, когда корни начали гнить. Мор идёт с востока, а впереди него вот это. Земля портится. Растения гибнут. Корни гниют, выделяют дурной воздух – тот копится в ямах.

– И лозы тоже от Мора?

– Не напрямую. Лозы как паразиты – они всегда тут были, в земле, в корнях, ждали своего часа. Пока лес здоровый, он их давит. А когда ослабеет…

– Понял. Как вша – пока человек сильный, не замечает. А заболеет, они тут как тут.

Снова точная аналогия.

– Именно.

– Значит, чем ближе Мор, тем больше такого будет? Низины, лозы, грибы?

– Да.

Тарек обхватил колени руками. Смотрел в угли.

– Варган говорил: «Ежели лес болеет, бегите. У леса нет лекарства, есть только расстояние». Но бежать‑то некуда – на востоке Мор, на юге дурной воздух. Лозы перекрыли тропу. Запад – шесть дней пути до Узла, с ранеными и стариками.

– Я знаю.

– Тогда чего ж ты сидишь спокойный?

– Я не спокойный – думаю.

– О чём?

– О плесени, о пиявках, и о горшке, который Горт не должен перевернуть.

Тарек устало хмыкнул.

– Ты и вправду чудной, Лекарь. Лес валится, мясо отравлено, дорогу перекрыло, а ты про горшок.

– Горшок может спасти деревню. Мясо, увы, но нет. Мясо кончится через неделю, хоть принеси мы его, хоть нет. А горшок…

Я не договорил, потому что слова «антибиотик» и «пенициллин» здесь не существовали, и объяснять мальчишке, почему заплесневевший горшок стоит дороже двух оленьих туш, заняло бы час, которого не было.

– Доберёмся, – сказал Тарек. – Я дорогу знаю, просто не эту. Обойдём лозы через гряду, спустимся к ручью сверху. Утром выйдем на главную тропу, а к полудню будем дома.

– К полудню, – повторил я. – Аскер даст нам жару.

– Пускай. Живые придём, уже хорошо.

Он повернулся боком, подтянул одеяло. Положил руку на нож.

– Твоя первая стража, Лекарь. Разбуди, когда луна встанет над тем камнем. – Он ткнул пальцем в валун справа. – Это часа через три.

– Хорошо.

– И не лезь к корням – отдыхай.

Глаза закрылись. Через минуту дыхание выровнялось.

Я остался один с углями и темнотой.

Лес дышал вокруг. Шорох листьев. Лёгкий скрип ветвей. Далёкий крик ночной птицы – одинокий, резкий, обрывающийся, будто кто‑то щёлкнул ножницами.

Сидел, привалившись к камню, и перебирал в голове карту. Три зоны – чистая, больная, мёртвая. Мор ползёт с юго‑востока. Газовые карманы образуются в низинах. Паразиты захватывают ослабленные участки. Деревня зажата между угрозами, которые сужают кольцо.

Я приложил ладонь к камню.

Камень не проводит. Мёртвая порода – нет корней, нет сети. Привычка. Рефлекс лекаря – потянуться к пациенту.

Сдвинул руку ниже. Между валунами, в щели, забитой землёй, торчал тонкий корешок – бук. Молодой, но живой.

Контакт слабый – не река и не ручей, а тоненькая ниточка. Хватило бы на пару секунд пассивного восприятия.

Я не стал медитировать, просто слушал. Фон: тёплый, здоровый. Камни вокруг защищали этот участок, как стены крепости. Гряда стояла выше уровня ложбины, дренаж хороший, грунтовые воды глубоко. Паразитам сюда пока не дотянуться.

Убрал руку, и тогда земля загудела.

Я не сразу понял, что это. Сначала показалось, словно кровь стучит в ушах. Потом что камень вибрирует. Прижал ладонь к валуну – вибрация была реальной. Не слышимая ухом, а ощущаемая телом – низкочастотная, глубокая, идущая снизу, откуда‑то из‑под земли.

Звук пришёл секундой позже. Не рёв, не вой – гудение. Низкое, тягучее, на самой границе слышимости, как если приложить ухо к трубе теплотрассы и услышать, как внутри что‑то движется.

Тарек сел рывком. Нож в руке, глаза широко открыты.

– Ты слышал?

– Тихо.

Мы замерли. Гудение длилось секунд пять‑шесть, потом стихло – не оборвалось, а истаяло, ушло вглубь, как камень, брошенный в колодец.

Тишина. Угли потрескивали. Птица наверху молчала.

– Что это было? – шёпотом спросил Тарек.

– Не знаю.

– Зверь?

– Нет. Из‑под земли.

Тарек сглотнул. Повернул голову, прислушиваясь. Секунда. Пять. Десять. Ничего.

Я потянулся к корешку бука.

Витальная сеть отозвалась не информацией, а частотой. Деревья вокруг пульсировали быстрее обычного – не паника, не боль – настороженность. Как сердце, которое ускоряется при звуке непонятного шума в тёмной комнате. Лес слышал тот же гул, что и мы. И лес его не узнавал.

– Тарек.

– Ну?

– Оно глубоко. В Корневищах, далеко под нами. Движется.

Парень посмотрел на землю под своими ногами, потом на меня.

– Откуда… а, – он кивнул на мою руку, прижатую к щели между камнями. – Корни сказали.

– Да. Деревья тоже услышали. Они… обеспокоены.

Тарек медленно вложил нож в ножны, но руку с рукояти не убрал.

– Корнегрыз? – спросил он. – Варган рассказывал про тварей, что живут под землёй – слепые, здоровенные, ходы прогрызают в корнях.

– Может быть. Может, что‑то другое.

– Оно поднимается?

Я прислушался. Нить корешка вибрировала, но слабее. Частота пульса деревьев замедлялась, возвращалась к норме. Что бы это ни было, оно удалялось.

– Нет. Уходит.

Тарек выдохнул.

– Ладно, – он вытащил нож снова, положил на камень рядом с собой. – Не буду спать.

– Я тоже.

Мы сидели у затухающих углей плечом к плечу, прижавшись спинами к камням. Тарек смотрел в темноту перед собой, а я себе под ноги, на тонкий корешок бука, торчащий из щели.

Гул не вернулся. Минута. Пять. Десять.

– Лекарь, – Тарек заговорил тихо, не поворачивая головы. – Ты когда‑нибудь думаешь, что мы тут… ну, не одни?

– В лесу?

– Не. Ну, вообще. Вот есть мы наверху – деревня, стены, огород. А под нами вот это – ходы, твари, корни, которые разговаривают. Лес сверху – это одно. А снизу – другое. Совсем другое.

Я молчал.

– Варган говорил, что старики верят: земля – это спина спящего зверя. И ежели его разбудить, то все провалимся.

– Варган много чего говорил.

– Ага. Только раньше мне казалось, что это всё сказки для малышни, чтоб в Корневища не лазили.

Он помолчал. Угли мигнули красным, погасли, снова мигнули.

– А сейчас не кажется, – закончил он.

Мне тоже не казалось.

Что‑то двигалось в Корневищах – далеко, глубоко, ниже любого подвала и любого колодца. Деревья слышали его и беспокоились. А мы сидели на тонкой корке камня и почвы, между больным лесом и неизвестностью, с полфлягой воды и без единого куска мяса.

Ночь тянулась. Луна поднялась над камнем, на который указывал Тарек. Прошла над ним, стала клониться. Ни один из нас не заснул.

Под утро Тарек сказал:

– Обойдём лозы по гряде, спустимся к ручью и домой.

– Да.

– Без мяса.

– Без мяса.

Он кивнул и встал. Потянулся, хрустнув суставами.

– Зато с новостями, – он усмехнулся. – Аскеру понравится. Мор ползёт, юг отравлен, дорогу перекрыло, а под землёй кто‑то ворочается – славный доклад.

Я тоже встал. Ноги затекли, мозоли напомнили о себе резкой болью. Правый ботинок натирал до крови.

– Славный, – согласился я. – Но лучше, чем никакой.

Тарек забросил мешок на плечо. Посмотрел на восток, где за деревьями медленно светлело небо.

– Пошли, Лекарь. Домой.

Я подхватил копьё – бесполезное, тяжёлое, бьющее по лодыжке каждые четыре шага. Поправил мешок. Оглянулся на камни, между которыми мы провели ночь.

Тонкий корешок бука торчал из щели. Живой. Тёплый, если приложить ладонь.

Лес – не враг и не друг. Лес – это тело. Больное тело, которое разваливается на части. И мы, двое, идём по нему, как бактерии по кровотоку, пытаясь найти дорогу к сердцу.

Только сердце это бьётся двенадцать раз в минуту, его корни уходят глубже, чем я могу дотянуться, и что‑то шевелится в его глубине.

Мы пошли на север, домой. С пустыми руками и полными головами.