Текст книги "Знахарь. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Павел Шимуро

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 44 страниц)

После еды – повязка Варгану. Пришёл к нему, снял старую, промыл. Рана выглядела чисто: края розовые, без отёка, без гноя. Мох сделал работу – волокна впитались в ткани и разложились, оставив тонкую корку нового эпителия. Через три дня можно снять совсем.

Варган двигал пальцами, сжимал, разжимал. Все пять работали.

…

Вечер наступил незаметно. Кристаллы в коре переключились на синий, холодный, ночной. Тени в доме вытянулись. Я зажёг свечу – огарок, найденный в ящике Наро, третий из четырёх оставшихся.

Отвар Мха. Пятая доза. Бордовый цвет, привычная горечь. Пил медленно, сидя за столом.

Покалывание пришло на одиннадцатой минуте – пальцы. Запястья. И дальше слабым эхом, на грани ощущения, предплечья – внутренняя сторона, где вены ближе всего к коже. Три секунды.

Каналы тянулись дальше, каждый день на миллиметр. Субстанция проталкивалась сквозь ткани, как вода сквозь глину: не пробивая, а просачиваясь.

Я отставил чашку и придвинул стопку пластин.

Тридцать четыре глиняных таблички. Мелкое угловатое письмо, вдавленное стилусом во влажную глину и обожжённое. Некоторые потрескались по краям, другие сохранились идеально. Наро писал аккуратно – буквы ровные, строчки параллельные. Почерк человека, привыкшего к точности.

Я брал пластину, подносил к свече, Система считывала.

Первые три – рецепты. Знакомые, частично использованные. Мазь от ожогов (Мох + жир + измельчённый корень чего‑то, чего у меня не было). Отвар от кишечной лихорадки (Мох + корневище Горького Листа + кипячение 20 минут). Компресс для суставов. Рутина сельского алхимика, который лечил всё – от поноса до переломов.

Четвёртая – список. Запасы, судя по структуре: названия, количества, даты. Система переводила через слово, остальное угадывала по контексту.

Пятая, шестая, седьмая – снова рецепты. Сложнее: многокомпонентные, с пометками на полях. «…не перегревать, иначе горчит и вяжет…», «…Кирена принесла рейку, наконец‑то точные меры, спасибо старой козе…», «…Элис опять путает дозировку, в третий раз за месяц, скоро кого‑нибудь отравит, если не отучу…».

Я задержался на этой записи. «Если не отучу». Наро знал про Элис. Знал, что она ошибается. Терпел? Или не успел исправить?

Восьмая пластина – хозяйственные заметки. «…компост в третьей яме созрел, запах правильный, можно вносить…», «…Мох у стены опять пополз вверх, нужна обрезка…». Бытовое, скучное. Каждая строчка – инструкция, оставленная мёртвым человеком живому.

Девятая – рисунок. Грубый, схематичный, выдавленный в глине тупым концом стилуса. Тонкий стебель, два узких листа, расходящихся в стороны. Наверху кисточка из мелких кружочков. Цветок или соцветие, скорее.

Рядом текст – длинный, убористый, мельче, чем в рецептах. Наро писал это не для кого‑то – для себя. Заметки, а не инструкция.

Система переводила кусками. Слова выплывали из мутного потока незнакомых символов, как камни со дна ручья:

«…[неразборчиво] Тысячелистник… бурое питание каждые [число?] дней… лунный свет кристаллов [необходим / важен]… терпение… [неразборчиво] месяцев до цветения… корень [неразборчиво]… сердечный…»

Сердечный.

Система подсветила слово: вероятность корректного перевода – 87 %.

Я перечитал. Потом ещё раз. «Тысячелистник». «Бурое питание». «Сердечный».

Наро выращивал растение, связанное с сердцем. Капризное – «терпение», «месяцев до цветения». Требующее особого ухода «бурое питание» – то самое, чем он поливал компостные ямы

Тот самый цветок, о котором говорила Кирена. Белые кисточки, горький запах, рос у камней. Капризный.

Я отложил пластину. Руки чуть дрожали – не от тремора, от чего‑то другого. Узнавание. На грани, нечёткое, но явное. Этот цветок мог быть тем, что нужно мне – не настой‑заплатка, не пятидневная отсрочка, а путь к тому, чтобы сердце начало чинить себя.

Для полной расшифровки нужно поднять лингвистику выше пятидесяти одного процента. Дневниковые записи, другой стиль, личные сокращения, обороты, которых нет в рецептах и торговых книгах – нужно больше текстов. Надписи в деревне, зарубки на столбах, может, ещё что‑то в амбаре у Аскера. Каждое прочитанное слово – доля процента к дешифровке.

Я взял тряпку – обрывок ткани, выстиранный и сухой. Обмакнул палец в остатки бордового отвара и написал три слова: «Тысячелистник», «Сердечный», «Бурое». Положил тряпку под пластину.

Остальные таблички прошёл бегло – ещё рецепты, ещё списки. Двадцать третья пластина – обрывок чего‑то похожего на письмо: «…если караван задержится ещё на неделю, Лоза кончится, а без Лозы…». Конец фразы стёрт. Тридцать четвёртая – пустая, только несколько царапин в углу – то ли проба стилуса, то ли первые буквы чего‑то, что Наро не успел написать.

Свеча догорала. Огарок осел, фитиль потрескивал, тени плясали по стенам.

Я встал и вышел в сад.

Сумерки сгустились, кристаллы перешли в ночной синий. Холодный свет лежал на камнях ограды, на грядках, на тёмной полосе перегноя у стены. Тишина – только ветер в кронах и далёкий скрип флюгера на чьей‑то крыше.

Я опустился на колени у подготовленной грядки и достал из корзины первый кусок Мха – влажный, тёплый от собственного тепла, с комочками кладбищенской земли на корнях.

Вдавил в перегной пальцами плотно, без зазоров, как прикладывают кожный лоскут к ожоговой поверхности. Корни должны коснуться грунта, войти в контакт с субстанцией, начать тянуть питание.

Второй кусок рядом, встык. Третий. Четвёртый.

Двенадцать кусков – двенадцать заплаток на мёртвой земле.

Я пролил грядку остатками воды из кувшина. Перегной всхлипнул, впитал, потемнел. Мох осел, прижался к грунту. Корни ушли вниз.

Дальше все зависит от них – приживутся или засохнут. Я сделал, что мог: тень, влага, питание. Если субстанции хватит, через неделю Мох пустит новые побеги. Если нет, то через неделю у меня будет двенадцать сухих корок и ноль запасов.

Сел на камень у ограды и смотрел на грядку. В синем полумраке она была просто тёмной полосой у стены, неразличимой, безымянной. Но я знал, что там – корни, которые решают жить или умирать.

Ветер качнул ветви над головой. Кристалл в коре ближайшего дерева мигнул – холодный синий свет, лунный. Тот самый, который, по словам Наро, нужен его «капризному цветку».

Я запомнил.

Вернулся в дом и завалился на кровать. Мышцы отпустили разом, веки упали.

Второй обычный день без кризиса, без монстров за дверью, без остановки дыхания у пациента, без ночных вылазок в лес – только работа. Земля, вода, Мох, пластины. Руки в перегное до локтей и тёплые уколы в запястьях, которые значат, что тело потихоньку начинает меняться.

Ребята, за каждые 500 лайков доп глава!

Глава 5

Проснулся от цифр, вставших перед глазами.

Не от боли, не от шороха за дверью или привычного стука Горта. Просто лежал в темноте с открытыми глазами, и в голове крутилась таблица, которая не давала уснуть последний час.

Две ложки Мха в день. Одна доза антидота. Три дня и Пыльца кончится, четыре и Лоза, пять и Мох.

Я сел за стол. Разложил всё, что было: мешочки в ряд, стебли отдельно, склянки к стене.

Кровяной Мох. Развязал горловину, заглянул. Бурые волокна слежавшиеся, чуть влажные. Набрал ложкой, ссыпал обратно, набрал снова. Восемь полных ложек – по две в день на себя, по одной на антидот, три ложки в сутки. Итого: два дня с хвостиком, даже не пять. Я пересчитал вчера неправильно, на свежую голову цифры оказались злее.

Пыльца Солнечника – жёлтая пудра на донышке мешочка. Две дозы, а не три – вчера при варке зачерпнул чуть больше нормы. Две порции антидота, потом будет пусто.

Серебряная Лоза – два последних стебля. Ещё вчера было четыре, два ушли на варку.

Я откинулся на табуретке и уставился в потолок – серые пятна на досках складывались в бессмысленный узор. Потолок ответов не подсказывал.

В операционной, когда кончался кетгут, я переходил на шёлк. Когда не было цефтриаксона, ставил левофлоксацин. Когда заканчивалось всё, то импровизировал. Однажды, в девяносто третьем, перевязывал огнестрел бинтами, скрученными из простыней – не лучшее решение, но живое.

Здесь нет аналогов – есть то, что растёт, и то, чего нет. Между ними – сорок лет записей мёртвого алхимика.

Я отодвинул мешочки и придвинул стопку пластин.

Десятая пластина – расход Мха за сезон. Столбики цифр, система мер Наро. «…шесть мешков с лета по зиму, из них два на антидоты, три на мази, один на рассаду…». Дальше: «…если ранний мороз – Мох на камнях дохнет, и запас сокращается вдвое…». Приписка мелким почерком: «…Элис снова насыпала с верхом, объяснял трижды, что ложка – это ложка, а не гора…»

Одиннадцатая – торговые записи. «…Руфин просит пять Капель за связку, в прошлый раз платил три, жулик бородатый…». И ниже: «…Лоза кончается раньше срока, с каждым годом расход выше, а караван задерживается…». Та же проблема. Наро тоже считал, тоже раскладывал мешочки на столе и смотрел в потолок.

Двенадцатая – рецепт мази от суставов – подробный, с дозировками. Перевод шёл чисто, Система уверенно разбирала рецептурный стиль.

Тринадцатая – заметки о компосте. «…Третья яма зреет шестой месяц, запах правильный…». Ничего нового.

Четырнадцатая – список ингредиентов, левая половина пластины. Правая – рецепт чего‑то незнакомого, с лакунами. И в самом низу, мелким косым почерком, будто дописано второпях, маргиналия. Три строчки.

Система подсветила фрагментами:

Я перечитал медленно, слово за словом.

Синюха – тот самый сизый сорняк, который стелился по грядкам, по камням, по краю могилы Наро. Тот самый, который я приказал Горту не трогать, потому что не понимал, зачем он там.

Не удаляй то, чего не понимаешь – первое правило хирургии, усвоенное в интернатуре: если видишь структуру и не знаешь, что это, не режь – может оказаться аномальной артерией.

Оказалась аномальной артерией.

Корень Синюхи. Сушка, перетирание. Половина силы Пыльцы Солнечника. Наро использовал её как аварийную замену, когда караван опаздывал или когда Пыльца заканчивалась раньше срока. Не идеал, но буфер.

Я встал, вышел в сад. Утренний полумрак ещё лежал на грядках, кристаллы в коре набирали яркость лениво, нехотя. У камней ограды, в стыках кладки, между корнями синюха расстилалась привольно – сизые листья, жёсткие стебли, цепкая, живучая дрянь. Я её видел каждый день и не замечал.

Присел на корточки и выбрал куст покрупнее, с толстым основанием. Подкопал ножом, потянул. Корень вышел с сопротивлением – тонкий, белёсый, длиной с указательный палец. Поднёс к носу – резкий, горький запах. На языке вяжущая кислота.

[АНАЛИЗ: Синюха (корень, свежий)]

[Витальная субстанция: 2.1 %]

[Свойства: разжижитель (слабый), эмульгатор (слабый)]

[Пригодность: замена Пыльцы Солнечника]

[Эффективность замены: 40–50 %]

[Токсичность: 4 % (при корректной обработке – сушка, перетирание)]

[Рекомендация: сушить 2–3 дня, перетирать до порошкообразного состояния]

Вдвое слабее оригинала. Если заменить Пыльцу Синюхой в антидоте, эффективность упадёт с семидесяти четырёх до пятидесяти пяти, может шестидесяти. Алли будет выздоравливать, но медленнее.

Я выкопал ещё два куста, а третий оставил – нельзя вычищать под корень, популяция должна восстанавливаться. У камней ограды осталось достаточно – синюха здесь хозяйка, не гость.

Вернулся в дом. Разложил корни на доске, нарезал тонкими дисками, выложил на тряпку у окна, где воздух суше. Через три дня будет порошок, через четыре – первая варка с заменителем.

Дышать стало легче. Два дня назад я видел стену, а сейчас видел дверь – узкую, кривую, но дверь.

Горшок с водой на очаг. Ложка Мха. Бордовый цвет, знакомый запах, привычная горечь. Шестая доза. Покалывание на десятой минуте – пальцы, запястья, предплечья. Утренний откат слабее вечернего, но стабильнее вчерашнего. Тело привыкало к ритму.

Следом была варка антидота, предпоследняя полноценная. Один стебель Лозы я разрезал экономнее, диски тоньше на треть, растянул на два захода. Перламутровая основа. Экстракт Жнеца. Эссенция. Последняя полная доза Пыльцы. Кровь.

Руки шли по памяти, голова считала. Остался один стебель Лозы. Одна доза Пыльцы – нет, уже ноль. Завтрашний антидот придётся варить с порошком Синюхи, которого ещё нет, потому что корни сохнут три дня. Значит, послезавтра, а завтра пропуск – один день без антидота. Если токсин продолжит регрессировать с нынешней скоростью – два процента в сутки, день пропуска не убьёт пациентку. Замедлит, но не остановит.

Я перелил готовый антидот в склянку. Заткнул, обернул. Убрал инструменты.

У хижины Брана было тихо. Дым из щели над дверью – он держал очаг горячим даже днём, чтобы в доме не сырело. Я постучал.

Открыл Бран. Отступил, пропустил – привычный жест, но сегодня в нём было что‑то новое – он подвинул стул раньше, чем я вошёл, а тряпку со стола убрал одним движением, не оглядываясь, будто готовился заранее.

Алли лежала на спине, одеяло до подбородка. Глаза открыты.

Я остановился на полшаге. Она смотрела на меня – не сквозь, не в потолок, а прямо на меня. Взгляд мутный, расфокусированный, но осмысленный. Зрачки реагировали на свет.

Губы шевельнулись.

– … пи…

Я наклонился ближе.

– … пить…

– Горт! – бросил я через плечо.

Мальчишка возник в дверях – он, оказывается, ждал во дворе.

– Воды тёплой полчашки. Быстро.

Пока он бегал, я влил антидот – сублингвально, под язык, привычным движением. Проверил пульс – шестьдесят шесть, ровный, без провалов. Откинул одеяло с рук. Левая кисть лежала ладонью вверх, пальцы чуть согнуты. Я тронул мизинец – Алли дёрнула рукой слабо, но осознанно – не рефлекс. Она попыталась убрать руку от прикосновения, значит, чувствует.

[ДИАГНОСТИКА: Пациент – Алли]

[Распространение токсина: 42 % (↓ с 44 %)]

[Динамика: РЕГРЕСС (стабильный, ускорение)]

[Нервная проводимость: восстановление левой верхней конечности – 30 %. Правая – 8 %. Нижние – 5 %.]

Горт принёс воду. Я приподнял Алли за затылок – шея держала, не падала, мышцы работали. Поднёс чашку к губам, и она сделала глоток. Закашлялась, и Бран дёрнулся от стены, но я покачал головой. Второй глоток прошёл чисто.

– Хватит пока. Через час ещё полчашки – не больше.

Бран кивнул.

Я уложил Алли обратно. Она смотрела в потолок, моргала медленно, тяжело. Но дышала ровно, и губы влажные – Бран догадался смачивать их чаще.

Уже в дверях остановился, чтобы дать инструкции Горту насчёт завтрашнего дня. Бран заговорил за спиной:

– Горт корзину вернул Кирене. Она спрашивала, не нужно ли ещё чего.

Я обернулся. Бран стоял у стены – руки вдоль тела, лицо каменное.

Кирена спрашивала, не нужно ли чего. Женщина, которая давала корзину со скрипом и ворчанием, теперь предлагала помощь через посредника.

– Скажи ей, что нужна будет доска – длинная, в ладонь шириной. Для бортика грядки.

– Скажу.

Горт догнал меня на тропе.

– Лекарь, а мамка‑то… Она говорить начнёт скоро?

– Начнёт. Горло пересохло, связки не работали несколько дней. Нужна вода и время.

– А ходить?

– Ходить – нескоро. Месяц, может больше.

Горт замолчал. Шагал рядом, глядя под ноги. Потом тихо:

– Батька камень обещал деду Наро на могилу. Говорит, руки не доходят. А я думаю, он просто, ну… Не хочет туда ходить. На кладбище.

– Почему?

– Мамка там чуть не легла, когда Мор был. Наро её вытащил, а потом сам лёг. Батька с тех пор на кладбище ни ногой.

Я кивнул и отпустил мальчишку.

Вернулся домой. Разложил на столе корни Синюхи, тонкие диски подсыхали на тряпке, белея по краям. Через три дня станут ломкими, можно будет перетереть в порошок между камнями.

Три дня. Два антидота без Пыльцы – один сегодняшний, полноценный, завтра пропуск, послезавтра первая варка с Синюхой. Алли выдержит – токсин откатывается, организм борется сам, антидот лишь подмога, а не единственный солдат.

Я сел за стол, взял пятнадцатую пластину. Пошёл дальше по списку.

Стук в дверь.

Не три удара Горта, а два, тяжёлых, с паузой.

Я открыл – на крыльце стояла Кирена. Левой рукой она прижимала к бедру доску – свежеструганную, светлую, с ровными краями. Правая висела вдоль тела, пальцы полусогнуты, запястье замотано грязной тряпкой.

– Бран сказал, доска нужна.

– Нужна. Проходи.

Она зашла, поставила доску к стене, огляделась. Взгляд цепкий, профессиональный – оценивала состояние дома, как строитель оценивает фундамент. Задержалась на полках с пустыми склянками, на грядке за окном.

– Бортик для грядки хочешь ставить? – она кивнула на доску. – Неправильно делаешь. В землю втыкать нельзя – сгниёт за сезон. Надо на колышки, с зазором в палец от грунта. Вода стечёт, доска дышит, простоит три года.

– Покажешь?

– Да чего показывать‑то. Колышки вобьёшь, доску положишь – готово. Дело на полчаса.

Она подняла правую руку, чтобы показать жест и остановилась. Лицо дёрнулось, быстро, коротко, будто от комариного укуса. Рука опустилась обратно.

– Сядь.

Она села на табуретку. Я присел рядом, взял её правую руку. Кирена дёрнулась рефлекторно – не от боли, а от прикосновения, но потом расслабилась. Пальцы грубые, мозолистые, ногти обломаны. Ладонь шершавая, как наждак.

Размотал тряпку. Запястье опухшее, кожа натянута, горячая на ощупь. Лучезапястный сустав увеличен, контуры сглажены. Сухожилия разгибателей – плотные тяжи под кожей, при пальпации болезненные.

– Жила воспалена, – я сказал просто. – Жир не поможет – он греет, а тебе нужен холод и покой.

– Покой, – Кирена хмыкнула. – Крышу Рытому кто доделает? Ворота Варгану кто поправит? Аскеров забор сам выпрямится?

– Без правой руки ты не построишь ничего. Три дня покоя сейчас или три месяца без работы потом.

Она замолчала. Смотрела на свою руку, будто видела её впервые. Женщина, которая привыкла решать чужие проблемы и не замечать свои. Плотник, чей главный инструмент ржавеет, пока хозяйка убеждает себя, что всё в порядке.

Я встал, снял с полки свежий Мох. Отрезал кусок, размял в пальцах, пока волокна не выпустили бурый сок. Наложил на запястье плотно, от основания ладони до середины предплечья. Сверху полоска ткани, намотал в три слоя, зафиксировал.

– Компресс менять утром и вечером. Приходи, дам свежий Мох. Три дня не работай правой, левой можешь.

– Левой я только ложку держу.

– Значит, три дня будешь есть и смотреть, как другие работают. Переживёшь.

Кирена покрутила рукой, осматривая повязку. Пошевелила пальцами осторожно, как будто впервые проверяла, слушаются ли. Мох холодил, и я видел по её лицу, как уходит привычная фоновая боль – не сразу, но ощутимо.

– Наро так же делал, – сказала она тихо. – Только мазь давал, а не Мох. Говорил, руки первое, что надо беречь. Для любого ремесла.

– Он был прав.

Кирена помолчала. Трогала повязку кончиками пальцев левой руки, будто проверяя, не развяжется ли. Потом подняла голову.

– Наро Солнечник растил. Знаешь?

Я замер.

– Нет, не знаю.

– За восточным пнём. Ну, пень‑то не пень, а ствол поваленный, здоровущий. Там прогалина, свет прямой падает, когда кроны расходятся. Наро ходил туда, ребятишек гонял, чтоб не топтали. Я раза три его видала – на коленках стоит, в земле ковыряется, ворчит. Потом цветки сушил на крыше – жёлтые, как мёд, красивые. Пыльцу отдельно собирал, кисточкой в мешочек. Говорил, без Пыльцы половина его рецептов – пустая вода.

Она уходила. Остановилась на крыльце, обернулась через плечо.

– Может, ещё жив, если корни не сгнили. Наро крепко сажал. Но месяц без ухода, оно и камень сточит.

Дверь закрылась. Шаги по тропе, потом тишина.

Я стоял посреди комнаты. Прогалина за восточным пнём. Солнечник. Пыльца. Наро не покупал её у каравана, а выращивал сам. И место, где он это делал, было в двадцати минутах ходьбы от дома.

Если хоть один куст выжил за этот месяц без полива, без обрезки, без ухода, то у меня будет не замена, а оригинал.

До заката оставалось четыре часа. Взял нож, тряпку, пустой мешочек и вышел.

Горт нашёлся у амбара – помогал тётке Гильде перетаскивать мешки с зерном. Увидел меня, бросил мешок, подбежал.

– Чего, лекарь?

– Знаешь, где восточный пень? Большой поваленный ствол, к востоку от частокола.

– А, этот! Мы с ребятами там бегали, Наро нас гонял палкой. Там ещё грядки каменные, маленькие.

– Веди.

Он побежал вперёд, а я за ним. Через калитку в частоколе – не южную, заблокированную Варганом, а восточную – узкую, заросшую кустарником. Тропа звериная, неприметная, петляла между стволов. Подлесок здесь был не таким густым, как на юге, деревья стояли реже, подушки Мха на корнях суше, воздух легче.

– Тут Наро ходил, – Горт показал на едва заметные следы на тропе. – Видишь, камешки убраны? Он их в стороны откидывал, чтоб не спотыкаться. А вон пень.

Не пень это, а рухнувший ствол дерева – старый, обросший Мхом и лишайником, вросший в землю на метр. Диаметр у основания в три обхвата. Когда‑то это дерево стояло здесь, закрывая небо кроной, а потом упало, расчистив в потолке леса окно.

Мы перелезли через ствол.

Прогалина пять на семь метров, залитая предзакатным золотом. Я остановился и невольно прищурился – за все дни в Подлеске я отвык от прямого света. Здесь кроны расходились, и лучи от верхних кристаллов падали вниз без фильтра – яркие, тёплые, настоящие.

На этом пятачке есть следы культуры – три каменных бортика – невысоких, по колено, обложенных плоскими камнями так же, как могилы на кладбище. Внутри – земля, заросшая сорняком. Синюха и какие‑то жёсткие стебли, которых я не узнал.

И три куста.

Я подошёл ближе, опустился на колени. Тонкие стебли, узкие ланцетные листья, бледно‑жёлтые цветки. Два куста чахлые – стебли подсохли, листья скрутились, цветки поникли. Месяц без полива и обрезки делал своё дело.

Третий был покрепче – стебель толще, листья зеленее, три соцветия. Два уже отцвели, лепестки осыпались.

[АНАЛИЗ: Солнечник (дикорастущий, заброшенный)]

[Витальная субстанция: 4.2 %]

[Состояние: дефицит ухода (полив, обрезка). Корневая система – жива]

[Пыльца: пригодна (2 цветка из 3)]

[Семенные коробочки: зрелые (3 шт.)]

[Рекомендация: сбор пыльцы немедленно. Пересадка не рекомендуется – стресс убьёт ослабленное растение]

– Горт, видишь траву с жёлтыми цветками?

Мальчишка подошёл и присел рядом.

– Ага. Наро такие на крыше сушил. Мамка говорила, он с ними возился, будто с детьми малыми. Поливал, сорняки вокруг дёргал, разговаривал.

– Разговаривал?

– Ну, ворчал. Типа «ну и чего ты не растёшь, дурья башка» и всё такое. Ребята смеялись, а он в нас камнями кидал.

Я снял с плеча тряпку, разорвал на полосы. Одну полоску обернул вокруг указательного пальца, смочил слюной и осторожно провёл по тычинкам первого цветка. Пыльца прилипла – жёлтая, мелкая, почти невесомая. Я стряхнул её в мешочек. Повторил. Провёл снова. Третий заход, тычинки почти пустые.

Второй цветок. Та же процедура, но осторожнее – этот был суше, лепестки хрупкие, один отвалился от прикосновения. Пыльцы меньше, но достаточно для одной или полутора доз.

Третье соцветие я не тронул – оно ещё не раскрылось полностью. Пусть лучше отцветёт и даст семена. Одна порция Пыльцы сейчас или десяток кустов через три месяца? Думаю, выбор очевиден.

Семенные коробочки на отцветших стеблях – три штуки, высохшие, готовые раскрыться. Я срезал их ножом аккуратно, чтобы не растрясти, завернул в тряпку.

– А пересадить? – Горт кивнул на кусты. – К дому‑то ближе.

– Рано. Куст слабый, не переживёт. Сначала нужно подготовить грядку с прямым светом и хорошей землёй, а потом уже семена. Своё выращивать надёжнее.

Горт кивнул. Постоял, оглядывая прогалину.

– Знаете, лекарь… Наро ведь каждый день сюда ходил, утром и вечером – хоть дождь, хоть ветер. Элис говорила, мол, старик совсем с ума сошёл с травой своей. А батька говорил, что Наро дело знает – раз ходит, значит, надо.

– Батька был прав.

Мы двинулись обратно. Я шёл и прикидывал: прогалина, двадцать минут ходьбы. Ежедневно сорок минут на дорогу, плюс время на уход. Час в день – много для больного тела, мало для инвестиции. Наро ходил сорок лет, и я пройду столько, сколько нужно.

На обратной тропе Горт разговорился.

– Тётка Гильда опять жалуется на колено. Говорит, ноет перед дождём, сил нет. Мажет жиром – не помогает. А дед Рытого, ну, Корявый дед, он кашляет уж третью неделю, хрипит по ночам, соседи ругаются. Ещё у маленькой Лиски сыпь на руках – мамка её совсем извелась, говорит, Мор это, а другие говорят, мол от грязи.

Я слушал и не перебивал. Каждое имя – это потенциальный пациент. Каждая жалоба – новая задача. Колено, кашель, сыпь – рутина деревенского терапевта, которая копилась месяц, пока деревня жила без лекаря.

– Скажи им – пусть приходят завтра утром, после рассвета. По одному.

Горт аж остановился.

– По правде? Прям всех звать?

– Всех, у кого болит.

– Ну, лекарь, это ж полдеревни набежит!

– Справлюсь.

Мальчишка умчался вперёд по тропе, только пятки сверкнули. Я шёл медленнее – берёг дыхание.

Дома разложил добычу.

Корни Синюхи на тряпке чутка подсохли, побелели по краям. Идут по графику.

Вечер навалился быстро. Кристаллы перешли в синий, тени вытянулись, воздух остыл. Я разжёг очаг, бросил два полена, и подождал, пока займутся. Поставил воду.

Ложка Мха – седьмая доза. Бордовый цвет, привычная горечь. Пил медленно, сидя за столом, глядя на семена Солнечника, разложенные на доске.

Шесть семян – шесть шансов. В прошлой жизни я не посадил ни одного дерева, не вырастил ни одного цветка. Жена занималась фиалками на подоконнике, а я смотрел и не понимал, зачем ковыряться в земле, когда всё можно купить. Сейчас бы отдал всё за полчаса разговора с ней – не о фиалках, о рыхлении, поливе, севообороте – о том, чему она пыталась меня научить воскресными утрами, пока я уткнулся в историю болезни.

Покалывание пришло на восьмой минуте – раньше, чем вчера. Пальцы, запястья, предплечья – знакомые зоны, знакомый ритм. Тёплые уколы, как пузырьки газировки под кожей. Я закрыл глаза, прислушиваясь.

И тогда проявилось нечто новое.

Тепло поднялось выше – по внутренней стороне плеч, медленно, как тёплая вода по капиллярам. Через подмышечные впадины, вдоль рёбер, к грудине. Три удара сердца – считал, потому что это было единственным, что я умел делать, когда тело делало что‑то непонятное.

Не боль, а что‑то тёплое, как будто субстанция, которую я вталкивал в каналы неделю, наконец добралась до места, где сломано – до сердца, которое билось неровно, с микропаузами и провалами, с тем хроническим надрывом, который я глушил настоем и волей.

Три удара и тишина. Тепло ушло – растворилось, как утренний туман.

Система молчала. «1 %» – цифра не изменилась. Цифра врала, потому что цифры не умеют измерять то, что я чувствовал за рёбрами, где больное сердце мальчишки стучало чуть ровнее, чем минуту назад.

Не исцеление, а некий отклик. Каналы нашли то, что искали, и ткнулись в него, как слепые щенки в тёплый бок. Дальше только время – дни, недели, месяцы. Тот же принцип, что с Мхом на грядке: корни коснулись грунта, а дальше или приживутся, или нет.

Я лёг и задул свечу. Навалилась, мягкая, пахнущая дымом и травой темнота.