Текст книги "Знахарь. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Павел Шимуро

сообщить о нарушении

Текущая страница: 37 (всего у книги 44 страниц)

Глава 10

Я проснулся от холода.

Просто тело решило, что хватит, и выбросило меня из сна рывком, как выталкивает рвотный рефлекс отравленную пищу. Спина окоченела. Камень под лопатками забрал тепло так основательно, будто никакого одеяла не было, хотя оно было скрученное, сбившееся в ком под поясницей.

Угли давно погасли. Серый пепел и ни единой красной точки.

Тарека рядом не было. Его одеяло лежало сложенным у стены, нож исчез из‑под камня. Снаружи, за козырьком расщелины, сочился рассвет.

Я сел. Позвонки щёлкнули один за другим, от шеи до крестца, и каждый щелчок отозвался ноющей болью в мышцах. Две ночи на камне. Тело мстило за каждую минуту.

Размотал обрывок ткани с левой пятки. Кожа красная, припухшая, но сукровица подсохла. Правая, намазанная «Чёрным Щитом», выглядела лучше, ведь мазь застыла тёмной плёнкой, не растрескалась, не слезла. Под ней ткань розовая, живая. К счастью, никакого воспаления нет.

Ботинки натянул с шипением сквозь зубы. Обмотки наматывал осторожно, слой за слоем, стараясь не давить на волдыри. Получилось сносно. Ходить можно, но бег остаётся под вопросом.

Каменная чаша у дальней стены расщелины полна. Вода сочилась из трещины тонкой прозрачной струйкой, и стекала через край, уходя в щель между камнями. Я подошёл, зачерпнул ладонями, плеснул в лицо. Она тут же обожгла кожу, будто крапивой мазнули.

Хорошо. Ой, как хорошо!

Голова прояснилась и желудок свело привычным спазмом. Я выпил четыре горсти медленно, давая воде пройти. На третьей горсти спазм отпустил.

Я опустился на колени перед чашей и погрузил руки по запястья.

Холод впился в кожу, пробрался под ногти, добрался до костей. Пальцы занемели за пять секунд. Я держал руки в воде и ждал.

Замкнуть контур через корень в стене не составило труда. Левая рука в воде, правая ладонь на шершавом камне, а из трещины за камнем тянулся тот самый корешок, вросший в породу. Подключённый к сети, пусть и к периферийной ветке.

Водоворот в солнечном сплетении раскрутился за двадцать секунд.

Обычный маршрут. Знакомый.

Я изменил направление.

Вчера вечером попробовал обратный ход и получил пять секунд тепла ценой судорог и пульса в девяносто пять. Сегодня нужно попробовать по‑другому.

Вместо того, чтобы толкать поток вниз по предплечьям, я его отпустил. Водоворот крутился в сплетении, генерировал энергию, а я просто приоткрыл заслонку, как приоткрывают кран, не на полную, а на четверть оборота, чтобы вода текла тонкой ниткой.

Поток двинулся вниз по левому предплечью. Каналы сопротивлялись, чувствовал их – стянутые, припухшие после вчерашнего эксперимента. Мышцы предплечья загудели тупой болью, словно после длительной нагрузки.

Ледяная вода помогала. Там, где поток проходил через ткани, нарастал жар, а снаружи стоял холод. Лёд снимал воспаление, забирал лишнее тепло, как компресс на растяжение.

Дозированная нагрузка плюс охлаждение.

Три секунды. Четыре. Пять.

Ладони потеплели. Вода вокруг пальцев чуть‑чуть нагрелась, я чувствовал разницу температур между верхним слоем (обжигающе холодный) и нижним, у кожи (теплее на пару градусов).

Шесть секунд.

Каналы в правом предплечье отозвались ноющей пульсацией.

Семь секунд.

Я отпустил поток. Водоворот замедлился, энергия схлынула обратно к центру, ладони остыли мгновенно. Вода в чаше снова ледяная.

Вытащил руки и пошевелил пальцами – все десять слушались. Судорог нет. Тремора нет.

Семь секунд контролируемого удержания.

Думаю, если повторять по три‑четыре сеанса в день, через неделю можно выйти на пятнадцать секунд. Через две уже на двадцать пять. Через месяц… через месяц, может быть, минута непрерывного вывода энергии наружу.

Минута. Что можно сделать за минуту?

Прижечь рваный сосуд в полевых условиях, когда нет лески и иглы. Или прогреть переохлаждённого ребёнка, обхватив руками грудную клетку. Также можно приложить ладонь к телу пациента и «прослушать» витальным потоком, пропуская энергию через чужие ткани, считывая плотность, температуру, подвижность – импровизированное УЗИ. Да, довольно грубое, но в мире без рентгена и электрокардиографов это можно смело назвать революцией.

А если не тепло? Если научиться концентрировать выброс не в термическую энергию, а в механическую? Вибрацию? Ультразвук?

Камни в почках. Тромбы в сосудах. Фиброзные спайки.

Пока это не более, чем фантазия. Всё, что я мог нагреть – это ладонь на семь секунд и не упасть. Однако направление ясное, и это важнее конкретного результата.

Я вытер руки о штаны, поднялся и вышел к входу. Утренний лес дышал. Шелест листвы, далёкий стук дятла, журчание ручья ниже по склону – после вчерашней глухой тишины буковой рощи они казались почти праздничными.

Вдруг послышались шаги. Тарек вынырнул из‑за поваленного ствола ольхи, мокрый по колено. В левой руке у него два прутика, и на каждом, нанизанная через жабры, серебристая рыбёшка длиной в ладонь.

– Голец, – объявил он, как будто сообщал важную стратегическую новость. – Заводь за третьим камнем мелкая, как лужа. Стоят носом по течению, дурни. Руками берутся.

– Живые?

– А то! Вон, хвостом ещё бьёт.

Рыбёшка на правом прутике действительно трепыхнулась. Тарек сел у входа, выложил улов на плоский камень, достал нож. Четыре ловких движения и брюхо вспорото – кишки на камень, тушка промыта водой из фляги. Я смотрел, как он работает, и честно говоря, был немного ошеломлён его скоростью и сноровкой, ведь ему всего‑то четырнадцать лет…

Угли я разжёг за минуту. Хворост от вчерашнего Тарекова запаса, огниво, мох. Когда пламя осело до ровного жара, Тарек воткнул прутики в землю, наклонив над углями. Рыба зашипела.

Запах ударил по голодному желудку так, что рот наполнился слюной мгновенно. Я сглотнул. Тарек покосился и усмехнулся.

– Ты гляди, Лекарь, не подавись. Косточки мелкие, проглотишь, потом неделю в горле стоять будут.

– Разберусь.

– Ага, ты‑то разберёшься. Кто вчера щавель жевал, как корова жвачку?

Я промолчал. Парень шутил, и это само по себе было хорошим знаком. Вчера, после встречи с шестилапой тварью, ему было не до шуток.

Рыба пропеклась за десять минут. Кожа лопнула, сок закапал в угли. Тарек снял прутики и протянул мне один.

Ел медленно. Отламывал мясо от рёбер, снимал с костей, клал на язык. Вкус простой, как у самой обычной речной рыбы, чуть горьковатая от желчи, которую не до конца убрали, но для желудка, который полтора дня не видел ничего, кроме щавеля и воды, это настоящее спасение.

Я жевал осторожно, давил языком, выискивая кости, после чего выплёвывал на камень. Мальчишка жрал с костями, хрустел, не морщился.

Всего три минуты и прутик пуст. Рыбу словно корова языком слизнула. Я облизал пальцы. Желудок утих, довольный подачкой.

– Благодарствую, – сказал Тарек неожиданно.

– За что?

– За то, что не помер ночью. Мне бы одному обратно идти не шибко хотелось.

– Я тебя тоже люблю, Тарек.

Он фыркнул и отвернулся, пряча ухмылку.

Я вытер руки о штаны.

– Слушай. Мы договорились, что утром разведка. Есть всего час.

Тарек кивнул. Лицо посерьёзнело сразу, будто рубильник переключили.

– Я иду вверх, – показал рукой на гряду, поднимающуюся за расщелиной. – Северная сторона. Ищу вторую метку Наро.

– А я по ручью вниз. Гляну, не вернулась ли та скотина шестилапая. И ежели заводи подальше есть, рыбы ещё возьму на обратную дорогу.

– Если что‑то не так, то три удара камнем о камень – громко, чтобы оповестить.

– Уж будь спокоен.

Он подхватил лук и исчез за поваленной ольхой. Я подождал, пока шаги стихнут, потом взял копьё и полез вверх.

…

Гряда за расщелиной шла круто. Камни покрупнее, с острыми краями, покрытые лишайником. Мох забился в каждую трещину, и кое‑где из него торчали бледные стебли какой‑то травы, которую я не смог опознать.

Поднимался, упираясь древком копья в щели между валунами. Правая стопа ныла, но терпимо. Мазь держала, обмотки не съезжали.

Спустя десять минут гряда вывела на небольшую площадку, метра четыре на три, почти ровная, обложенная крупными камнями. Отсюда просматривался склон на все стороны: внизу буковая роща, за ней тёмная полоса хвойника, ещё дальше зеленоватое марево крон, уходящее к горизонту. На севере гряда продолжалась, постепенно снижаясь.

Я огляделся по сторонам, но не нашёл ничего похожего на метку.

Пошёл по площадке, внимательно глядя под ноги. Два круга, потом три, на четвёртом кое‑что заметил. Присел, провёл ладонью по мху на северном краю площадки. Под мхом обнаружил камень – плоский, вросший в землю, как тот, у входа в расщелину.

Я содрал мох. Пальцы сразу нащупали борозды.

Тот же символ – круг с тремя лучами под углом в сто двадцать градусов. Выбит глубоко, ровно, теми же ударами, что и первый – это однозначно, но почерк матёрого камнетёса одинаковый, и я склонялся к тому, что старик Наро работал один.

Рядом с кругом три параллельные насечки – короткие, вертикальные, выбитые чуть правее символа.

Я присел на корточки, разглядывая камень. Табличка номер тридцать два. Архив Наро. Глиняная пластинка с картографическими символами, которую изучал две недели назад при свете кристалла, ломая глаза над кривыми линиями и точками. Наро не писал текст, а рисовал маршрут. Точки – подобие стоянок. Линии похожи на переходы. И рядом с каждой точкой небольшие насечки.

Одна черта означает где‑то два часа до следующей точки. Я проверял по расстоянию между расщелиной и первой меткой, примерно столько и вышло. Два часа бодрого хода, или час‑полтора для Наро, который знал тропы.

Три черты означают три перехода, значит, полтора часа каждый, итого – четыре с половиной, может, пять часов.

На северо‑запад.

Я провёл пальцем по насечкам. Камень шершавый, тёплый от утреннего солнца, пробившегося сквозь кроны. Там, на конце маршрута, Наро нашёл что‑то, ради чего стоило выбивать метки на камнях, возвращаться, прокладывать путь. Не просто ещё один источник воды, а что‑то куда большее.

Встал, огляделся ещё раз. Гряда на северо‑западе снижалась, уходила в лес. Между камнями просматривалась тропа или скорее направление, по которому можно идти, не ломая ноги.

Обратно к расщелине я спустился быстрее, чем поднимался. Тарек уже ждал у входа, сидя на камне. На поясе висела связка из трёх рыбёшек – мокрых, ещё подрагивающих.

– Голец пожирнее, – сообщил он. – Дальняя заводь. Шестилапая не приходила – следов свежих нет, только старые, у водопоя, вчерашние.

– Нашёл, – сказал я.

Тарек поднял голову. Прочитал по моему лицу.

– Вторую метку?

– Да. Наверху, на площадке. Тот же символ и рядом три насечки.

– Насечки – это чего?

– Расстояние. Наро так обозначал переходы на своих табличках. Одна черта – примерно полтора часа ходу. Три черты – все четыре‑пять часов на северо‑запад.

Тарек молча перевёл взгляд на северо‑запад. Лицо не изменилось, но желваки чуть напряглись.

– Лекарь.

– Знаю, что ты скажешь.

– Тогда скажу всё одно, чтобы вслух было. Мы два дня как опаздываем. Аскер нас уже оплакал. Варган на кровати раненый, и он единственный, кто стал бы нас искать – больше послать некого. Горт в лесу заплутает ещё до полудня, там и останется. Дрен хромой, Кирена одна стены латает. Понимаешь, к чему я?

– Понимаю.

– Ежели мы ещё один день тут проваландаемся, деревня решит, что мы сдохли. И жить станет по‑другому, без тебя.

– Тарек…

– Я не закончил. – Он поднялся с камня, и в его голосе проступило что‑то, чего раньше не было.

– Без тебя Горт лекарство не сварит. Без тебя плесень подохнет. Без тебя сердечный настой кончится, и ты… ну, сам понимаешь. Помрёшь. И деревня помрёт следом, когда Мор дойдёт, потому что не будет ни лекарства, ни Лекаря.

Он замолчал.

Я мог бы сказать: ты прав. Мог бы сказать: собираемся, идём домой. И это было бы разумно, безопасно, правильно.

Но перед глазами стоял камень с тремя лучами и три насечки рядом, а также строчка из таблички номер тридцать четыре: «У Мора нет лекарства. Есть только расстояние».

– Тарек, послушай.

Он ждал. Не перебивал.

– Колодец в деревне – глубокий горизонт. Пока чистый. Но Мор движется через корни, через грунтовые воды. Рано или поздно дойдёт и до нас. Может, через неделю. Может, через три дня. Когда колодец отравится, куда мы пойдём за водой?

– К ручью восточному.

– Который течёт по поверхности из леса, через корни. Заражённые корни.

Тарек промолчал.

– Источник в расщелине из скалы – не из грунта, не из корней. Мор не тронет камень. Это запасной колодец. А дальше по маршруту, может быть, ещё один. Или не колодец, а что‑то, что Наро считал важнее воды.

– Что может быть важнее воды?

– Лекарство.

Тарек моргнул.

– Наро четырнадцать лет назад пережил Мор. Все умирали, а он выжил. Думаешь, он просто сидел в доме и ждал, пока пронесёт? Он искал. Ходил по этому маршруту, метил камни, записывал. У него был какой‑то план.

– И что с того? – Тарек не сдавался, но в голосе появилась трещина. – План‑то не сработал. Старик помер.

– Четырнадцать лет спустя и не от Мора – от старости и от нового Мора, до которого не дожил здоровым. А тогда, в прошлый раз, он выжил со всей деревней.

Тарек сунул большие пальцы за пояс. Рыба на боку покачивалась. Он думал.

– Сколько?

– Час. Идём по направлению насечек ровно час. Если ничего не найдём, то разворачиваемся. Бегом домой, без остановок.

– Час – это мало. Ты ж сказал, три перехода по полтора часа. Мы за час и до первой метки не дойдём.

– Если метки стоят на маршруте, то через час мы увидим хотя бы одну. Этого хватит, чтобы понять, куда ведёт тропа, и вернуться с картой в голове. Потом можно пойти снова, подготовленными, с едой и водой.

Тарек жевал губу. Смотрел на северо‑запад, на лес, на снижающуюся гряду.

– Час, – повторил он. – Ежели через час – ничего, я тебя на плече потащу обратно. Без разговоров, Лекарь. Без «ещё пять минут» и «гляди, вон за тем деревом».

– Договорились.

– И ежели я скажу «стой», то стоим. Земля тут чудная, я вчера видел, как она меняется. Вонючая низина, лозы, тварь слепая. Не хочу узнавать, чего ещё тут водится.

– Принял.

Он кивнул, подхватил мешок и закинул на спину.

– Ну, пошли.

…

Мы шли по гряде, спустившись с площадки на северо‑западный склон. Камни здесь мельче, утоплены в грунт, между ними проросла низкая трава.

Лес по обе стороны стоял спокойный. Буки, ольха, редкие ели. Птица пела где‑то наверху, перекликаясь с другой. Ветер шевелил кроны, и полосы света ползали по земле, как живые существа.

На двадцать пятой минуте лес постепенно изменился, как меняется цвет неба перед закатом, и ты не замечаешь момент, когда голубой перешёл в жёлтый, но в какой‑то миг оглядываешься и понимаешь: всё другое.

Стволы пошли кривые. Сначала чуть‑чуть, с лёгким изгибом, будто деревья клонились от ветра, которого не было, потом сильнее. Ель справа от тропы закрутилась вокруг собственной оси, как отжатое полотенце. Кора на ней потрескалась, обнажив бледную, почти белую древесину, блестящую влагой. Корни выворочены из земли петлями.

Мох на камнях изменил цвет. Вместо обычного зелёного – серебристый с металлическим отливом. Я тронул его пальцем – жёсткий, хрупкий, не пружинит. Больше похож на лишайник, чем на мох.

Тарек остановился и, не оборачиваясь, поднял руку.

Я замер.

Он стоял, наклонив голову, прислушиваясь. Потом медленно повернулся. Лицо напряжённое, но не испуганное.

– Чуешь? – шёпотом.

Я втянул воздух лёгкими. Тот самый запах, который бывает после грозы, когда молния ударит близко, и под ним еле уловимый запах нагретого камня.

– Озон, – сказал я. – И горячий камень.

– Вот. Гроза была вчера?

– Нет.

Тарек посмотрел на ближайшее дерево – закрученный ствол, содранная кора, обнажённая древесина.

– Деревья живые?

Я шагнул к ели. Положил ладонь на ствол поверх содранной полосы коры. Пальцы нащупали влажную, тёплую древесина. Сок тёк по камбию – медленно, но тёк.

Замкнул контур. Поток прошёл через ствол, ушёл в корни.

Меня тряхнуло вибрацией, от которой свело скулы и заныли зубы. Сеть здесь пела вязким тяжёлым гулом больного. Она звенела, как натянутая до предела струна, на одной ноте, высокой и отчаянной.

Я убрал руку. Тряхнул головой, прогоняя звон из ушей.

– Что?

– Под нами Кровяная Жила. Ответвление. Неглубоко.

Тарек непроизвольно посмотрел себе под ноги.

– Далеко?

– Метров десять‑пятнадцать. Может, двадцать. Чувствую жар и пульсацию – неровную, толчками.

– Больная?

– Воспалённая, как нарыв под кожей. Лес над ней деформирован, потому что…

Я осёкся. Слишком привычно было думать медицинскими терминами, поэтому перевёл для пацана, чтобы тот попытался хотя бы понять.

– Потому что Жила горячая и пульсирует. Деревья над ней растут неправильно. Их выкручивает, как тебя скрутит, ежели положить руку на горячую сковороду и держать.

Тарек осмыслил.

– То есть лес тут не мёртвый, просто корёжит его.

– Да. Жила больна, но не убита. Деревья выживают. Корни работают. Но всё… искажено.

– И тварей нет?

Я прислушался. Через корень ели, от которой ещё не отошёл, поймал слабый фон – шорохи, движения. Далеко, на краю восприятия.

– Мелкие. Грызуны, может. Птицы точно есть – слышал пение. Крупных хищников не чувствую.

– Хм. – Тарек оглядел закрученные деревья, – Ладно. Не нравится мне тут, но помирать пока не собираюсь. Сколько прошло?

Я посмотрел на небо. Солнце сместилось, но ненамного.

– Минут тридцать пять – сорок.

– Двадцать минут, Лекарь. Двадцать.

– Знаю.

Мы двинулись дальше. Деревья закручивались всё сильнее. Некоторые стволы буквально завинчены в спираль. Кора висела лоскутами, обнажая бледную пульсирующую ткань.

Корни торчали из земли, переплетённые в невозможные узлы. Я старался не наступать на них не потому что боялся, а потому что каждый контакт с корневой сетью здесь отзывался звоном в зубах.

Сорок минут. Тарек шёл молча, челюсть стиснута. Стрела на тетиве, глаза мечутся.

Сорок пять.

Деревья расступились.

Перед нами проявился круг метров двадцать в диаметре, где земля просела на полметра, образовав неглубокую чашу. В центре чаши – старый бук, в обхват ствола в пять‑шесть рук. Закручен спиралью так, что ствол шёл не вверх, а по дуге, как рог барана, и крона нависала над чашей косым шатром.

На камне у дальнего края чаши – метка.

Третья.

– Ёлки, – выдохнул Тарек.

– Тихо.

Я остановился на краю чаши. Присел и сразу же прижал ладонь к земле.

Жила была прямо под нами. Жар шёл из глубины, ощутимый даже без контакта с корнями. Земля тёплая, почти горячая. Я одёрнул руку, ибо ладонь покраснела, как от ожога.

– Земля горячая, – сказал я. – Не вставай в чашу.

– И не собирался. – Тарек присел рядом, лук поперёк колен. Он смотрел на бук, на вывернутые корни, на третью метку. – Наро сюда ходил, к этому дереву.

– Похоже на то.

– Зачем?

Я не ответил, потому что увидел, что между двумя корнями бука, в нише, укрытой от дождя нависающим корнем, стоял горшок – тёмный, приземистый, запечатанный чем‑то чёрным, блестящим.

Тарек проследил мой взгляд.

– Вон оно чего, – протянул он. – Тайник.

– Можешь достать? Не наступая на землю в чаше.

Тарек оценил расстояние. От края, где мы сидели, до ниши между корнями – метра три. Ближайший корень торчал из земли на высоте колена – толстый, гладкий, отполированный временем.

– По корням дойду, ежели они держат.

– Осторожно – жила внизу.

– Чую. Ноги прям печёт.

Он встал, перекинул лук за спину, шагнул на ближайший корень. Проверил, крепкий ли тот, не скользит ли. Корни бука толстые, как брёвна, и лежали переплетёнными мостками над просевшей землёй. Тарек двигался по ним, как по канату, балансируя руками.

Добрался до ниши. Присел, ухватил горшок обеими руками. Поднял и взвесил.

– Тяжёлый, – сказал он удивлённо. – С полпуда будет.

– Неси. Только не открывай.

Обратно шёл медленнее, прижимая горшок к груди. На последнем шаге правая нога соскользнула с корня, подошва чиркнула по земле. Парень испуганно дёрнулся, как от удара током.

– Мать твою! Горячо!

Он перескочил на край чаши, встал на камень. Опустил горшок на мох рядом со мной. Потёр ступню.

– Ну и местечко.

Я взял горшок – тяжёлый, грубой лепки, толстостенный. Смола на крышке потрескалась от времени, но держала. Достал нож и аккуратно подцепил край.

Смола подалась с хрустом. Крышка сидела плотно, пришлось провести ножом по всему периметру. Стоило подцепить, как изнутри вырвался запах – сухой, травяной, с мятной нотой и чем‑то металлическим.

Я заглянул.

Свёрток, сушёные травы, завёрнутые в кусок кожи и перевязанные жилой. Я вытащил, развернул. Стебли серебристо‑зелёные, жёсткие, с мелкими листочками вдоль. Запах ударил сильнее – мята и горячее железо. Стебли целые, не ломаные. Кто‑то сушил их осторожно, аккуратно, берёг каждый лист.

Под свёртком оказался костяной инструмент – трубка длиной в ладонь, полая, с сужением на одном конце. Гладкая, отполированная, из крупной кости. Широкий конец закруглён, узкий тонкий, как соломинка. Примитивный дозатор. Набираешь жидкость в широкий конец, наклоняешь, зажимаешь пальцем, после чего капля выходит из узкого.

И под инструментом – глиняная табличка.

Размером с мою ладонь, чуть толще обычных домашних пластин Наро.

Я повернул табличку к свету. Часть символов смазана, часть потрескалась от обжига, но первую строку разобрал.

Три слова. Наро использовал упрощённую запись, без падежных окончаний, почти пиктографическую.

«Жила кричит. Трава молчит. Вместе – тише».

Я перечитал ещё раз, и ещё пытаясь понять, что означают эти слова.

Жила кричит. Высокочастотный звон, который я чувствовал через корни. Воспалённая, лихорадящая Жила. Наро стоял здесь четырнадцать лет назад и чувствовал то же самое, что чувствую я сейчас.

Трава молчит. Серебристые стебли из свёртка росли здесь, над больной Жилой, в зоне деформации и обладали свойством, которое алхимик описал одним словом – «молчит».

Он применял траву к Жиле? Или к людям, заражённым через Жилу? «Тише» – это снижение симптомов? Замедление Мора? Обезболивание?

– Лекарь? – Тарек стоял рядом, переминаясь. – Чего там?

Я показал ему табличку. Он посмотрел, нахмурился.

– Не разберу. Каракули какие‑то.

– Наро писал в поле, торопился.

– И чего написал?

– Рецепт или начало рецепта. Трава, – я показал свёрток, – и что‑то, связанное с Жилой.

Тарек перевёл взгляд на чашу, на горячую просевшую землю, на скрюченный бук.

– Выходит, старик не просто воду искал. Он тут лекарство делал?

– Пытался, по крайней мере.

– Ну‑у, тогда это… – Тарек замолчал, подбирая слово. – Это побольше рыбы‑то стоит.

Я убрал табличку обратно в горшок. Свёрток с травой отдельно, в свой мешок, обернув куском ткани. Костяную трубку положил туда же.

– Сколько?

Тарек посмотрел на небо. Солнце сместилось заметно.

– Час десять. Может, час пятнадцать. Перебрали, Лекарь.

– Знаю. Идём.

– Бегом?

– Шагом, мои ноги не выдержат бег.

Тарек кивнул. Подхватил мешок, закинул копьё на плечо.

– Лекарь.

– Ну?

– Ещё одно скажу и замолчу. – Он стоял у края чаши, спиной к скрюченному буку, и свет, пробивающийся сквозь кривую крону, ложился на его лицо полосами. – Старик четырнадцать лет готовился. Метки, тайники, таблички. А потом помер, и всё это пролежало в земле, покуда ты не пришёл.

– К чему ты?

– К тому, что ежели бы тебя не было – никто б сюда не дошёл. Варган сюда не полез бы – ему тут делать нечего. Аскер тем более. Горт, ну, сам понимаешь. Наро всё это оставил не для них – для кого‑то, кто поймёт и сможет прочесть.

Он повернулся и пошёл обратно по тропе. Я стоял секунду, глядя на метку на камне – круг с тремя лучами. Маяк для того, кто пойдёт следом.

Я повернулся и пошёл за Тареком.

…

Обратный путь занял три с половиной часа.

Мы шли быстро, срезая углы, которые не срезали по дороге сюда. Тарек вёл уверенно – парень запоминал маршрут, как дышал, без усилий. Мимо спиральных деревьев (я старался не касаться корней), через буковую рощу (тихо, осторожно, по камням), вниз вдоль ручья, мимо расщелины, дальше по левому берегу потока.

Шестилапую тварь мы не встретили. Ручей вывел к знакомому месту. Пацан узнал скальный выступ с расщепленной елью на вершине. Отсюда до деревни три часа, если напрямик через лес.

Мы не пошли напрямик. Молодой охотник повёл по кромке хвойника, обходя зону, где вчера нашли клейкие лозы. Длиннее на сорок минут, но безопаснее.

Я шёл и думал.

Серебристая трава, костяная трубка, табличка – три вещи, которые Наро оставил в горшке, запечатанном смолой, в нише между корнями бука над больной Жилой. Зачем он это сделал?

Трубка – явный дозатор. Значит, жидкость. Наро делал экстракт из серебристой травы и вводил его куда‑то по каплям. Через трубку, как через пипетку.

Куда? В рану? В рот? В Жилу?

«Жила кричит. Трава молчит. Вместе – тише».

В Жилу. Наро пытался лечить не человека – он пытался лечить землю.

Мысль была настолько дикой, что я споткнулся. Тарек обернулся.

– Нормально?

– Зацепился о камень, иду‑иду.

Лечить Кровяную Жилу. Вводить экстракт травы в больную подземную реку, чтобы снять воспаление, унять «крик».

Безумие. Масштаб несопоставим. Одна пипетка серебристого экстракта против подземного потока, тянущегося на десятки километров – всё равно что лечить Волгу таблеткой аспирина.

Но старик явно не был дураком. Грязный горшок с плесенью – это некий расчёт, не случайность. Таблички с рецептами – периодическая система, а не банальный хаос. Маршрут с метками – план, не прогулка.

Если старик считал, что трава может помочь больной Жиле, то у него были основания, которые я пока не понимал.

Сначала нужно вернуться в место, которое относительно недавно стало моим домом.

Ноги горели. Правая стопа пульсировала, мазь стёрлась окончательно, и ткань обмотки присохла к ране заново.

Шёл, потому что останавливаться нельзя.

Тарек замедлил шаг. Я видел: он мог идти вдвое быстрее, но подстраивался, сокращая разрыв, поджидая на подъёмах.

К полудню мы вышли к Сломанному ручью. Тарек узнал его по двум характерным валунам, торчащим из воды.

– Отсюда час до дома, – сказал он и впервые за два часа улыбнулся. – Может, полтора, ежели ты будешь так же ковылять.

– Буду.

– Тогда полтора.

Мы напились, наполнили фляги. Тарек промыл рыбу, которую нёс на поясе. Три рыбёшки, подвяленные ходьбой на солнце, уже попахивали. Он понюхал, поморщился.

– Сожрём сегодня, а то протухнет.

– По дороге?

– Дома. Зажарю нормально, с угольком. Не как утром, на прутике.

Дом… Это слово прозвучало непривычно тепло.

Последний час шли молча. Лес стал знакомым, так как парень узнавал каждое дерево, каждый поворот тропы. Хвойник кончился, пошёл редкий лиственный подлесок, потом просвет, потом проступил частокол.

Деревянные стены Пепельного Корня выросли из‑за деревьев – серые, латаные, с заострёнными верхушками брёвен. Показалась южная вышка, а на ней фигура – маленькая, сутулая. Похоже, что Горт.

Он заметил нас первым. Я увидел, как он подскочил, схватился за перила, потом замахал руками.

– Лека‑а‑арь! – голос тонкий, срывающийся. – Тарек! Жи‑и‑ивы‑е‑е!

– Ну вот, – буркнул Тарек, – переполох устроит.

Горт уже лез с вышки, путаясь в ступеньках. Оступился, чуть не свалился, уцепился за перекладину, спрыгнул. Побежал к воротам. За частоколом зашумели голоса.

Ворота открыл Дрен, прихрамывая. За ним Горт, красный, задыхающийся. За Гортом стояла плечистая Кирена с топором на плече, как будто шла рубить дрова и на полпути передумала.

– Два дня! – рявкнула она вместо приветствия. – Два дня, лешие вас задери! Аскер из ума вон, мальчишек хотел посылать на розыск!

– Живы, – сказал Тарек. – Целы. Без мяса.

– Без мяса⁈ Вы два дня прохлаждались и без мяса⁈

– Кирена, – шагнул вперёд, и она осеклась. Может, из‑за моего лица. Может, из‑за того, как я стоял, навалившись на копьё. – Мы нашли кое‑что поважнее мяса. Где Аскер?

Она посмотрела на меня, потом на Тарека, после чего перевела взгляд на мешок у меня за спиной.

– У себя, – ответила она уже спокойнее. – С Варганом сидит. Тот опять ногу разбередил, не лежится ему.

– Горт.

– Тут я! – парень подскочил, будто его пружиной подбросило.

– Плесень жива?

– Жива! – его физиономия расплылась в гордой ухмылке. – Кормил, как ты велел! Жир менял, горшок не трогал! И мох живой, три фрагмента, ни один не сдох!

– Хорошо. Воду с утра проверял?

– Ручей? Ага. Чистый – без цвета, без запаха. Дрен на страже стоял, подтвердит.

Дрен кивнул, опираясь на палку. Лицо серьёзное.

– Вода как вода. Мелочь плещется, ничего не ушло.

Пока ещё чистый. Это хорошо…

– Аскер может подождать полчаса?

Кирена хмыкнула.

– Полчаса? Он тебя два дня ждал – полчаса потерпит. Только ты к нему иди сам, Лекарь. Не заставляй его за тобой посылать. Обиды не оберёшься.

– Приду, но сначала мне нужен стол, свет и тишина.

– У тебя дома всё это есть. Горт, проводи.

– Да он дорогу знает!

– Проводи, я сказала!

Горт подхватил мой мешок, но я не позволил. Там горшок, трава, табличка – не для чужих рук. Парень не обиделся, шёл рядом, тараторил:

– А мы думали, всё! Тарек, он‑то ладно, крепкий, выберется. А ты, Лекарь? Тебе ж нельзя, у тебя сердце! Аскер так и сказал: «Ежели Лекарь не вернётся, кто варить будет?» И сам себе ответил: «Никто». И замолчал. Аж страшно стало.

– Горт.

– А?

– Помолчи.

– Ладно.

Он помолчал ровно десять шагов.

– Лекарь, а чего у тебя в мешке‑то? Тяжёлое. Горшок, что ли?

– Горт.

– Молчу‑молчу!

Я вошёл домой, скинул мешок на стол, сел на табуретку и вытянул гудящие ноги.

Мальчишка стоял в дверях, переминаясь.

– Горт.

– Ну?

– Принеси воды горячей, если найдёшь. И тряпку чистую. Потом свободен. Через полчаса позову.

– Сделаю!

Он исчез. Я слышал, как его шаги простучали по крыльцу и стихли.

Наконец‑то – долгожданная тишина и покой.

Я достал из мешка горшок и поставил на стол. Рядом разместил свёрток с серебристой травой, костяную трубку и табличку.

Повернул табличку к окну. Мутный свет сочился сквозь промасленную ткань, и я подвинул кристалл‑медальон ближе. Синеватый луч упал на глину.

Текст на ней мелкий, торопливый. Буквы кривые, но читаемые, если знать его систему.

Вторая строка. Символы мельче, часть смазана, одно слово стёрто полностью.

Я прищурился. Разобрал по слогам.

«Серебряный… растёт только над… горячей…»

Как я понял, серебристая трава росла только над воспалённой Кровяной Жилой. Эндемик – растение, привязанное к определённой среде, как определённый вид мха к определённому минералу.

Третья строка чуть чётче – Наро, видимо, нажимал сильнее.

«Корень впитывает… жар… стебель холодный. Лист…»

Корень растения впитывал тепло из Жилы. Стебель оставался холодным. Листья обладали свойством успокаивать воспаление.

Четвёртая строка – последняя. Самая кривая, буквы прыгают, как будто руки дрожали.

«Три капли… в… Жила… тише… два дня».

Три капли экстракта, введённые в трещину скалы над Жилой, снижали «крик» на два дня. Наро проверял. Стоял здесь, у того самого бука, и через костяную трубку вводил экстракт серебристой травы в расщелину, ведущую к воспалённой Жиле.