Текст книги "Знахарь. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Павел Шимуро

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 44 страниц)

Глава 9

Сухой папоротник хрустел под подошвой, как старые кости.

Тропа за Восточным пнём сужалась с каждым десятком шагов. Корни выпирали из земли узловатыми пальцами, заставляя смотреть под ноги. Горт бежал впереди, мелькая между стволами, и время от времени оборачивался, проверяя, поспеваю ли я за ним.

– За корягой налево, – бросал он через плечо. – Там ещё камень на собаку похож, ежели сбоку глядеть. А за ним – вниз.

Я кивал и запоминал по‑своему: угол наклона градусов пятнадцать, почва песчаная с суглинком, расстояние между деревьями метра три‑четыре. Детская карта накладывалась на мою, и получалось что‑то среднее.

Воздух здесь был другим – плотнее, сырее. Свет падал скупо, процеживаясь через трещины в потолке из ветвей. На коре деревьев поблёскивал тёмно‑бурый мох – не такой, как Кровяной, но похожий текстурой.

– Далеко ещё?

– Не‑а. Вон, глядите, овраг.

Я увидел. Земля впереди обрывалась, словно кто‑то резанул её гигантским ножом. Горт уже стоял на краю, болтая ногами над пустотой.

Подошёл ближе. Овраг был не глубоким – метров пять, но склоны круто уходили вниз, покрытые осыпающимся грунтом и корнями. Корни торчали из стен, как рёбра скелета, переплетаясь между собой. По ним предстояло спускаться и подниматься.

– Батька меня тут ловить учил, – Горт кивнул на дно. – Там Прыгуны бегают по утрам. Наро ругался, говорил, не лезь, убьёшься, а я всё равно лазил.

Он спрыгнул на первый корень, как будто это было не сложнее, чем шагнуть со ступеньки. Качнулся, перехватился, нырнул ниже. Через полминуты уже стоял на дне, задрав голову.

– Ну чего? Спускайтесь, тут просто!

Просто для тринадцатилетнего мальчишки, который вырос в лесу.

Я сел на край, свесив ноги. Нащупал корень поплотнее, уперся руками, начал спуск – медленно, контролируя каждое движение. Корни были скользкими от сырости, грунт крошился под ногами.

На середине склона всё пошло не так.

Грудину сдавило.

Не резко, а медленно, как будто кто‑то накинул на рёбра петлю и начал затягивать. Я замер, вцепившись в корень обеими руками. Периферическое зрение потемнело сначала по краям, потом глубже, сужая мир до тоннеля. Пальцы онемели. Колени подогнулись.

Пять секунд. Шесть.

Я повис на одних руках, упираясь носками в выступ. Тело стало чужим, тяжёлым, как мешок с песком. Горт что‑то кричал снизу, но звуки доходили глухо, через слой ваты.

Дышать через нос, медленный выдох через рот. Раз. Два.

Сердце пропустило удар, потом ещё один, потом забилось снова – неровно, толчками.

Семь секунд. Восемь.

Темнота отступила. Мир вернулся на место сначала размытый, потом чуть чётче. Я висел на корне, и руки дрожали так, что кора впивалась в ладони.

– Лекарь! – Горт стоял прямо подо мной, запрокинув голову. – Вы чего? Застряли?

– Подожди. – Голос вышел хриплым. – Сейчас пройдёт.

Я считал. Двадцать ударов. Тридцать. Пульс выравнивался, но не до конца – оставался рваным, с микропаузами. Восемьдесят четыре в минуту. Без фибрилляции, но с экстрасистолами.

Три эпизода за трое суток.

В Первой городской я видел эту прогрессию сотни раз. Тишина, тишина, потом два эпизода за день, потом три, потом одышка в покое. Между «три эпизода» и «постельный режим» обычно проходило десять‑четырнадцать дней.

С поправкой на молодое тело, на стимулятор Мха, на культивацию, которая, может быть, чуть‑чуть укрепляла сосуды.

Две недели или три – не больше.

Заставил руки двигаться. Нащупал следующий корень. Опустил ногу. Ещё шаг. Ещё. Грунт осыпался из‑под подошв, но я держался, стиснув зубы.

Дно оврага ударило в пятки. Я качнулся, едва не упал, но Горт был рядом – подставил плечо.

– Вы белый весь, – сказал он тихо. – Как Мамка, когда плохо ей было.

Я не ответил. Стоял, упираясь рукой в его плечо, и ждал, пока мир перестанет качаться. Запах сырой земли лез в ноздри, густой и тяжёлый.

– Ничего. – Я убрал руку, выпрямился. – Идём.

Горт смотрел на меня снизу вверх. В глазах не было страха, скорее то сосредоточенное внимание, с которым дети смотрят на взрослых, когда пытаются понять что‑то важное.

Он не спросил – просто кивнул и пошёл вперёд, но теперь он не бежал – шёл рядом, чуть сбоку, подстраиваясь под мой шаг. Как будто боялся, что я снова замру посреди движения.

Противоположный склон дался тяжелее. Руки всё ещё дрожали, корни казались скользкими, как намыленные. Горт лез первым, показывая, куда ставить ноги. Время от времени оглядывался – не чтобы поторопить, а чтобы убедиться, что я справляюсь.

На полпути остановился отдышаться. Горт замер на корне выше, держась одной рукой.

– Наро тоже так делал, – сказал он. – Последний год. Сядет посреди тропы и дышит. Батька говорил, старость, а Наро отвечал: «Не старость, дурень, а мотор барахлит».

Мотор барахлит – точное определение. Вот только откуда в этом мире появилось такое слово, как мотор?

– Он часто сюда ходил?

– Каждый день, последнее время. Раньше реже – раз в три дня или около того. А потом как будто привязали его к этим камням.

Я кивнул и полез дальше. Каждый рывок вверх отдавался тупой болью за грудиной, но темнота больше не накатывала. Эпизод прошёл.

Выбрались. Тропа за оврагом была ровнее, шире. Свет изменился: через трещины в потолке пробивались полосы белёсого сияния, непохожего на привычное золотистое мерцание кристаллов – холодный свет, рассеянный.

– Вон, – Горт указал вперёд. – Белые Камни. Видите?

Я видел. Между стволами деревьев проступала светлая полоса – не земля, не кора, а что‑то другое – известняк. Выход скальной породы на поверхность.

Мы шли ещё минут десять. Горт молчал, и это молчание было громче любой болтовни.

Белые Камни оказались не тем, что я ожидал.

Не романтическая полянка с цветами и мягким мхом. Выход известняковой скалы на поверхность: плоская площадка метров десять на двенадцать, окружённая невысокими скальными выступами. Потолок из ветвей здесь опускался ниже, чем в остальном Подлеске, и кристаллы висели совсем близко. Свет от них падал иначе – не золотой, а голубовато‑белый, холодный, как свет операционной лампы.

Первое, что я заметил, так это порядок.

Камни вокруг площадки не были природными выходами – кто‑то их сдвинул, уложил, выстроил невысокие бортики. В щелях между ними темнела старая органика – перегнившая, почти чёрная. Грунт внутри бортиков отличался от окружающего: более рыхлый, более тёмный.

[АНАЛИЗ ПОЧВЫ: Витальность 3.2 %. Деградация при отсутствии ухода. Следы обогащения органикой (6+ месяцев назад)]

Наро насыпал сюда компост. Может, перегной, или что‑то из кладбищенской земли. «Бурое питание», как он писал.

– Вот они, – Горт указал на центр площадки. – Те самые цветки. Ну, были.

Шесть кустов, пять из них – сухие остовы. Серые стебли, ломкие, рассыпающиеся при касании. Я подошёл к ближайшему, присел на корточки. Сломал стебель – он хрустнул, как старый сухарь. Понюхал сердцевину – горечь и пыль, никакого сладковатого оттенка.

Мёртвый.

Второй куст, третий, четвёртый, пятый – один за другим, серые скелеты растений, которые умерли от жажды и отсутствия ухода.

Горт стоял рядом, переминаясь с ноги на ногу.

– Все засохли?

– Почти.

Шестой куст рос у дальнего края, где скальный выступ создавал нишу. Защищённое место, ведь потоки воздуха обходили его стороной. Я подошёл ближе, присел.

Три бледных побега. Листья сероватые, без блеска. Ни одного цветка или бутона. Вот только стебли не сухие – гнутся, а не ломаются.

[АНАЛИЗ: Тысячелистник Сердечный. Состояние: критическое. Витальность растения: 12 %. Корневая система ослаблена, но жива. При правильном уходе, есть шанс на восстановление]

Я провёл пальцем по листу – шероховатый, чуть влажный у основания. Пахнет… слабо. Горько‑сладкий оттенок, едва уловимый. Тот самый запах, который описывали Алли и Корявый.

– Живой? – Горт подошёл ближе, заглядывая через плечо.

– Еле‑еле.

Я огляделся. Наро выстроил здесь не просто грядку, а микроклимат. Камни‑бортики удерживали влагу и тепло. Скальный выступ защищал от ветра. Кристаллы над головой давали тот особый свет, который, похоже, нужен этому растению.

И кое‑что ещё.

Канавка – узкая, сантиметров пять шириной, вырубленная в камне. Она шла от скалы к грядке, огибая выступы. Водовод. Наро прорубил желобок, по которому конденсат со стен стекал к корням.

Однако канавка была забита листьями, грунтом, мелкими камешками. Последний месяц никто не чистил. Вода скапливалась у стены, образуя лужицу, и не доходила до растения.

Вот почему пять из шести засохли. Вот почему шестой выживает – он ближе всех к скале, где влаги чуть больше.

Я достал нож и начал расчищать канавку. Грунт поддавался легко, камешки выковыривались кончиком лезвия.

– Дай руку.

Горт присел рядом, и мы работали вместе. Он выгребал мусор пальцами, я расширял канал ножом. Работа мелкая, кропотливая. Через десять минут желобок был чист от стены до грядки.

Вода не появилась мгновенно, но стена была влажной на ощупь: конденсат есть, просто его нужно направить.

– Каждый день, – сказал я, выпрямляясь. – Кто‑то должен приходить и проверять канал. Если забьётся, то цветок умрёт.

Горт посмотрел на меня, на канавку, на чахлые побеги.

– Это тот цветок? Белые кисточки, который Наро выращивал?

– Он.

– И он от сердца?

Я не ответил. Прошёлся по площадке, осматривая мёртвые кусты. Стебли – полная труха. Но корни… Ковырнул землю у основания ближайшего остова. Корневой ком выдернулся легко – серый, ломкий. Понюхал – ничего, только запах сухой глины.

Второй куст, третий – то же самое.

Четвёртый был чуть иначе. Корень плотнее, темнее. Запах едва уловимый, но был.

[АНАЛИЗ: Сухой корень Тысячелистника. Активные соединения: следовые количества (11–14 % от живого корня). Хранение: сухое, тёмное место]

Не полноценное сырьё, но и не пустой каркас.

Я собрал все пять корневых комков в тряпку. Горт смотрел молча.

– Зачем мёртвые‑то? Они ж сухие.

– Иногда в сухом остаётся что‑то полезное.

Он не понял, но не стал спрашивать. Просто забрал тряпку из моих рук и засунул за пазуху.

Мы провели на Белых Камнях ещё минут двадцать. Я осмотрел каждый уголок площадки, запоминая: где скапливается влага, где свет падает ярче, где грунт плотнее. Наро выстраивал эту систему годами. Камни не просто лежали – они были уложены под определённым углом, чтобы направлять конденсат в канавку. Щели между ними засыпаны мелким гравием для дренажа. Перегной внесён слоями – видел разницу в цвете грунта на срезе.

Не травник, а какой‑то инженер.

Живой куст получил последнюю порцию воды из фляги – немного, чтобы не залить ослабленные корни. Я утрамбовал землю вокруг стеблей, убрал сухие листья.

– Идём.

Горт кивнул. На обратном пути он шёл рядом, не забегая вперёд.

Обратный путь дался тяжелее.

Овраг казался глубже, чем в первый раз. Спуск – ещё куда ни шло, я цеплялся за корни, контролируя каждый шаг. Но подъём на другую сторону выжал остатки сил. Руки тряслись, колени подгибались. На середине склона пришлось остановиться, упереться лбом в шершавый корень и ждать, пока мир перестанет плыть.

Горт лез выше, но постоянно оглядывался. Когда я замирал, он замирал тоже.

На краю оврага я сел прямо на землю. Ноги гудели, грудина ныла тупой болью. Не эпизод, а просто усталость, но грань между ними становилась всё тоньше и тоньше.

– Вот, – Горт сунул мне флягу. – Попейте. Я у ручья набирал, чистая.

Вода была холодной, с привкусом железа. Сделал три глотка и вернул флягу.

– Спасибо.

Мальчишка кивнул. Тряпка с корнями по‑прежнему торчала у него за пазухой, он даже не попытался отдать её мне.

Мы двинулись дальше. Тропа знакомая – камни Наро под ногами, запах сырой коры и мха. Свет менялся – кристаллы над головой постепенно приобретали привычный золотистый оттенок.

У Восточного пня нас ждал Варган.

Он стоял, прислонившись к стволу, и выглядел так, будто был здесь всегда. На плече у него палка с освежёванной тушкой Прыгуна. Мясо ещё влажно блестело.

Охотник посмотрел на меня, на Горта, на тряпку у мальчишки за пазухой, и на мои руки, перепачканные грунтом.

– Нашёл?

– Один куст. Еле живой.

Варган кивнул, помолчал. Потом сказал негромко, но отчётливо:

– Наро туда ходил каждые три дня, а последний год – каждый день. Я думал, рехнулся старик, по жаре таскается. А он, видать, знал.

– Знал что?

– Что без цветка не протянет.

Мы так и стояли друг напротив друга, сохраняя небольшую паузу молчания.

– Тварь, – сказал Варган. – Трёхпалая. Сместилась ближе.

– Насколько?

– С юга слышал шум вчера. Следы на мягком грунте двухдневной давности. Не атакует, но держится рядом.

Ручей по‑прежнему закрыт. Юг у нас – красная зона. Север был относительно безопасен.

– На восток ходить можно?

– Пока да, но ежели тварь сдвинется ещё… – он не договорил – не нужно было.

Варган снял тушку с плеча. Достал нож, срезал заднюю ногу Прыгуна и протянул мне.

– Ешь нормально, лекарь. Ты мне живой нужен.

Я взял мясо – тяжёлое, ещё тёплое.

– Спасибо.

– Не за что. – Он закинул остаток тушки обратно на плечо. – Бран говорил, Алли шевелится – рукой, ногой. Это ты?

– Антидот.

– Угу.

Он постоял ещё секунду, глядя на меня, потом развернулся и пошёл к деревне. Через несколько шагов бросил через плечо:

– Горт. Матери передай – завтра зайду.

– Ага, – откликнулся мальчишка.

Мы смотрели, как охотник исчезает между стволами. Горт первым нарушил молчание:

– Варган редко кому мясо даёт, только своим.

– Своим?

– Ну, кого полезным считает. Батька говорил, Варган так устроен: ежели от человека польза есть – он его кормит. Ежели нет, то и не замечает вовсе.

Я посмотрел на ногу Прыгуна в своих руках. Мясо, калории, белок – то, чего не хватало последние дни.

– Идём, – сказал я. – Дел ещё много.

Дом встретил тишиной и запахом застоявшегося воздуха.

Положил мясо на стол, разжёг угли в очаге. Пока огонь разгорался, вышел к грядке.

Вечерний полив. Два кувшина, тонкой струйкой, по периметру. Бурые подушки Мха лежали неподвижно, как и вчера, как и позавчера. Но один кусок – третий слева, выглядел иначе – цвет чуть сдвинулся, из матово‑бурого в чуть более насыщенный оттенок, с проблеском живого красноватого.

[АНАЛИЗ: Кровяной Мох. Статус: укоренение началось. Витальность грунта: 5.6 % (+0.2 %)]

Один из двенадцати.

Если выживет, через три‑четыре недели можно будет снимать урожай с грядки. Первый собственный урожай, а не дикие запасы.

Я позволил себе секунду удовлетворения, потом вернулся в дом.

Мясо жарилось на углях, и запах заполнял хижину. Непривычный запах – горячий белок, не каша и не черствая лепёшка. В прошлой жизни я не замечал вкуса еды: столовая Первой городской, сэндвичи между операциями, кофе литрами. Здесь каждый кусок – настоящее событие.

Пока мясо готовилось, я разложил на столе тряпку с сухими корнями. Пять комков – серых, ломких.

Я повертел пятый корень в руках. Плотнее остальных, темнее. Запах у него едва уловимый, на грани восприятия.

Если выварить, получится микродоза – не курс лечения. Может быть, одна десятая того, что нужно. Один день без аритмии или два. Или ничего, потому что концентрация слишком мала.

Варить сейчас – значит потратить сырьё без гарантии результата. Ждать, пока живой куст окрепнет – значит рисковать, что сердце откажет раньше.

Я убрал корень в сухое место. Завернул в чистую тряпку и положил на верхнюю полку, подальше от влаги.

Решение: ждать. Если получится собрать хоть один цветок с живого куста, можно скомбинировать свежий материал с этим сухим остатком. Может хватить на рабочую дозу. По отдельности ни один не сработает.

Мясо было готово. Я снял его с углей, дал чуть остыть. Первый кусок обжёг язык, но жевал, не обращая внимания – жёсткое, волокнистое, с привкусом дыма. Вкусное.

Пока ел, считал задачи.

Тысячелистник требует ежедневного ухода. Канавка забивается, нужно чистить. Полчаса в одну сторону, полчаса обратно, час на месте – три часа в день.

Солнечник нуждается в ежедневном поливе. Двадцать минут туда, двадцать обратно. Горт справится.

Грядка Мха – нужно два полива в день, утром и вечером. Рядом с домом, быстро.

Горт может поливать Солнечник и Мох, однако Тысячелистник за оврагом. Посылать ребёнка одного, когда рядом смещается трёхпалая тварь?

Я доел мясо, убрал кости и вышел на крыльцо.

Кристаллы в потолке медленно тускнели, так как приближалась ночь. Деревня затихала: редкие голоса, стук топора вдалеке, детский смех и тут же окрик матери.

Вернулся в дом. На столе лежала стопка глиняных пластин. Я взял двадцатую – ту, где упоминался Тысячелистник.

Огарок свечи давал слабый свет. Графемы на глине расплывались, приходилось щуриться. Лингвистика 52 % – не все символы знакомы, но большинство читается.

«…Белый цветок требует терпения. Корень глубокий, стебель хрупкий. Поливать через два дня на третий, но если жара…»

Фраза обрывалась. Край пластины отколот, текст уходит в никуда.

Я взял двадцать первую – та же проблема, у неё начало отбито. «…то каждый день по утрам, пока земля не просохнет. Канавку чистить ежедневно, иначе…»

Опять обрыв.

Двадцать вторая – целая, но текст о другом – рецепт какого‑то отвара, не связанный с Тысячелистником.

Я перебрал ещё несколько пластин. Часть информации была здесь, разбросанная по кускам. Наро не вёл дневник систематически, а записывал по мере надобности, когда вспоминал или когда случалось что‑то новое.

«…Через два дня на третий. Если жара… Каждый день. Канавку чистить ежедневно…»

Режим полива. Не идеальный ответ, но рабочий.

Свеча догорала. Я убрал пластины, лёг на кровать. Тело гудело от усталости, грудина ныла привычной тупой болью.

Завтра: утренняя доза, проверка Алли, чистка канавки на Белых Камнях, полив Мха, полив Солнечника.

И где‑то на юге тварь, которая смещается всё ближе и ближе.

Глава 10

Ноги отказались слушаться ещё до того, как я открыл глаза.

Не сердце, а мышцы. Бёдра горели так, будто вчера я не спустился в овраг, а пробежал марафон по пересечённой местности. Икры свело, поясница ныла тупой, противной болью.

Я сел на кровати и сразу пожалел об этом. Мышцы живота тоже оказались в списке пострадавших.

Дефицит белка и калорий. Вчерашняя нога Прыгуна была каплей в море после недель каши и сушёных грибов. Тело платило по счетам, которые я выставлял, не имея средств.

На то, чтобы добраться до очага и развести огонь, ушло втрое больше времени, чем обычно. Каждое движение отдавалось в мышцах резкой болью. Утренняя доза Мха заварилась быстро, привычный горьковатый запах наполнил хижину. Я пил маленькими глотками, считая остаток в глиняном горшке.

Три‑четыре дня, потом стимулятор закончится. Если грядка не даст результат.

Вышел к грядке.

Утренний воздух был прохладным, с привкусом сырости. Кристаллы над головой едва начинали разгораться, наполняя Подлесок мягким золотистым светом. Где‑то в деревне уже слышались голоса.

Я присел у грядки, упираясь руками в колени. Кувшины стояли там, где я оставил их вчера. Первый. Тонкой струйкой по периметру, чтобы не размывать грунт. Второй. Так же методично, как поливал дед свои томаты в подмосковном посёлке сорок лет назад. В другой жизни.

Память подкинула образ: мне семь, лейка с отломанным носиком, земля пахнет летом и удобрением. Бабушка стоит на крыльце и говорит что‑то про сорняки.

Я моргнул, отгоняя призрак. Проверил каждый кусок Мха по очереди. Первый, что изменил цвет вчера, держится. Красноватый отблеск в глубине волокон всё ещё заметен.

Пятый слева.

Присмотрелся – матовая серость чуть‑чуть отступила. Не так явно, как у первого, но разница была.

[АНАЛИЗ: Кровяной Мох. Фрагмент 5. Статус: начальная стадия укоренения. Витальность грунта: 5.7 % (+0.1 %)]

Два из двенадцати.

Я позволил себе присесть на корточки и просто смотреть. Бурые подушки на тёмном грунте, тонкая плёнка влаги, камешки‑бортики вокруг – ничего особенного, просто земля и растения.

И всё же.

Стук в калитку заставил меня обернуться.

Горт вошёл первым, а за ним Бран. В руках у последнего была кастрюля, накрытая тряпкой.

– Алли велела, – сказал Бран вместо приветствия. Голос у него хриплый, но не от сна, а от чего‑то другого. – Сказала, лекаря кормить надобно, а то тощий совсем.

Он поставил кастрюлю на крыльцо. Запах каши просочился из‑под тряпки – не просто каша, а с чем‑то мясным. Остатки вчерашней добычи.

– Как она?

Бран провёл рукой по лицу – жест усталого человека, который не выспался, но не по плохой причине.

– Шевелила пальцами ночью. Вот этими. – Он показал на свою правую руку, на мизинец и безымянный. – Сама. Я видел, как она смотрела на них и двигала.

Антидот работал.

– Хорошо, – сказал я. – Зайду к ней после полудня, проверю.

Горт переминался с ноги на ногу. Что‑то ещё было – что‑то, о чём он не хотел говорить при Бране.

– Чего молчишь? – Бран тоже заметил. – Выкладывай.

– Дрен, – выпалил мальчишка. – Упал с корня на южной тропе. Лежит у Варгана, стонет. Дышать, говорит, больно.

Бран нахмурился.

– Когда?

– Вчера ввечеру Варган его притащил. Я от Илки слышал, тот прибегал к нам за тряпками.

Новый пациент – ещё один расход из тающего запаса.

– Далеко до дома Варгана?

– Рукой подать, – Горт мотнул головой в сторону центра деревни. – Я провожу.

Бран забрал пустую кастрюлю и постоял ещё секунду, глядя на меня.

– За Алли… – он не договорил. Просто кивнул и ушёл.

Дорога к дому Варгана заняла пять минут, но каждый шаг отдавался в бёдрах.

Деревня просыпалась. Мимо мастерской Кирены – она сидела на крыльце, строгала что‑то одной рукой, вторая в лубке. Кивнула молча, не отрываясь от работы. Мимо общего амбара – три женщины перебирали сушёные грибы на широком полотне. Одна из них подняла голову.

– Лекарь! А у моего младшого сыпь на руках не проходит третий день уже. Зайдёте поглядеть?

– Зайду после полудня.

Она закивала. Вторая женщина тут же вклинилась:

– А у меня свекровь кашляет который день. Может, тоже?

– Тоже зайду.

Очередь росла. Я становился нужен не для одного кризиса, а для жизни деревни.

Дом Варгана стоял ближе к центру – крепкий, добротный, больше других. Брёвна потемнели от времени, но подогнаны плотно, без щелей. Крыша из толстой коры, скаты крутые, чтобы влага стекала.

Внутри пахло кровью и потом.

Дрен лежал на широкой лавке у стены. Парень лет двадцати, худой, жилистый, с острыми скулами и ввалившимися глазами. Лицо серое от боли, губы сжаты в тонкую линию. Дышал мелко, поверхностно, как человек, который знает, что глубокий вдох обойдётся слишком дорого.

Рядом сидел второй охотник – Илка, приятель Дрена. Ровесник, но шире в плечах и круглолицый. Нервно крутил в руках кожаный ремень, то затягивая, то ослабляя петлю.

Варган стоял у окна. Повернулся, когда я вошёл, но ничего не сказал. Просто посторонился, давая место.

– Что случилось?

– Корень подломился, – Илка ответил вместо Дрена. – На южной тропе, у развилки. Мы возвращались, он первым шёл. Нога соскользнула, и он вниз. Метра три, не больше, но упал на бок.

– На правый?

– Ага.

Я подошёл к лавке и присел рядом. Дрен скосил на меня глаза – в них была боль и надежда пополам со страхом.

– Сейчас посмотрю. Терпи.

Руки легли на грудную клетку. Начал пальпировать. Методично, по рёбрам, сверху вниз. Система подсвечивала, но я работал руками – привычка. Инструменты могут отказать, а пальцы – нет.

Четвёртое ребро – целое. Пятое – целое. Шестое…

Дрен дёрнулся и зашипел сквозь зубы.

– Тут болит?

– Да, тудыть его…

Седьмое. Восьмое. Оба отдают резкой болью при надавливании, но смещения нет. Линия перелома ощущается под пальцами – неровность, микроподвижность. Без осколков.

Приложил ухо к груди. Справа дыхание ослаблено, но хрипов нет. Перкуссия, звук нормальный, притупления нет. Пневмоторакса нет.

[ДИАГНОСТИКА: Перелом VII и VIII рёбер справа. Ушиб лёгочной ткани. Осложнения: не выявлены]

Повезло.

– Два ребра сломаны, – сказал я, выпрямляясь. – Лёгкое ушиблено, но не пробито. Жить будешь.

Дрен выдохнул. Илка рядом тоже обмяк.

– Чего делать‑то? – спросил Варган из‑за спины. Голос ровный, деловой.

– Перевязать туго и ограничить движение – три недели не поднимать тяжёлое, не тянуться, дышать животом. Кашлять через подушку, прижав её к груди.

– Три недели? – Дрен скривился. – Да я ж охотник!

– Был. Станешь снова, когда рёбра срастутся. А полезешь раньше – лёгкое проколешь, и тогда я тебе уже не помогу.

Он заткнулся.

Я попросил у Илки тряпки – чистые, длинные полосы. Тот принёс. Начал бинтовать. Техника простая: тугая повязка вокруг грудной клетки, от подмышек до талии, слой за слоем. Дрен скулил, но терпел. Когда закончил и затянул узел, он дышал чуть легче.

– Лежи и не дёргайся. Завтра зайду проверить.

Я отошёл к столу, где стояла миска с водой. Вымыл руки. Варган подошёл, встал рядом, вроде бы случайно.

– Ты на восток собираешься, – сказал он негромко. – Каждый день.

Я не стал врать.

– Куст нужен живым. Канавка забивается, чистить надо каждый день или хотя бы через день.

– Сам не потянешь.

– Не потяну.

Варган помолчал. Смотрел не на меня, а на Дрена, который лежал на лавке, закрыв глаза.

– Я на восток хожу через два дня на третий. Горта возьму с собой, ежели ты мне вот что сделаешь.

– Слушаю.

– Дрена долечишь. Илку посмотришь – у него колено второй месяц щёлкает, ходить мешает. И ежели кто из моих ляжет – ты первый, к кому несут. Не после бабок, не после шептух – первый.

Контракт – не милость, не дружба. Охотничья группа получала штатного медика. Лекарь получал силовое сопровождение.

– Согласен.

Варган кивнул. Повернулся к Илке.

– Покажи ему колено.

Илка замялся на секунду, потом задрал штанину. Правое колено выглядело нормально – без отёка, без покраснения. Я присел, пропальпировал – мениск чуть смещён, не разрыв, но повреждение. При движении появляется характерный щелчок.

– Фиксировать надо, – сказал я. – И компресс холодный, из Мха.

Ещё один расход.

– Зайди ко мне вечером. Сделаю повязку.

Илка кивнул торопливо и благодарно.

Я собирался уходить, когда Дрен подал голос с лавки:

– Лекарь. А вы сами‑то здоровый?

Тишина.

– Чего вдруг?

– Да Горт вчера сказал… Вы на корне повисли, белый весь были, как полотно.

Варган смотрел – не вмешивался, но слушал.

Я ответил коротко:

– Мотор барахлит.

Слово Наро. Дрен кивнул – понял буквально, что бы это ни значило для него. Варган, кажется, понял больше, но не стал давить.

Я вышел.

За спиной услышал, как Варган говорит Дрену:

– Лежи и не скули. Наро покрепче тебя был, а и тот не вечным оказался.

К Алли я пришёл после полудня, как обещал.

Дом Брана выглядел иначе – что‑то изменилось в атмосфере. Окно приоткрыто, и внутрь проникал свет. На полу – свежие тряпки. Бран сидел на табуретке у изголовья, чистил ловушку. Руки заняты, но глаза на жене.

Алли полусидела. Подушка подложена выше, спина опирается на стену. Лицо бледное, но глаза живые. Смотрела на меня, когда я вошёл.

– Садись, – сказала она. Голос тихий, но не слабый. – Бран, налей лекарю воды.

Бран поднялся, загремел кружкой. Я сел на край лавки.

– Как себя чувствуешь?

– Лучше, чем вчера. Хуже, чем хотелось бы.

Честный ответ.

Осмотр занял несколько минут. Левая рука – почти норма. Я протянул ей кружку, она взяла, удержала. Чуть пролила воду на простыню, но пальцы слушались.

– Сожми кулак.

Сжала. Разжала. Снова сжала.

– Хорошо.

Правая рука отставала. Мизинец и безымянный шевелились, но слабо, с задержкой, как будто команда от мозга доходила окружным путём. Указательный и средний – норма. Большой тоже.

– Ночью шевелила, – вставил Бран. – Я видел. Сама.

– Вижу. Прогресс есть.

Ноги. Я откинул одеяло, достал иглу – обычную швейную, из набора Наро. Левая стопа: глубокий укол и пальцы поджались. Рефлекторная дуга восстановилась.

Правая. Укол. Ничего.

Ещё раз. Глубже.

Ничего.

Я накрыл ноги одеялом. Алли смотрела на свою правую ногу. Не спрашивала – вопрос был в глазах, молчаливый и тяжёлый.

– Левая заработает скоро, – сказал я. – Через неделю‑две. Правая отстаёт, но она не мёртвая. Ты будешь ходить, просто не завтра.

Алли кивнула медленно, как человек, который принимает то, чего не хотел принимать.

Бран скрипнул зубами. Ловушка в его руках дрогнула.

– Сколько? – спросил он. – Сколько ждать?

– Недели. Может, месяц. Нервы восстанавливаются медленнее мышц.

– А может и не восстановятся?

– Может.

Молчание.

Алли первой нарушила его:

– Наро тоже так говорил – честно, не врал, чтобы утешить.

Я повернулся к ней.

– Ты его хорошо знала?

– Как все тут. Он ходил мимо нашего дома каждое утро. Я через окно видела.

Бран хмыкнул, не поднимая глаз от ловушки.

– Баба моя любопытная. Всё видит.

– А ты слепой, – Алли чуть улыбнулась, впервые за всё время. – Помнишь, он тебе говорил про камни?

– Чего?

– Вот. Слепой и глухой. Он говорил тебе: если со мной что, ты к камням сходи. Там моё лекарство растёт. А ты кивал и не слушал.

Бран нахмурился.

– Не помню такого.

– Потому что мужики не запоминают, а я запомнила.

Я подался вперёд.

– Когда это было?

– С год назад или чуть меньше. Наро уже плохой был, медленный стал, дышал тяжко. Но всё равно каждый день куда‑то ходил с утра. Носил с собой тряпку, вроде мешочек прижимал к груди. Я думала, что это хлеб.

– А теперь думаешь?

Алли посмотрела мне в глаза.

– А теперь думаю, что он то же самое тащил, что и ты – лекарство своё.

Тысячелистник. Наро знал, что может умереть и пытался передать информацию. Сказал не тому человеку, или сказал слишком расплывчато, или просто не успел.

– Спасибо, – сказал я. – Это важно.

Алли кивнула. Откинулась на подушку, закрыла глаза – устала от разговора. Я поднялся.

– Завтра принесу ещё антидот. Отдыхай.

Бран проводил меня до двери.

– Она встанет?

Я посмотрел ему в глаза.

– Левая нога – да. Правая – не знаю…

Он кивнул.

…

Дома я сел за стол.

Перед глазами полки с банками, горшки с сырьём, глиняные черепки. Свет от кристаллов падал косо, золотистыми полосами на тёмное дерево.

Нужно считать.

Я взял черепок и острую палочку. Начал чертить столбцы.

Ресурс / Запас / Расход в день / Дней осталось

Кровяной Мох. Запас – три‑четыре ложки. Расход – полложки на стимулятор, четверть ложки на компрессы (Илка, Дрен, если понадобится). Итого: три дня, может четыре, если экономить.

Антидот для Алли. Суррогат 2.1, три дозы. Расход – одна доза в день. Итого: три дня. Потом – нечем.

Горький Лист. Запас достаточный – сорок с лишним штук. Расход минимальный. Проблем нет.

Синюха. Порошок готов. Заменитель пыльцы. Низкое качество, но есть.

Сухие корни Тысячелистника. Пять штук. Бесполезны без свежего сырья.

Живой куст. Один. На расстоянии трёх часов пути. В зоне, куда смещается хищник.

Я смотрел на черепок. Цифры складывались в картину, и она была паршивой.

Тратил больше, чем производил. Каждый новый пациент – минус ложка Мха. Каждый день минус доза стимулятора. Единственный способ выйти из дефицита, так это дождаться урожая с грядки, а она даст результат через три‑четыре недели, которых у меня не было в текущем темпе расхода.