Текст книги "Знахарь. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Павел Шимуро

сообщить о нарушении

Текущая страница: 42 (всего у книги 44 страниц)

Десять секунд. Двадцать. Тридцать.

Каналы в плечах раскрылись свободно, без вчерашнего сопротивления. Правый канал, который утром гудел от перенапряжения после витального зрения, работал ровно, и я отметил это как хороший знак: тело восстанавливалось быстрее, чем неделю назад.

На сороковой секунде оторвал левую ладонь от земли.

Поток не оборвался.

Водоворот в сплетении продолжал крутиться – медленнее, слабее, но крутился. Энергия, накопленная за сорок секунд контакта, циркулировала по замкнутому контуру: сплетение – грудь – руки – сплетение. Без внешней подпитки, на собственных ресурсах тела.

Я считал секунды.

Десять. Пятнадцать. Двадцать.

Тридцать. Поток ослаб, но не прервался. Рубец на сердце пульсировал тёплой болью, и по её краям я ощущал нечто, чему не мог дать точного определения: покалывание, как от затёкшей конечности, когда кровь начинает возвращаться в онемевшие ткани. Пограничные клетки реагировали на поток, и каждый сеанс культивации оживлял их чуть больше, расширяя зону живой ткани на микроны.

Сорок секунд. Пятьдесят.

Минута.

Полторы.

Две.

Поток начал рваться, как нитка, которую тянут слишком сильно. Я мягко опустил ладонь на землю, замкнул контур, и внешняя подпитка хлынула в каналы, как вода в пересохший арык. Тело выпило её жадно, и водоворот набрал прежнюю силу за три секунды.

Две минуты сорок секунд автономной циркуляции. Прошлый рекорд был в две тридцать пять. Прирост пять секунд за двое суток, и при этом нагрузка на каналы выше из‑за ассиметричного распределения.

Я продолжал сидеть, подключённый к земле, и позволял потоку течь свободно, восстанавливая то, что потратил за день. Витальное зрение, экстракция гирудина, эмоциональные всплески – всё это сжигало ресурсы, и тело просило о возмещении, как просит уставший мускул об отдыхе.

На двенадцатой минуте почувствовал жар в центре груди. Рубец на сердце отозвался последним всплеском покалывания и затих, словно мышца, которая наконец расслабилась после судороги.

На пятнадцатой минуте я разомкнул контур и открыл глаза.

Звёзды, мелкие и тусклые, видимые сквозь разрывы в кронах. Запах дыма, земли, сырого дерева. Стрёкот сверчков стих, и в наступившей тишине я услышал звук, который заставил меня замереть: кашель из‑за южной стены – мокрый, захлёбывающийся, долгий, как будто человек пытался выплюнуть собственные лёгкие.

Я сидел и слушал, и не шевелился, потому что вставать было не к кому: ивовую кору для обезболивания передал через Дагона час назад, и больше ничего в моём арсенале не было. Старик умирал, и единственное, что я мог для него сделать – не мешать.

Кашель стих. Потом вернулся тише, слабее. Потом снова стих.

Тишина длилась минуту. Две. На третьей я услышал голос Лайны – тихий, без слёз, и она говорила что‑то, чего я не разобрал, но по интонации понял: не просьба и не плач, а прощание. Спокойное, как слова, которые давно были подготовлены и ждали своего часа.

Я встал. Колени хрустнули, поясница отозвалась тупой болью, и я постоял секунду, пока тело вспомнило, что такое вертикаль. Культивация работала, и каждый сеанс отвоёвывал у фиброзного рубца ещё немного пространства для живой ткани.

Прогресс к первому Кругу Крови: девятнадцать процентов, если я правильно интерпретировал ощущения. Плюс два за сутки, на фоне стресса, истощения и восемнадцатичасового рабочего дня. Тело училось быстрее, когда ему не оставляли выбора.

Я не пошёл спать, а вернулся в дом и сел за стол. Достал чистый черепок и палочку.

На черепке написал: «Пациенты. Статус. Протокол».

Ниже, столбиком:

«Митт. ДВС, средняя фаза. Гирудин + бульон. Стабилизация. Повтор через 4 часа».

«Сэйла. Инкубация, ускорение. 1.5–2 дня до каскада. Гирудин в резерве. Бульон профилактически».

«Ив. Инкубация, ранняя. 3–4 дня до каскада. Ивовая кора + бульон. Наблюдение».

«Борн. Терминальный. Паллиатив: ивовая кора. Ожидание».

Четыре пациента. Два сосуда гирудина в нише. Горшок с плесенью, из которого можно снять ещё одну порцию мицелия через два дня, если колония восстановится. Ивовой коры осталось на три‑четыре варки. Серебристый экстракт, третья ступень протокола, стоит на полке и ждёт своего часа, который наступит не раньше, чем первые две ступени отработают.

Я положил палочку, откинулся на табуретке и посмотрел на свои руки. В синеватом свете кристалла они казались бледными, чужими, как руки манекена, но знал, что внутри, в сети капилляров и мелких вен, пульсировала кровь, которая с каждым днём становилась чуть плотнее, чуть теплее, чуть ближе к тому, что текло по Кровяным Жилам мира. Культивация меняла меня, и я не знал, к лучшему или к худшему, но знал, что без неё мой собственный рубец давно остановил бы сердце.

За стеной кашель не возобновлялся. Тишина стояла плотная, как вата, и в ней я различал только два звука: стук собственного пульса в висках и далёкое, еле слышное дыхание ребёнка за частоколом.

Ночь была длинной, и я провёл её с открытыми глазами.

Глава 15

Южная стена встретила меня тишиной.

Я слышал дыхание – ровное, глубокое, без хрипов и клокотания. Четыре грудные клетки по ту сторону частокола работали каждая в своём ритме, и ни одна из них не захлёбывалась.

Прижался к знакомой щели между брёвнами. Ширина в два пальца – этого хватало, чтобы видеть навес, подстилку из лапника и шкур, силуэты людей в предрассветных сумерках.

Митт лежал на спине, укрытый оленьей шкурой до подбородка. Голова повёрнута набок, рот приоткрыт, левая рука вытянута поверх шкуры. Я присмотрелся к пальцам. Мизинец, который вчера вечером был синим, а позавчера чёрным, сейчас выглядел бледно‑розовым с лиловым отливом по краю ногтя.

Я опустил левую ладонь на землю у подножия стены. Корешок под фундаментом, к которому подключался уже десятки раз, отозвался слабым импульсом. Контур замкнулся на третьем вдохе, и витальное зрение вспыхнуло привычной вибрацией за глазами.

У мальчика периферический кровоток в пальцах рук, он свободный, без обструкции. Микротромбы, которые двое суток назад забивали капиллярную сеть, как ил забивает трубу, уменьшились на треть. Мелкие, рыхлые сгустки рассосались полностью, остались только два плотных, организованных – один в голени, другой в предплечье, но и они потеряли чёткость контуров, словно камень, который река обтачивает год за годом. Кровь текла вокруг них, находя обходные пути, как вода находит русло вокруг завала.

Гирудин работал. Грибной бульон работал. Протокол, собранный из палок, глины и отчаяния, склеенный медицинскими знаниями из мира, которого здесь не существовало, делал своё дело.

Я разомкнул контакт.

– Дагон, – позвал негромко.

Послышался шорох. Мужчина спал чутко, как спят люди, привыкшие к тому, что ночь может принести что угодно. Он появился у щели через десять секунд, с помятым лицом и воспалёнными глазами, но взгляд ясный, собранный.

– Тут.

– Мальчик кашлял ночью?

– Два раза. Первый – после второй порции лекарства, как ты велел, через четыре часа. Выкашлял мокроту бурую, с комками. Я собрал на тряпку, как в прошлый раз. Второй – под утро, перед самым рассветом. Мокрота светлее, жиже, почти как слюна. Я решил, что это хорошо.

– Это хорошо, – подтвердил я. – Бурые комки – скорее всего, остатки застоя. То, что мокрота светлеет, значит, лёгкие очищаются.

– Он шевелился. – Дагон сказал это тихо, как говорят о чуде, которому боятся поверить. – Ночью, когда кашлял второй раз, он повернулся на бок сам. Не я его повернул – он сам.

– Это сознание возвращается. Не полностью, пока на уровне рефлексов, но тело начинает слушаться.

Дагон провёл ладонью по лицу от лба к подбородку, и я заметил, что его пальцы дрожат от напряжения, которое он держал в себе трое суток, пока кормил чужого ребёнка лекарствами через стену, считал до ста между дозами и ждал, что каждый следующий вдох мальчика может стать последним.

– Лекарь, – сказал он. – Он выживет?

На Земле я бы ответил: «Прогноз осторожно благоприятный». Здесь, глядя в лицо человека, который три дня нёс ребёнка через лес, я сказал:

– Кризис миновал, но лечение не закончено. Ему нужна ещё одна ступень, последняя: средство, которое поможет телу самому добить инфекцию. Я его приготовлю к вечеру. До этого режим прежний: вода маленькими глотками, горький отвар утром и вечером. Светлое лекарство пока не давай, потом посмотрим по состоянию.

– Понял. – Дагон помолчал. – Лекарь, старик…

Он не закончил. Не нужно было.

– Знаю, – сказал я. – Когда?

– Под утро. Тихо. Просто перестал дышать. Лайна рядом сидела, держала за руку.

– Тело нужно убрать до полудня. Не хоронить у стены, а отнести к кладбищу, за восточные ворота. Если Аскер даст людей.

– Лайна сама попросится нести, она такая.

Я промолчал, потому что догадывался, что она такая. Женщина, которая три дня тащила умирающего отца через лес, не позволит чужим людям нести его в последний раз.

За навесом шевельнулась фигура. Лайна сидела, прислонившись к столбу навеса спиной, и я не мог разглядеть её лица в полумраке, только силуэт: прямая спина, опущенные плечи, руки на коленях. Рядом с ней, под отдельной шкурой, лежал Борн. Шкура натянута до самого лица, и только макушка виднелась – седые волосы, спутанные, тусклые.

Женщина повернула голову. Посмотрела на щель в стене, где стоял я, и наши взгляды встретились сквозь два пальца пространства между брёвнами. Она не сказала ни слова. Её лицо было сухим, пустым.

Она встала, подошла к стене и остановилась в шаге. Губы сжаты, глаза покрасневшие, но сухие.

– Мальчик? – спросила она.

– Лучше.

Я стоял и смотрел, и думал о том, что на Земле это называлось «момент хороших новостей у постели больного». Студентам объясняли: дайте семье минуту, не лезьте с дальнейшими инструкциями, пусть переварят. Я давал ей эту минуту, слушая, как она давит всхлипы кулаком, прижатым ко рту.

Потом она опустила руку и открыла глаза.

– Спасибо.

Одно слово, и в нём уместилось всё, что она не сказала: благодарность за ребёнка, которого спасли, и горечь за отца, которого не смогли. Она знала с самого начала, что Борну не поможет ни один лекарь.

Я не ответил «пожалуйста», потому что это слово в данном контексте звучало бы фальшиво. Вместо этого сказал:

– Борна нужно отнести к кладбищу до полудня. Если хочешь сама, думаю, Аскер даст сопровождение.

– Сама.

– Хорошо. Дагон поможет.

Она кивнула и отвернулась, и я увидел, как она опустилась на колени рядом с телом отца, положила руку на шкуру, на то место, где под ней угадывалось неподвижное плечо, и замерла в позе, которая была старше любого ритуала: дочь прощается с отцом, и ей не нужны свидетели.

Я отошёл от стены.

Медицинская рутина не ждала. Одна жизнь спасена, одна потеряна, и это не баланс – это арифметика, которую хирург ненавидит, потому что она подразумевает, что жизни можно складывать и вычитать, а они не складываются и не вычитаются, каждая существует отдельно, каждая весит одинаково, и смерть одного не обесценивается спасением другого.

Я вернулся к щели. Дагон ждал.

– Сэйла, – сказал я. – Подведи её.

Женщина подошла медленно, поддерживаемая Дагоном. Вчера она могла ходить без помощи, сегодня ей требовалась рука, и это само по себе было диагнозом. Я попросил её вытянуть руки перед собой ладонями вверх, и подставить их к щели.

Даже без витального зрения картина была ясной. Сосудистый рисунок на предплечьях стал отчётливее, синеватые линии проступали под кожей, как карта рек на пергаменте. Ногти на безымянном и мизинце левой руки приобрели лиловый оттенок – не чёрный, не мёртвый, но и не живой: цвет ткани, которая получает кровь, но недостаточно.

Я замкнул контур на три секунды, не больше, потому что каждый сеанс витального зрения стоил ресурсов, а мне предстоял длинный день. Трёх секунд хватило. Бурые нити в периферических венах рук продвинулись на два‑три сантиметра к локтям. Новые точки тромбообразования в пальцах ног мелкие, рыхлые, ещё не организованные, но уже ощутимые.

Каскад был ближе, чем рассчитывал. Вчера я давал ей полтора‑два дня. Сейчас, глядя на скорость прогрессии, пересчитал: двадцать‑тридцать часов до начала острой фазы.

– Сэйла, – сказал я. – Сегодня к вечеру ты получишь лекарство. До этого пей горький отвар каждые четыре часа, не пропуская. Не вставай без нужды, береги силы.

– Я‑то ничего, Лекарь. – Она попыталась улыбнуться, и улыбка вышла кривой, как линия, проведённая дрожащей рукой. – Мне бы за Миттом присмотреть.

– Дагон присмотрит. Твоё дело лежать и пить то, что дают.

Она не стала спорить. Дагон увёл её обратно к подстилке, и я перешёл к Иву.

Подросток из Корневого Излома сидел у дальнего столба навеса, обхватив колени руками. Острижённая голова, худые плечи, лихорадочные глаза. Он смотрел на меня через щель без страха с терпеливым вниманием зверька, который привык ждать, пока люди решат его судьбу.

– Ив, покажи руки.

Он вытянул руки – никакого сосудистого рисунка, никакой синюшности. Температура повышена, судя по румянцу и блеску глаз, но это всё, что выдавало болезнь. Ранняя инкубация: Мор сидел в нём, как тлеющий уголь под слоем золы, и до пожара оставалось три‑четыре дня.

– Пьёшь отвар?

– Пью. – Голос тихий, хрипловатый. – Горький, как желчь, но пью.

– Молодец, продолжай. Скоро получишь другое лекарство, посильнее.

Он кивнул и снова обхватил колени. Я заметил, что его взгляд метнулся к тому месту, где лежал Борн, к неподвижной шкуре с торчащей из‑под неё седой макушкой, и мальчик быстро отвёл глаза, как отводят от вещи, на которую смотреть больно.

Чужой ребёнок, чьи родители «не дошли». Он знал, чем кончается эта болезнь.

Я отошёл от стены и сел на землю спиной к частоколу. Достал черепок и палочку. Руки работали, пока голова считала.

Пациенты. Статус. Ресурсы.

Три пациента. Два флакона гирудина. Один горшок с плесенью, который ещё не дозрел. Ивовой коры на два‑три отвара. Серебряного экстракта осталось на дне склянки.

Арифметика не сходилась, и я знал, что она не сойдётся, потому что к стене могут прийти ещё, а пиявки в банке отдали всё, и ручей с пиявками пересох, и лозы‑паразиты перекрыли к нему подступ.

Я записал цифры на черепке, потому что в голове они путались, а на глине лежали ровно и честно, как лежит правда, которой некуда деться.

…

Горшок с плесенью стоял на столе, и я смотрел на него так, как хирург смотрит на последний зажим в лотке, понимая, что операция ещё не закончена.

Мицелий вырос за двое суток, что я ему дал, грибница покрыла поверхность субстрата сплошным белёсым ковром с голубовато‑зелёными островками зрелых конидий. По всем признакам здоровая колония, активно продуцирующая метаболиты. Вопрос в количестве.

Я наклонился, принюхался – кисловатый, грибной запах с лёгкой перечной нотой, характерный для пенициллиноподобных культур. Плотность ковра неравномерная: в центре горшка – густой, бугристый, с каплями конденсата на поверхности, а по краям – редкий, тонкий, едва прикрывающий жировую основу.

Если собрать сейчас, сниму центральную зону, получу миллилитров пятнадцать‑двадцать фильтрата средней концентрации. Для терапевтической дозы этого мало: нужно минимум тридцать, чтобы подавить инфекцию, а не просто замедлить. Если ждать ещё сутки, периферия, конечно, догонит центр, и я получу полноценную порцию.

Но у Сэйлы нет суток – у неё двадцать‑тридцать часов, из которых восемь уже ушли с рассвета.

Я потёр переносицу и стал думать.

На Земле, в лаборатории, стимуляция роста грибковых культур – рутинная процедура. Оптимальная среда, контроль температуры, минеральные добавки, сахара. Здесь у меня не было ни автоклава, ни термостата, ни глюкозы. Зато были кое‑какие вещи, о которых лабораторные микологи не задумывались, потому что не умели видеть, как мицелий тянется к питательным веществам на уровне, для которого на Земле требовался микроскоп.

Я достал из ниши склянку с ивовым отваром – остатки от утренней варки. Салициловая кислота в низкой концентрации действует как слабый стимулятор метаболизма на многие микроорганизмы, это было известно ещё в двадцатом веке, но в высокой концентрации она же подавляет рост, и граница между «помочь» и «убить» проходила по лезвию, толщину которого я не мог измерить ни одним доступным инструментом.

Рядом с отваром поставил чашку с золой из утреннего очага. Зола используется как минеральная подкормка: калий, кальций, фосфор, магний. Всё то, что грибнице нужно для построения клеточных стенок и ферментов. Развёл щепотку золы в ложке кипячёной воды, помешал палочкой, дал осесть крупным частицам.

Два компонента – ивовый отвар и зольный раствор – вместе образуют питательный коктейль, который может ускорить созревание периферийной зоны на шесть‑восемь часов, сдвинув время готовности с «завтра утром» на «сегодня к вечеру».

Я взял костяную трубку, зажал пальцем широкий конец и поднёс к горшку. Выпустил каплю на край субстрата, туда, где мицелий был тоньше всего, и замкнул контур через стол, через левую руку, лежащую на столешнице, через правую, державшую трубку.

Витальное зрение вспыхнуло и тут же пришлось сощуриться от яркости: грибница пылала мягким зеленоватым свечением, и там, где капля впиталась в субстрат, свечение усилилось, как усиливается свет лампы при повороте регулятора. Нити мицелия потянулись к капле медленно, как щупальца, нащупывающие добычу. На краю видимости, в глубине жировой основы, я различил тонкую сеть ризоморфов, распределяющих питание от центра к периферии.

Три секунды наблюдения. Мицелий принял каплю. Угнетения нет, рост ускорился. Концентрация правильная.

Я выпустил вторую каплю, потом третью, на расстоянии в палец от первых двух. Каждый раз замыкал контур и проверял отклик: свечение, направление роста нитей, скорость впитывания. Алхимия в чистом виде – не заклинания и не магические формулы, а кропотливая работа на стыке биологии и интуиции культиватора, где инструментом служили не приборы, а мои собственные каналы, пропускающие поток энергии через живую материю.

На пятой капле остановился. Добавил зольный раствор по тому же принципу – четыре капли вдоль периферии, и витальное зрение показало ожидаемый эффект: мицелий на краях горшка уплотнился, конидии набрали цвет. Процесс пошёл быстрее.

Я разомкнул контакт и откинулся на табуретке. Глаза слезились, правый висок ныл, но руки были ровные, без тремора.

Восемь‑десять часов. Если реакция продолжится с текущей скоростью, к вечеру колония дозреет до терапевтической плотности. Потом час на фильтрацию через угольную колонну, полчаса на разведение и у Сэйлы будет её доза антибиотика.

Горт сидел на полу у входа и наблюдал с выражением лица мальчишки, который смотрит, как кузнец куёт меч: понимает не всё, но чувствует, что происходит что‑то важное. Его палочка для записей лежала на коленях, и я заметил свежие царапины на глиняном обломке, на который он записывал мои действия.

– Горт.

– Тут.

– Что записал?

Он поднял черепок, прищурился.

– «Кап‑ля и‑вы на край. По‑том зо‑ла. Пять раз и‑ва, че‑ты‑ре зо‑ла. Гриб стал гу‑ще.» – Он прочёл по слогам, медленно, водя пальцем по строчке. Фонетическое письмо – кривое, с пропущенными гласными, но читаемое.

– Хорошо. Допиши: «Концентрация ивы слабая, цвет как чай». Если нальёшь темнее, грибница погибнет. Запомни это отдельно.

– Слабая, как чай. Темнее, погибнет. Запомнил.

– И ещё. Через два часа проверь горшок – не трогай руками, только смотри. Если по краям появится бурый налёт, позови меня немедленно. Бурый налёт значит, что я перелил, и грибница задыхается.

– А ежели зелёный?

– Зелёный хорошо. Зелёный значит, что растёт.

Горт кивнул с серьёзностью, которая была бы комичной на лице четырнадцатилетнего мальчишки, если бы от его внимательности не зависела жизнь женщины за стеной.

Скрипнула дверь. Я повернулся и увидел в проёме лысую голову Аскера, освещённую утренним светом. Староста стоял на пороге, не входя, и смотрел на стол, на горшки, на меня, на Горта с черепком. Его лицо было спокойным, непроницаемым, как всегда, но я заметил, что он задержал взгляд на горшке с грибницей дольше, чем на чём‑либо другом.

– Горт, – сказал я. – Выйди.

Мальчишка подхватил черепок и юркнул мимо Аскера, как мышь мимо кота. Аскер проводил его взглядом, потом переступил порог. Дверь за ним закрылась с тихим стуком.

Он не сел – встал у стены, скрестив руки на груди, и несколько секунд молча разглядывал мою лабораторию: горшок с мицелием, склянки, угольную колонну, черепки с записями, кристалл‑медальон, мерцающий синим светом на полке. Потом перевёл взгляд на меня.

– Мальчишка за стеной, – сказал он.

– Митт стабилизируется. Кризис прошёл.

– Я его видел утром. – Аскер помолчал. – Дышит ровно. Цвет нормальный. Пальцы розовые.

Я кивнул и ждал. Аскер не приходил ко мне с утра просто так, чтобы сообщить, что пациент жив. У него были вопросы, и он выбирал момент, чтобы их задать.

– Старик? – спросил он.

– Умер под утро. Лайна хочет отнести сама. Нужны двое, чтобы проводили до кладбища – не для помощи, а чтобы она не осталась за стеной одна.

– Дам Дрена и мальчишку Рыжего. – Аскер произнёс это деловито, без пауз. Смерть Борна не была для него событием, она была пунктом в списке дел. Он уже считал дальше. – Лекарь.

– Слушаю.

– Этот жив. – Он кивнул в сторону южной стены, имея в виду Митта. – Ты его вытащил из того, откуда не вытаскивают.

Это ближе всего к похвале, на какую Аскер способен. Я не стал благодарить, потому что староста не хвалил, а строил фундамент для следующего вопроса. Я ждал, и он не заставил себя ждать долго.

– Вода, – сказал Аскер. – Колодец. Утром набирал, уже пахнет железом – не сильно, но пахнет. Кирена тоже заметила, спрашивала.

– Знаю. Записываю каждый день. Привкус нарастает, но цвет пока не изменился. Это значит, что заражение идёт по глубокому горизонту медленнее, чем по поверхностным ручьям.

– Сколько?

– До чего?

– До того, как пить нельзя станет.

Я помолчал. Честный ответ был единственным, который Аскер принял бы.

– Неделя. Может, десять дней. Потом колодец станет опасным.

Аскер не моргнул, даже не кивнул – просто стоял и впитывал информацию, как впитывает её командир, которому доложили о количестве патронов.

– А то, что ты делал? – Он кивнул на склянку с серебряным экстрактом. – Трава в Жилу. Наро так делал, ты говорил. Три капли и Жила затихает на два дня.

– Да. Но это временная мера, как бинт на ране: кровотечение остановишь, но причину не уберёшь. Мор движется по корням, через водоносные слои, и серебряный экстракт замедляет его на конкретном участке, а не лечит всю сеть.

Аскер долго смотрел на горшок с грибницей, потом перевёл взгляд на меня, и в его глазах мелькнуло что‑то, чего я раньше не видел: не уважение и не страх, а холодный, прагматичный расчёт. Он прикидывал мою ценность, как торговец прикидывает стоимость товара.

– Скольких ты сможешь вылечить? – спросил он. – Пятерых? Десятерых?

Вот он, вопрос. Я ждал его, только не думал, что он прозвучит так рано.

– Сейчас у меня ресурсов на двоих. – Не стал приукрашивать. – Сэйлу, если грибница дозреет к вечеру. И Ива, если я успею получить новую порцию антибиотика до того, как его состояние ухудшится. Третья ступень протокола – серебряный экстракт, есть в минимальном количестве. Хватит на троих, если экономить.

Аскер слушал молча. Его лицо не менялось.

– Но.

– Но антикоагулянт кончается. У меня два флакона. Один пойдёт Сэйле сегодня. Второй лишь резерв. Пиявки, из которых я его делал, отдали всё. В банке осталось четыре особи, но им нужно время восстановиться – минимум три‑четыре дня.

– А новых взять?

– Ручей, где я их ловил, пересох. Лозы‑паразиты перекрыли подход. Тарек пробовал, не прошёл.

– Другие ручьи?

– Есть. – Я посмотрел ему в глаза. – Болотце за Сломанным ручьём, в часе ходьбы к юго‑западу. Тарек знает место. Там, если заводи не пересохли, пиявки водятся, но то за периметром, в Зелёном Поясе.

Аскер понял сразу.

– Ты хочешь выйти за ворота.

– Мне нужно выйти за ворота. Без нового запаса гирудина каждый следующий больной, который придёт к нашей стене, будет смотреть на меня, а я буду смотреть на него и разводить руками.

– Послезавтра, – сказал Аскер. – Тарек с тобой. Дрен на вышке. Горт в лаборатории, следит за этим, – он кивнул на горшок. – Кирена с Рыжим на стене. Остальные в домах. Два часа за воротами, не больше. Если через два часа не вернёшься, ворота закрою и не открою. Ясно?

Я хотел сказать «завтра», потому что каждый день без запаса антикоагулянта был русской рулеткой, но посмотрел на Аскера и понял: он не торговался – он давал мне то, что мог, и ни Каплей больше. Послезавтра, потому что завтра Лайна хоронит отца, Тарек нужен для сопровождения, а людей на две задачи одновременно у старосты нет.

– Ясно, – сказал я.

Аскер кивнул. Развернулся к двери и остановился, не дойдя шага.

– Лекарь.

– Что?

– Тот, которого ты вылечил, мальчишка. Когда встанет на ноги, его отец… этот, Дагон, он тебе должен. – Аскер говорил ровно, без нажима, как человек, излагающий очевидные вещи. – Мужик крепкий, руки на месте. У нас двое караульных, а третьего нет. Подумай.

Он вышел, не дожидаясь ответа. Дверь закрылась тихо, без стука.

Сидел за столом и думал о том, что Аскер видел дальше и быстрее, чем я. Пока я считал флаконы и часы до каскада, он считал людей. Дагон – здоровый мужчина, единственный из пришедших, кого Мор не тронул, это рабочие руки и пара глаз на периметре. Лайна – женщина, знающая лес, прошедшая три дня по Подлеску без поддержки, такие не ломаются и не сидят без дела. Даже Митт, когда встанет, это рот, который нужно кормить, но и руки, которые через месяц смогут держать мотыгу.

Аскер не спасал людей из милосердия. Он принимал их, потому что деревня теряла людей быстрее, чем получала, и каждая пара рук была ресурсом, без которого Пепельный Корень не переживёт зиму. Он думал не об отступлении, а о притоке. О том, что если Лекарь лечит, к ним пойдут. И каждый, кто придёт – это рот, который нужно кормить, но и руки, которые могут рубить, строить, носить воду.

А ещё он думал о том, что каждый, кто придёт, может принести Мор за стену. И тогда считать станет нечего.

– Горт! – крикнул я в дверь.

Мальчишка возник на пороге мгновенно, как будто стоял за стеной и ждал.

– Три вещи. Первая: наруби ивовой коры, сколько найдёшь, только бери с нижних веток, где кора толще. Вторая: отнеси Дагону за стену ведро кипячёной воды и миску каши, если Кирена даст. Третья: зайди к Варгану и узнай, как рана. Не трогай повязку, только спроси, есть ли жар и болит ли. Потом вернись и доложи.

– Сделаю! – Горт подхватил ведро и исчез. Его босые ноги простучали по крыльцу и стихли.

Я сел за стол и взял чистый черепок. На нём нужно записать протокол для Сэйлы: дозировки, последовательность, интервалы. Всё то, что держал в голове, но что должно лежать на глине, потому что голова может подвести, особенно после бессонной ночи.

Рука выводила символы, палочка царапала глину, и я думал о болотце за Сломанным ручьём, о тёмной, стоячей воде, в которой водились пиявки, о тропе через Зелёный Пояс, где шестилапые твари из Корневищ поднимались на поверхность, о двух часах, которые дал мне Аскер.

Два часа, чтобы дойти, набрать, вернуться. Час в одну сторону, час обратно, на месте минут десять, если знаешь, где искать. Плотно, но выполнимо, если ноги не подведут и если дорога чистая.

Если…

…

День прошёл в ритме маятника.

К полудню Лайна унесла Борна. Я смотрел с вышки, как она шла вдоль частокола, неся отца на самодельных носилках из двух жердей и шкуры, и рядом шагал Дрен, прихрамывая, а за ним Рыжий – паренёк, которого я вылечил от отравления углём, кажется, целую вечность назад. Лайна шла ровно, не сгибаясь под тяжестью, и её спина была прямой, как ствол молодой ели, и столь же несгибаемой.

Они вернулись через час. Лайна с землёй под ногтями и сухими глазами. Дрен молча указал ей место у навеса – она села, взяла фляжку с водой, отпила два глотка и принялась менять подстилку под Миттом.

К середине дня я проверил грибницу повторно. Периферия горшка зазеленела, и нити мицелия образовали плотную сеть, видимую невооружённым глазом. Капли ивового отвара ускорили рост ровно так, как рассчитывал, без побочного угнетения, без бурого налёта, без признаков токсического стресса. К вечеру колония будет готова.

Горт доложил: Варган в порядке – рана не воспалена, жара нет, но нога ноет при ходьбе, и Кирена не даёт ему вставать с лежанки, потому что «он дурак и угробит себя, ежели не привязать». Я мысленно поблагодарил Кирену за её врачебный такт и попросил Горта передать Варгану, чтобы лежал ещё три дня и не геройствовал.

К вечеру, когда солнце ушло за кроны и свет стал сизым, холодным, я собрал урожай.

Снял центральную и периферийную зоны мицелия деревянной лопаткой, перенёс в чашку с кипячёной водой, растёр, дал настояться двадцать минут, пропустил через угольную колонну дважды. На выходе получил тридцать пять миллилитров фильтрата цвета тёмного янтаря, с характерным кисловатым запахом и слабой горечью на кончике языка, которую я проверил, как проверял всё – микродозой.

Терапевтическая концентрация. Достаточная, чтобы подавить бактериальную инфекцию в крови Сэйлы, если совмещать с гирудином и серебряным экстрактом.

Я разлил фильтрат по двум склянкам, закупорил, и понёс к стене.

Протокол для Сэйлы занял полтора часа. Сначала гирудин через Дагона тем же способом, что и с Миттом: палец, губы, пять‑шесть раз, пауза в сто секунд. Потом грибной бульон. Потом час ожидания, во время которого я сидел у щели и слушал дыхание женщины, отслеживая через витальное зрение, как антикоагулянт замедляет тромбообразование, а антибиотик атакует инфекционный очаг.

К ночи пальцы Сэйлы порозовели на полтона – не чудо, не мгновенное исцеление, а медленный, упорный сдвиг в правильную сторону, как поворот руля на тяжёлом корабле.

Я передал Дагону серебряный экстракт для Митта с чёткими инструкциями по дозировке и интервалам. Дагон слушал, кивал, повторял. За трое суток он превратился из отчаявшегося носильщика в дисциплинированного фельдшера, и я понимал, что Аскер видел это ещё утром, когда говорил о «третьем караульном».

Я вернулся в дом, сел за стол и позволил себе минуту неподвижности. Тело гудело усталостью, веки наливались тяжестью, но голова работала с болезненной ясностью, как работает перегретый двигатель: ещё тянет, но до перегрева один шаг.

Тогда‑то и раздался крик с вышки.

– Лека‑арь! – голос Дрена – хриплый, с надрывом. – К стене! Западная сторона!

Я подхватил копьё и выбежал на крыльцо. Тарек уже был у ворот – стрела на тетиве, лицо каменное. Аскер шёл от своего дома быстрым шагом без суеты, но и без промедления, и в его руке коротко блеснуло лезвие ножа.