Текст книги "Знахарь. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Павел Шимуро

сообщить о нарушении

Текущая страница: 41 (всего у книги 44 страниц)

Я выдохнул через нос медленно, контролируя себя, как контролируешь скальпель в руке, когда пациент на столе, а ассистент только что уронил зажим.

– Ниже по течению?

– Ниже не ходил. Лозы перекрыли тропу в двадцати шагах от заводи – сплошная стена, через неё только с топором, а у меня только нож. – Тарек показал лезвие, у которого кончик обломан. – Вот, пытался рубить, чуть руку не потерял – они обвиваются, как змеи.

Пиявок нет. Антикоагулянта нет. Первая ступень протокола пуста.

Я стоял, и мысли неслись друг за другом, как перебираешь ящики в шкафу, когда ищешь нужный инструмент и знаешь, что он должен быть где‑то здесь.

Пиявки… Теперь прямой антикоагулянт недоступен. Аспирин, салицилат, антиагрегант, есть, отвар из ивовой коры, уже передан ребёнку. Но салицилат слаб – он замедлит формирование новых тромбов, но не растворит старые. Пальцы мальчика останутся синими. Ткани продолжат умирать.

Нужно что‑то сильнее – что‑то, что разрушает уже сформированные тромбы, а не просто мешает новым появляться.

Тромболитик. Стрептокиназа, урокиназа, альтеплаза – на Земле. Здесь…

Тарек смотрел на меня, ожидая решения, и я видел в его глазах ту привычную уверенность: «Лекарь что‑нибудь придумает. Он всегда придумывает.»

– Тарек. Ветки ивы, которые ты срезал «на растопку» вчера. Они ещё в мешке?

Тарек моргнул. Полез в мешок, покопался и вытащил пучок тонких ветвей. На двух из них полоски серой коры – свежие, влажные, с зеленоватым камбием.

– Кору ивы привёз? – спросил я, и мой голос прозвучал так ровно, что Тарек чуть отступил, почувствовав ту особую интонацию, которую научился распознавать за два месяца.

– А то. Подрезал у воды, машинально. Зачем?

Я взял ветки и провёл пальцем по коре – свежее, чем то, что принёс Горт утром. Свежая кора – значит, выше концентрация салицина. Не тромболитик, нет. Но если увеличить дозу и сочетать с грибным бульоном…

Руки не дрожали. Впервые за утро не дрожали.

– Тарек, спасибо.

– За что? За палки?

– За палки.

Он посмотрел на меня, потом на ветки, потом на южную стену, за которой умирал ребёнок, чьего имени он не знал.

– Лекарь, ежели тебе от этих палок польза, то я тебе весь лес притащу. Только скажи какой кусок.

Я повернулся и пошёл к дому, сжимая ветки в руке.

Ребят, держу сильный темп по написанию, надеюсь ничего не забываю. Если не сложно, то проставьте пожалуйста лайки, это мотивирует)

Глава 14

Ветки ивы лежали на столе, и от них тянуло горечью – той особой, вяжущей, от которой немеет кончик языка и сводит скулы. Я срезал кору полосками, измельчил ножом, ссыпал в чашку с тёплой водой и придвинул к углям. Шестьдесят‑семьдесят градусов – не кипяток, щадящая мацерация, чтобы салицин не разрушился при высокой температуре.

Потом сел на табуретку и уставился на чашку.

Салицин. Антиагрегант. Подавляет слипание тромбоцитов. На Земле – предшественник аспирина, лекарство для профилактики, не для кризиса. Ребёнку с ДВС‑синдромом, у которого кровь уже превратилась в кисель, а тромбы ползут от пальцев к лёгким, это всё равно что тушить лесной пожар стаканом воды. Салицилат замедлит формирование новых тромбов, да. Но старые, те самые бурые пробки в капиллярах пальцев и голеней, которые я видел через витальное зрение, никуда не денутся. Они там, плотные, организованные, и каждый час отъедают ещё по сантиметру живой ткани.

Нужен тромболитик – вещество, которое не просто мешает тромбам расти, а растворяет их.

Тарек вернулся с пустыми руками. Ручей обмелел, берега заросли лозами‑паразитами, заводь высохла. Я слушал его доклад и думал: всё. Тупик. Антикоагулянта нет. Первая ступень протокола пуста. Ребёнок умрёт.

И при этом банка с пиявками стояла в трёх шагах от меня.

Встал, подошёл к полкам и начал методично перебирать содержимое. Не потому, что искал пиявок, я про них забыл начисто, а потому что мозг отказывался принять тупик без попытки найти выход. Связки сушёного тысячелистника, мешочек с угольной крошкой, склянка с остатками серебристого экстракта, горшок с минеральной крошкой, которую Горт натаскал от ручья ещё до блокады. Всё знакомое, всё уже учтённое и каталогизированное.

Рука скользнула ниже. Горшок с сушёным мхом, а за ним что‑то гладкое, прохладное, глиняное.

Я замер.

Пальцы легли на знакомый бок сосуда – широкого, приземистого, с горлышком, затянутым промасленной тканью. Изнутри раздался тихий всплеск.

Достал банку и поставил на стол рядом с чашкой ивовой коры.

Чёрные пиявки из верховьев ручья, пойманные не так давно, содержащиеся в кипячёной воде, которую я менял раз в два дня. Последняя подмена происходила четыре дня назад, перед походом с Тареком. Горт, скорее всего, даже не знал, что они здесь – банка стояла за горшком, в тени, на нижней полке, куда мальчишка заглядывал редко.

Я снял ткань с горлышка и заглянул внутрь.

Они живы – плоские, тёмные, длиной в указательный палец каждая, они медленно двигались по стенкам банки, оставляя на глине едва заметные мокрые следы. Вода мутноватая, но без запаха гниения. Четыре дня без подмены вполне терпимо, ведь они живучие твари.

Я стоял над банкой, и внутри поднималась тихая, жгучая злость, направленная не на обстоятельства, не на пересохший ручей и не на лозы‑паразиты, а на себя.

Банка стояла здесь уже черт знает сколько, и я сидел вчера вечером, составляя протокол лечения и записывая на черепке «Пиявки. Утром. Тарек». Я отправил четырнадцатилетнего мальчишку через заросли ядовитых лоз к пересохшему ручью за тем, что уже было у меня дома. Он вернулся с исцарапанной рожей, сломанным ножом и словами «пиявок нет», а я принял это как приговор и начал варить запасной отвар из коры, потому что мозг, перегруженный кризисами, вычеркнул из памяти один предмет инвентаря.

На Земле за такое отстраняют от практики. Врач, который забыл, что у него в шкафу лежит нужный препарат, и назначил пациенту заведомо худшую альтернативу – это не усталость, это провал.

Я сжал кулаки, подержал пять секунд и разжал. Злость никуда не делась, но руки перестали дрожать, а это означало, что можно работать.

Процедура экстракции гирудина была отработана двенадцать дней назад на трёх пиявках из этой же банки. Принцип простой: механическое раздражение головного конца заставляет пиявку выделять слюнной секрет, содержащий гирудин, гиалуронидазу и ещё десяток компонентов, из которых мне нужен только первый. Секрет собирается на чистую мембрану из тонкой шкуры, отжимается в сосуд, фильтруется через угольную колонну.

Я достал из ниши инструменты: тонкую палочку с намотанным кусочком влажной ткани, чашку, кусок оленьей шкуры, выскобленный до полупрозрачности. Разложил на столе, протёр руки тряпкой, смоченной в ивовом отваре.

Первая пиявка вышла из банки неохотно. Я подцепил её палочкой, перенёс на край глиняной чашки. Она присосалась к краю, расплющившись. Чёрная, блестящая, с тремя едва заметными полосками вдоль спины.

Влажной палочкой провёл по головному концу один раз, другой, третий. Пиявка сжалась, выгнулась. На мембране из шкуры, подставленной под ротовой аппарат, выступила капля прозрачной жидкости с лёгким желтоватым отливом.

Одна капля с одной пиявки за один сеанс раздражения.

Я перенёс каплю в чашку. Взял вторую пиявку.

Работа заняла сорок минут. Руки двигались по памяти, уверенно, как двигаются при любой отработанной манипуляции: подцепить, перенести, раздражить, собрать, вернуть. Восемь пиявок дали двенадцать капель секрета, некоторые оказались щедрее остальных. Я разбавил секрет кипячёной водой в пропорции один к четырём, пропустил через угольную колонну, потом через мембрану, получив на выходе около тридцати миллилитров раствора цвета слабого чая.

Чистота приблизительная – оценивал на глаз по мутности и запаху, где‑то семьдесят‑семьдесят пять процентов. На Земле ни один фармаколог не допустил бы такой препарат до клинических испытаний. Здесь это было лучшим, что вообще возможно было придумать и достать.

Тридцать миллилитров хватит на три – четыре терапевтические дозы. Одна для Митта прямо сейчас. Одна завтра утром, для закрепления. Оставшиеся одна‑две, как стратегический резерв. На Сэйлу, если болезнь ускорится или на кого‑то ещё, потому что беженцы из Мшистой Развилки вряд ли были последними.

Я разлил раствор по трём склянкам, закупорил промасленной тканью и убрал две в нишу за полкой. Третью, с дозой для Митта, поставил на стол рядом с грибным бульоном.

Два сосуда. Первая ступень протокола и вторая, рядом, как патроны в обойме.

Взял обе склянки, копьё и вышел из дома.

…

Вечерний воздух пах сыростью и дымом. Кто‑то из соседей топил очаг, и горький дым стелился по земле, цепляясь за частокол, за углы домов, за бочку с дождевой водой у крыльца Кирены. Обычный запах деревни, живой и настоящий, и после часа работы с пиявками в закрытом помещении он показался мне почти праздничным.

У южной стены я остановился и прижался к щели.

– Дагон.

Раздался шорох, потом появился голос – хриплый, с присвистом на вдохе.

– Тут. Не сплю.

– Мальчик как?

– Дышит. Бульканье стало реже после того, как выпил горькую воду. Или мне уже всё это мерещится.

– Не мерещится. Горечь – это лекарство от жара и от густой крови. Оно работает медленно, но работает. Сейчас передам другое, посильнее. Готов?

Мужчина появился у щели. Его лицо в вечернем свете выглядело как плохо вырубленная маска: впалые щёки, тёмные провалы глазниц, сухие растрескавшиеся губы, но его глаза такие осмысленные, цепкие – глаза человека, который отказывался сдаваться, пока ноги держат.

– Готов.

Я протолкнул через щель первую склянку, с гирудином. Пальцы Дагона приняли её, и я заметил, что он уже не вздрагивал при контакте с холодной глиной. Привык к ритуалу передачи лекарств через стену, как привыкают к любому безумию, если оно повторяется достаточно часто.

– Слушай внимательно, – сказал я. – Это другое средство – светлое, почти прозрачное. Даёшь первым, до горького отвара. Порядок: сначала это, потом ждёшь столько, сколько нужно, чтобы сосчитать до ста. Потом горький отвар. Не наоборот, Дагон, ни в коем случае.

– Сначала светлое, считаю до ста, потом горькое. Понял.

– Светлое давай так: обмакни палец, проведи по губам мальчика. Если слижет, повтори. Пять‑шесть раз, не больше. Это сильное средство – передозировка опасна.

– Опасна чем?

Честный вопрос заслуживал честного ответа.

– Кровь станет слишком жидкой. Начнёт сочиться из дёсен, из носа, из‑под ногтей. Если увидишь кровь, где не было раньше, немедленно останови и позови меня.

Дагон молчал три удара сердца, потом кивнул.

– Шесть раз, не больше. Если появится кровь, значит стоп. Понял.

– Хорошо. Я подожду здесь.

Он отошёл к навесу. Слышал, как он опустился на колени рядом с Сэйлой, как прошептал ей что‑то – слов не разобрал, только интонацию: ровную, спокойную, интонацию человека, который объясняет напарнику порядок действий, а не утешает. Женщина что‑то ответила совсем тихо. Потом тишина, только шелест шкуры, которой она укрывала Митта.

Я прижал левую ладонь к бревну частокола, правое колено опустил на землю.

На четвертый вдох контур замкнулся через грунт, через корешок, вросший в фундамент стены, и витальное зрение вспыхнуло, как вспыхивает экран осциллографа при включении.

Навес. Три силуэта.

Дагон показался как тусклое ровное свечение, как и вчера – истощён, но стабилен, ни единой бурой нити в сосудистом русле. Организм, который пережил контакт с Мором и вышел чистым, был либо невероятно везучим, либо обладал каким‑то врождённым иммунитетом, и я мысленно пометил это как задачу на будущее: если выживем, исследовать его кровь.

У Сейлы всё не так радужно – стоило мне её увидеть, как я тут же стиснул зубы, потому что за сутки картина изменилась заметно. Бурые прожилки в периферических венах рук стали ярче, плотнее, и новые проявились в предплечьях, ближе к локтям. Инкубация ускорялась. Вчера я давал ей два‑три дня до каскада. Сейчас, глядя на скорость распространения, пересчитал: полтора дня, максимум два. После этого начнутся тромбы, синие пальцы, кашель с кровью и всё, что уже происходило с её сыном.

Не её сыном – чужим ребёнком, которого она подобрала, потому что бросить не смогла.

На Митте я задержал внимание дольше всего, считая удары собственного сердца, чтобы не потерять хронометраж.

Тромбы в пальцах рук и ног без изменений – «старые», плотные, организованные. Тромбы в голенях продвинулись ещё на пару сантиметров к коленям с момента утреннего осмотра. В легких тень уплотнения в нижней правой доле стала заметнее, и я различил в ней мелкие участки застоя, как лужицы на дороге после дождя, где жидкость скопилась и не находила выхода.

Сердце мальчика билось с частотой около ста десяти ударов в минуту неровно, с пропусками через каждые семь‑восемь сокращений, и каждый пропуск отзывался во мне физическим дискомфортом, потому что моё собственное сердце знало, каково это: когда мышца хочет сократиться, а не может.

Увидел момент, когда Дагон поднёс палец к губам ребёнка. Крохотная капля гирудина на коже, тонкий слой жидкости, впитывающийся через слизистую. Митт не отреагировал. Дагон повторил: обмакнул палец, провёл по губам. На третьем разе рот мальчика чуть дрогнул.

Я считал секунды.

На тридцатой секунде после первого нанесения ничего видимого не произошло. Кровоток в конечностях оставался вязким, замедленным, тромбы стояли.

На шестидесятой я заметил изменение – не в тромбах, а в свободном кровотоке между ними: скорость движения крови по незабитым сосудам чуть увеличилась. Как если бы в реке, перегороженной камнями, вода между камнями стала течь свободнее, не потому что камни убрали, а потому что вода стала менее густой.

На девяностой секунде произошло уверенное замедление тромбообразования. Свежие, рыхлые сгустки в предплечьях перестали уплотняться. Один из них, самый мелкий, у правого локтя, начал терять чёткость контуров, словно размывался по краям.

Гирудин работал.

Не чудо, не мгновенное растворение всех тромбов, а именно то, чего я ожидал: блокада тромбина, остановка каскада свёртывания, постепенное разжижение крови. Старые тромбы останутся, их организм будет лизировать сам, если ему дать время и если убрать инфекционный триггер. Но новые перестанут формироваться, и это означало, что линия фронта замерла.

Дагон обернулся к стене. Я не видел его лица через витальное зрение, только свечение, но угадал вопрос.

– Считай до ста, – напомнил я через щель. – Потом горький отвар.

Слышал, как Дагон шевелит губами, считая. На Земле пациенты в приёмном покое так считали секунды между схватками, и медсёстры говорили: «Считайте вслух, это помогает не думать».

Счёт закончился. Мужчина поднёс к губам мальчика вторую склянку с грибным бульоном, профильтрованным через угольную колонну – янтарно‑мутный, с горьким запахом, от которого морщился даже я.

Митт дрогнул. Лицо сморщилось, губы сжались, и это хорошо, потому что утром он не реагировал вообще. Сознание возвращалось, пусть по капле, пусть на уровне рефлексов, но возвращалось.

Дагон терпеливо, палец за пальцем, ввёл бульон в рот ребёнка. Митт проглотил, скривился, но не выблевал. Желудок принял лекарство, значит, перистальтика работала, значит, органы брюшной полости ещё держались.

Я разорвал контакт и убрал руку с бревна. Пульс – девяносто четыре, правое предплечье гудело тупой болью от кончиков пальцев до локтя. Двадцать две секунды непрерывного витального зрения – новый рекорд.

Я выпрямился, прислонился спиной к частоколу, закрыл глаза и позволил себе тридцать секунд неподвижности. Просто стоять и дышать, пока пульс не опустится ниже восьмидесяти.

– Лекарь, – голос Дагона из‑за стены, тихий и странно изменившийся. – Пальцы.

– Что пальцы?

– Мизинец на левой руке. Он был чёрный. Сейчас… – пауза, и я услышал, как Дагон сглотнул, – сейчас синий. Просто синий – не чёрный.

Похоже на реперфузию. Кровь начала просачиваться в периферию. Микротромб в мизинце самый мелкий и свежий – вероятно, размылся гирудином первым.

Я не стал объяснять. Вместо этого сказал:

– Это хороший знак. Повтори оба лекарства через четыре часа. Сначала светлое, считаешь до ста, потом горькое. Дозировка та же. Если проснётся и будет просить пить, то давай воду мелкими глотками, кипячёную. Если начнёт кашлять кровью, зови немедленно.

– Понял. Лекарь…

– Что?

– Спасибо. – Дагон произнёс это без пафоса, без надрыва.

Я не ответил. Повернулся и пошёл к дому, потому что если бы остался, то начал бы думать о Сэйле, о полутора днях, которые ей остались до каскада, о двух склянках гирудина в нише за полкой и о том, что если Митту понадобится третья доза, то на мать не останется ничего.

На крыльце дома меня ждал Тарек. Он сидел на ступеньке, привалившись спиной к косяку, лук на коленях, и выражение лица у него было такое, какое бывает у часового, который отстоял двойную смену и держится только потому, что замена не пришла.

– Ну? – спросил он.

– Работает. Мальчик стабилизируется.

Тарек кивнул, как будто иного и не ожидал, и я вдруг позавидовал его простой, солдатской уверенности: Лекарь сказал «будет», значит будет.

– Тарек, иди спать.

– Не хочу.

– Это не просьба.

Он посмотрел на меня снизу вверх. В его глазах не было усталости, только та спокойная готовность, которая появилась после боя с Трёхпалой и с тех пор не уходила.

– Мне Аскер велел при тебе быть. Сказал: «Лекарь один за ворота не ходит, а ежели пойдёт, то тащи обратно за шкирку».

– Я за ворота не собираюсь.

– Ну и ладно. Тогда посижу тут, не мешаю ведь.

Он не мешал. Я сел рядом на ступеньку, и мы молчали, глядя на серое небо над частоколом, на дым, стелющийся между домами, на тёмную полосу леса за стенами, откуда тянуло сыростью и чем‑то кисловатым, чего раньше не было – запахом гниющей листвы, как от компостной ямы, только масштабом побольше.

– Лекарь, – сказал Тарек, не поворачивая головы.

– Что?

– На вышке Дрен. Он говорит, за западными деревьями мелькнул огонь два раза, потом пропал.

Посмотрел на запад. Кроны деревьев сливались в сплошную чёрную стену, и я не увидел ничего, кроме темноты.

– Когда?

– С полчаса назад. Я подумал, мол, показалось. Потом Дрен сказал то же самое. Два огня, вроде факелов, низко у земли, секунд на пять каждый.

Факелы низко у земли. Кто‑то шёл через лес к деревне, и у него хватило либо смелости, либо отчаяния зажечь огонь в Подлеске, где свет привлекает хищников вернее, чем запах крови.

– Аскер знает?

– Знает. Велел ждать. Ежели подойдут ближе, то встречает сам.

…

Они пришли через двадцать минут.

Аскер стоял у ворот, широко расставив ноги, и в его руке был не топор, как я ожидал, а короткое копьё с обожжённым наконечником. Рядом Дрен, опирающийся на палку, и молодой парень из тех, чьих имён я так и не запомнил, с луком на изготовку. За импровизированной баррикадой из двух перевёрнутых телег, которую Аскер велел соорудить ещё утром, ворота были приоткрыты ровно настолько, чтобы видеть подступы.

Факелы появились из‑за деревьев. Два огня, низких, колеблющихся, и за ними проступили силуэты – три фигуры, одна из которых почти висела на другой, а третья шла чуть впереди неуверенно, как человек, привыкший к темноте и ослеплённый собственным огнём.

Аскер поднял руку, и все замерли.

– Стой! – крикнул он голосом, от которого я бы на месте пришельцев присел на месте. – Кто?

Передняя фигура остановилась шагах в тридцати от ворот. Факел дрогнул, высветив лицо: женщина лет тридцати, тёмные волосы собраны в узел, на щеке грязная полоса – то ли сажа, то ли кровь. Худая, но двигалась уверенно – не как больная, а как измотанная долгой дорогой.

– Из Корневого Излома, – ответила она. Голос ровный, охрипший. – Нас трое. Старик ранен, мальчишка в лихорадке. Впустите или дайте воды. Мы трое суток без воды.

Аскер не шевельнулся. Я подошёл к нему и встал рядом, и он бросил на меня короткий взгляд: ну вот, твоя работа.

Я вышел за баррикаду.

Тарек шагнул следом, и я услышал тихий щелчок: стрела на тетиве, наконечник вниз, но готова подняться за полсекунды. Мальчишка прикрывал мне спину, как делал это каждый раз, когда я выходил за периметр, и его присутствие за плечом стало для меня чем‑то вроде второго пульса, привычным и необходимым.

Подошёл к женщине на десять шагов и остановился.

Вблизи она выглядела хуже, чем издалека: скулы торчали, глаза ввалились, кожа серая от усталости и обезвоживания. Но чистая, без синевы на пальцах, без кровоподтёков, без мраморного рисунка на руках – здорова или ещё не больна.

За ней, привалившись к стволу молодого бука, сидел старик – маленький, сухой, с лицом цвета пергамента. Факел в его руке лежал на земле, догорая, и в его свете я увидел то, что заставило меня стиснуть челюсть.

Кровоподтёки на шее, на руках, на лице – везде, куда доставал свет, темнели пятна, нет, не синяки, а именно подкожные кровоизлияния, расплывчатые, багрово‑чёрные, как следы от щупалец. Белки глаз жёлтые, с красными прожилками. Дыхание поверхностное, свистящее, с булькающими нотами на выдохе.

Поздняя стадия ДВС. Геморрагическая фаза: факторы свёртывания исчерпаны, кровь сочится отовсюду. Я видел такое на Земле, в реанимации, на аппарате ИВЛ, с капельницами криопреципитата и тромбоцитарной массы, и даже там выживаемость составляла сорок процентов. Здесь, в лесу, без ничего… У него нет шансов.

Подросток стоял рядом со стариком, поддерживая его за плечо. Мальчишка лет двенадцати‑тринадцати, худой, с остриженной головой и лихорадочными глазами. Кожа горячая на вид, румянец на щеках неестественно яркий, но пальцы чистые, без синевы. Ранняя инкубация, как у Сэйлы двое суток назад. Окно для лечения ещё открыто.

Я повернулся к Аскеру. Он стоял за баррикадой, и на его лице было выражение, которое научился читать за два месяца: спокойное, непроницаемое, как стена, за которой шла напряжённая работа.

– Аскер, – сказал я негромко, шагнув обратно к баррикаде. – Можно тебя на два слова?

Он подошёл вплотную. Мы говорили так тихо, что за пять шагов уже нельзя было расслышать слов.

– Женщина здорова. Подросток заражён – ранняя стадия, лечится. Старик… Ему уже ничем не помочь.

Аскер посмотрел на старика, потом на меня. Его глаза, маленькие и цепкие, задержались на моём лице.

– Ничем – это ничем? Или ничем в нынешних условиях?

– Ничем вообще. У него отказывают органы. Даже если бы мы стояли посреди лучшей больницы моей… – я осёкся, – посреди лучшей лекарни в узле, шансы были бы минимальными.

Аскер помолчал.

– Внутрь их впускать нельзя, – сказал он тем же тоном, каким Кирена произнесла эти слова вчера.

– Знаю. Карантинный лагерь, как с Дагоном.

– У нас уже один лагерь. – Аскер кивнул в сторону южной стены. – Два лагеря – это два направления, за которыми следить надо. У меня людей нет.

– Объединить. Поставить навес рядом с Дагоном. Женщина здорова, она может ухаживать за стариком и подростком. Дагон приглядит за всеми.

– И вместо трёх ртов за стеной будет шесть.

– Вместо трёх пациентов – пятеро, и одна сиделка. Экономия, если посмотреть иначе.

Аскер хмыкнул – это не смех и не согласие, а звук, которым он заполнял пустоту, пока мозг перебирал варианты. Я ждал, глядя поверх его плеча на три фигуры за воротами, на женщину, которая стояла прямо и не просила повторно, на старика, который медленно заваливался набок, на подростка, который держал его за плечо с упрямством, для которого у меня не находилось другого слова, кроме «верность».

– Ладно, – сказал Аскер. – Один лагерь за южной стеной. Ты лечишь через стену. Еды они получат столько же, сколько Дагон, не больше: миска каши утром, миска вечером. Воду из отдельного ведра, кипячёную. Если кто‑то из них попытается перелезть через частокол…

– Не попытаются.

– Если попытаются, – повторил Аскер, и в его голосе проступила та сталь, которая делала его старостой, а не просто лысым мужиком со шрамом, – Тарек стреляет без предупреждения. Мы договорились?

– Аскер…

– Мы договорились, Лекарь?

Я посмотрел ему в глаза – они были тёмные, усталые, и в них не было ни злости, ни садизма, только бремя. Бремя человека, который знал, что если зараза перешагнёт через стену, то через неделю деревни не будет, а с ней не будет ни Горта, ни Кирены, ни раненого Варгана на лежанке, ни мальчишки Рыжего, которого я вылечил от отравления углём.

– Договорились, – сказал я.

Аскер кивнул и повернулся к воротам.

– Дрен! Проведи их вдоль стены к южной стороне. Не касаться! Дистанция в четыре шага. Ежели споткнутся, пусть сами встают.

Дрен захромал к выходу, и женщина за воротами наконец позволила себе движение: плечи опустились на два сантиметра, как будто с них сняли невидимый груз.

Я вышел к ним.

Женщина посмотрела на меня молча, и в её взгляде я прочитал вопрос, который она не задавала вслух.

– Вас разместят у южной стены, – сказал я. – Там навес, вода, люди. Лекарства получите через щель в частоколе. За стену не заходить – это условие. Согласны?

– Согласны, – ответила она. Ни секунды раздумий.

– Как вас зовут?

– Лайна. Это мой отец. – Она кивнула на старика. – Борн.

– А мальчик?

– Ив. Соседский сын. Родители его… – она запнулась и закончила ровно: – не дошли.

Ещё один чужой ребёнок, идущий за чужой рукой, потому что своя оборвалась.

– Лайна, послушай внимательно. Мальчику я помогу, у меня есть средства. Твой отец…

Она подняла руку, останавливая меня.

– Я знаю. – Голос не дрогнул. – Он знает тоже. Мы три дня шли, и он всю дорогу повторял: «До стен дойду, а там ложись, старик, не мешай». Ему нужно… просто чтобы не было больно. Можешь это?

– Ивовая кора. Горький отвар. Снимет боль и жар.

– Этого хватит.

Она сказала это без слёз, без надлома. Сказала, как говорят люди, которые выплакали всё ещё в дороге и пришли к месту назначения сухими, лёгкими и страшными в своём спокойствии.

Старик поднял голову. Глаза жёлтые, мутные, но в них мелькнуло то же самое, что я заметил через витальное зрение и не смог объяснить: узнавание. Он смотрел на меня так, будто видел что‑то знакомое.

– Лекарь, – прохрипел он, и слово вышло с присвистом, как воздух из проколотого мяча.

– Здесь.

Борн попытался улыбнуться, и у него получилось что‑то вроде гримасы, в которой, однако, угадывалось подобие юмора.

– Молодой. Думал, постарше будешь. В Развилке говорили, в Пепельном Корне лекарь есть. Три деревни на восток шепчутся.

– Три деревни?

– Ну, две. – Борн закашлялся мокро, тяжело, и Лайна придержала его за плечи. Кашель стих, старик вытер рот тыльной стороной ладони, и на коже осталась тёмная полоса – не алая, а бурая, цвета ржавой воды. – Две, но я ж старик, привираю по привычке.

Дрен подошёл, держась на расстоянии, и молча указал направление. Лайна подхватила отца под руку, подросток Ив встал с другой стороны, и они двинулись вдоль частокола медленно, как процессия, в которой каждый шаг даётся ценой усилия.

Я стоял и смотрел, как они уходят, и думал о двух вещах одновременно.

Первая: Мор распространялся быстрее, чем я рассчитывал. Корневой Излом в двух днях пути на юг. Если оттуда добрались трое, значит, деревня на юге пуста. Мшистая Развилка на востоке пуста. Пепельный Корень зажат между двумя мёртвыми зонами, и кольцо сжималось.

Вторая: Лайна сказала «перестали быть людьми». Я не спросил, что это значит, а она не уточнила. Но в её голосе, когда она произнесла эти слова, было что‑то, от чего волоски на предплечьях встали дыбом: не страх, а отвращение. Глубокое, первобытное отвращение человека, который видел нечто, нарушающее базовые законы естества.

Мор, возможно, делал с людьми что‑то помимо ДВС‑синдрома. И это «что‑то» было достаточно жутким, чтобы женщина, прошедшая три дня через лес с умирающим отцом, предпочла не говорить об этом вслух.

Я вернулся за баррикаду. Аскер уже ушёл, оставив вместо себя паренька с луком. Тарек ждал на прежнем месте – у крыльца моего дома, и по его лицу было видно, что он слышал всё.

– Ещё будут, – сказал он.

– Знаю.

– Лекарь, на скольких тебя хватит?

Я не ответил, потому что ответ был прост и страшен: на стольких, сколько склянок гирудина в нише за полкой – на две. Может, на три, если растянуть. На четверых, если Митту станет лучше и он обойдётся без повторной дозы.

Тарек не стал переспрашивать. Он умел молчать, когда молчание было красноречивее слов, и я ему за это благодарен.

– Иди спать, – сказал я.

– Лекарь…

– Тарек. Завтра мне понадобятся твои ноги, твои глаза и твой лук. Выспись, пока можно.

Он посмотрел на меня долгим, оценивающим взглядом, потом встал, закинул лук за плечо и пошёл к своему углу у ворот. На третьем шаге обернулся.

– Лекарь, у нас с утра Горт приходит за указаниями. Мне его будить или сам?

– Сам разбужу. Спасибо.

Тарек кивнул и исчез за углом.

Я остался один. Ночь уже легла на деревню – плотная, влажная, с далёким уханьем совы и ближним стрёкотом сверчков за частоколом. Факелы беженцев догорели, и единственным светом оставалось тусклое свечение углей в чьём‑то очаге, пробивающееся через дверную щель.

Обошёл дом, нашёл место у южной стены, где земля была мягкой и тёплой от дневного солнца, которое сюда добиралось в полдень. Сел, скрестив ноги, положил ладони на колени. Спина прямая, глаза закрыты.

Двадцать минут – больше себе позволить не мог, утром придут Горт и Тарек, утром нужно будет осмотреть старика, подростка, проверить Митта и Сэйлу, приготовить новые порции отвара и бульона, решить проблему с истощающимися запасами.

Левая ладонь опустилась на землю. Пальцы вдавились в мягкий грунт, нащупали корешок – тонкий, живой, пульсирующий слабым витальным ритмом. Контур замкнулся мгновенно, привычно, как замыкается электрическая цепь при нажатии кнопки.

Водоворот в солнечном сплетении раскрутился за пять секунд, и я направил поток по привычному маршруту: вниз по рукам, через ладони, в землю, обратно через позвоночник, к сердцу, и снова вниз, по кругу.

Малый Круг. Фаза пятая. Привычный контур, отработанный до автоматизма.

Но сегодня я не собирался повторять привычное.

Сместил фокус – вместо равномерного распределения потока по обеим рукам, ассиметричная циркуляция, семьдесят процентов в левую, тридцать в правую. Левая рука на земле, правая на колене. Поток уходил в грунт через левую ладонь, проходил через корешок, через сеть, возвращался через позвоночник, но вместо того, чтобы равномерно разлиться по телу, я направлял основную массу в грудную клетку, к сердцу.

Рубец отозвался тупой болью – знакомой, как зубная, когда язык трогает больной зуб: ноет, но терпимо. Фиброзная ткань на стенке левого желудочка – мёртвая зона, которая не сокращалась и не проводила импульсы. Рядом с ней, по краям рубца, клетки‑пограничники: ослабленные, но живые. Именно на них я нацеливал поток, как нацеливают струю воды на тлеющий уголь, не заливая, а питая.