Текст книги "Кларисса Оукс (ЛП)"
Автор книги: Патрик О'Брайан
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 19 страниц)
Тропа шла все выше и выше, по-прежнему следуя вдоль очень полноводного ручья, но теперь она вела мимо молодых насаждений тутовника и плантанов; солнце, приближаясь к зениту, палило всё сильнее и сильнее.
– Вы не находите, что после корабельной палубы твёрдая земля кажется необыкновенно прочной и устойчивой? – спросила Кларисса, прервав молчание, впервые установившееся после того, как они покинули корабль.
– Это всегда так, – ответил Стивен. – Каждый раз, когда я иду по улицам Дублина после пребывания в море, мне кажется, что они вымощены железными плитами. К тому же в большом городе я считаю себя обязанным носить кожаные башмаки или даже, спаси Господи, сапоги; из-за их непривычной тяжести после веревочных шлепанцев, в которых я обычно хожу на корабле, и безжалостной твёрдости мостовой я уже к полудню совершенно измучен, становлюсь раздражительным и…
Примерно в десяти ярдах на верхушке молодого сандалового дерева доктор заметил жука, довольно крупного, из рода жуков-оленей, который начал поднимать надкрылья и расправлять крылышки. Через мгновение он окажется в воздухе. Стивена жуки не слишком интересовали, и уж менее всего жуки-олени, но его друг сэр Джозеф Блейн был ими крайне увлечён – он больше гордился тем, что является председателем Энтомологического общества, нежели чем главой морской разведки – а Стивен был очень привязан к сэру Джозефу. Поэтому он опустил дробовик и поспешил к сандаловому дереву. Ему оставалось только протянуть руку, когда насекомое величественно отправилось в полёт, держа своё длинное туловище почти вертикально. Ветер дул вниз по склону от леса к морю, и жук не мог набрать высоту. Он плыл по воздуху, направляясь к деревьям, на высоте между шестью и восемью футами от земли, и бежавший изо всех сил Стивен едва мог за ним угнаться; он не одолел бы следующих пятидесяти ярдов, но неуклюжее создание врезалось в торчащую ветку и упало на землю.
Вернувшись с трофеем, Стивен обнаружил Клариссу в тени хлебного дерева; она полоскала ноги в ручье.
– Я нашла кое-что получше, – вскричала она, показывая наверх; и действительно, там, где дерево разделялось на четыре основные ветви, виднелся невероятный каскад из орхидей трёх разных видов – оранжево-коричневые, белые с золотым зевом и красные, как фламинго.
– Вот это для меня и есть путешествие в чужие страны, – сказала она с упоением. – Оставьте львов и тигров себе.
Поглазев некоторое время по сторонам, она воскликнула:
– Как же я счастлива. – А затем: – Плоды хлебного дерева можно есть?
– Думаю, их нужно чистить, – ответил Стивен. – Но мне говорили, что, если их должным образом приготовить, то они могут заменить как овощи, так и пудинг. Думаете, нам следует уподобиться матросам и пообедать в полдень?
– Это было бы прекрасно. Последние полчаса меня одолевает просто волчий голод. Опять же я всегда обедаю в полдень. Оукс всего лишь мичман, как вы знаете.
– Тем лучше. Сейчас полдень, солнце прямо у нас над головой, и только благодаря раскидистой кроне этого дерева, благослови его Бог, мы сейчас в тени. Давайте посмотрим, чем нас снабдил Киллик.
Он открыл охотничью сумку с другой стороны и достал бутылку вина, два серебряных стакана, сэндвичи с жареной свининой, завёрнутые в салфетку, два куска холодного пудинга с изюмом и фрукты. Несмотря на жару, оба изрядно проголодались, поэтому ели быстро и пили херес, разбавляя водой из ручья. Они мало говорили, пока не перешли к фруктам, но эта немногословность была лучше любой беседы. Когда последняя банановая кожура отправилась вниз по течению, а остатки вина были разлиты и допиты, Кларисса подавила зевок и сказала:
– Несмотря на всё удовольствие и волнение, я почему-то хочу спать. Вы простите, если я полежу там, где тень погуще?
– Конечно, отдыхайте, дорогая моя, – ответил Стивен. – Я пойду собирать растения вдоль ручья до конца тростниковых зарослей, где начинаются высокие деревья. Вот моё ружьё, вы знаете, как с ним обращаться?
Она уставилась на него, как если бы он отпустил оскорбительную шутку – в этот момент доктор снова вспомнил о Медее – но затем, опустив глаза, ответила:
– О да.
– Правый ствол заряжен порохом, но без дроби, в левом есть и то, и другое. В случае малейшей тревоги нажимайте на передний спусковой крючок – и я тут же вернусь. Но всегда есть вероятность, что приближающиеся шаги могут оказаться мистером Мартином или хирургом с китобоя. Они, возможно, к нам присоединятся.
– Сомневаюсь, – откликнулась миссис Оукс.
Стивен Мэтьюрин растянулся на ветке дерева: это позволяло ему рассматривать поверх тростников цепочку лежащих за ними заводей с илистыми берегами. «Есть такая вещь, как неразумное великодушие», – сказал он сам себе, глядя на процессию из пурпурных и фиолетовых султанок, ходулочников неизвестного вида с коричневыми отметинами на шее и других необычных болотных птиц на расстоянии пятнадцати ярдов. Они прошествовали сперва слева направо, а затем обратно; крупные птицы величественно выступали, а мелкие вроде галстучников метались у них между ног. «А ещё чрезмерная услужливость. Эта женщина даже не поблагодарила меня за ружьё». Стивен осознавал, что в последние мгновения разговора её настроение переменилось: он, без сомнения, сказал что-то бестактное. Что именно – он не понял; она же, не будучи естествоиспытателем, не осознавала величину его жертвы – часы, невосполнимые часы хождения по девственному краю, который он больше никогда не увидит, полному незнакомых форм жизни. «Вряд ли есть смысл это сравнивать», – размышлял доктор, спускаясь вниз.
Когда он вернулся к хлебному дереву, неся с собой внушительную коллекцию образцов растений, но, конечно, ни единой птицы, потому что был без ружья, то обнаружил, что её настроение не слишком улучшилось. Да, она прекрасно поспала, спасибо, сэр, никто её не побеспокоил; и надеется, что доктор нашёл всё, что хотел. Стивен не чувствовал с её стороны ни враждебности, ни обиды; у него скорее сложилось впечатление, что до обеда и даже во время его она была в крайне приподнятом настроении, а сейчас наступила обычная реакция, дополненная физической усталостью; а ещё он заметил, что одна пятка у неё стерта до волдырей. Очевидно, что тащить её дальше в лес невозможно. Чтобы как-то восстановить прежнюю атмосферу, он рассказал ей о триумфе девочек: капитан Обри поставил мясника на место, приказав ему замешать в помои для свиней немного таро и насыпать его в зерно; свиньи набросились на всё это с воплями поросячьего восторга; а ещё капитан поменял категорию животных: теперь они считались ягнятами, и таким образом попадали в ведение Джемми-птичника.
– Сара и Эмили были безмерно рады, – говорил он. – И всё же вели себя очень достойно для своих лет, старались открыто не торжествовать над мясником и не ранить его чувства.
– Да, они такие милые маленькие создания, – отозвалась Кларисса. – Мне они очень нравятся, хотя и невзлюбили меня так, что даже обидно.
Беспечная стая разнообразных попугаев пролетела на расстоянии выстрела; Стивен выбрал двух, аккуратно подстрелил и принёс. Восхитившись их оперением, она продолжила:
– Чрезвычайно не люблю, когда ко мне испытывают неприязнь. Это напомнило мне о бедном юном мистере Риде. Как у него дела?
– Он так хорошо себя чувствует и настолько подвижен, что, боюсь, слишком рано начнет вставать. Я наказал Падину привязать его к койке, если он не будет слушаться.
– Я очень рада. Мы так дружили какое-то время. Он сможет сделать карьеру во флоте? Очень надеюсь на это, он без ума от военно-морской службы.
– О, ничуть не сомневаюсь в этом. Почётное ранение, прекрасные связи, блестящие рекомендации от капитана; если его не убьют раньше, то он закончит свои дни адмиралом.
– А остальные офицеры?
– Пуллингса почти наверняка произведут в пост-капитаны, когда мы вернёмся.
– Как вы полагаете, Уэста и Дэвиджа восстановят в чине?
– Что до этого, не мне судить, но сомневаюсь. На берегу полно неудачливых морских офицеров; и многие из них, уверен, отважные и способные моряки.
– Но капитана Обри же восстановили.
– Капитан Обри, помимо его воинских заслуг – богатый человек, у него есть высокопоставленные друзья и надёжно обеспеченное место в парламенте.
Кларисса обдумывала это какое-то время, а затем совершенно иным тоном и с каким-то другим выражением лица сказала:
– Как приятно сидеть здесь в тени, где не так жарко, под этими потрясающими цветами, с кем-то, кто не донимает тебя вопросами или… ухаживаниями. Вы же не подумаете, что я заигрываю, если спрошу, заметен ли ещё мой синяк? На борту у меня нет порядочного зеркала, поэтому я не знаю.
– Ну, синяка как такового уже нет, – ответил Стивен.
Кларисса осторожно ощупала кожу вокруг глаза и продолжила:
– Я в грош не ставлю мужчин как таковых, но всё же люблю выглядеть приятно или по меньшей мере прилично, как я уже упоминала; терпеть не могу кому-то не нравиться, а уродство и неприязнь, похоже, идут рука об руку… Мне как-то туманно рассказывали о происхождении девочек – они же не местные аборигенки, полагаю?
– О нет, вовсе нет. Они меланезийки с острова Свитинга, далеко отсюда, последние уцелевшие из общины, которая вымерла из-за оспы. Мы забрали их, потому что было крайне маловероятно, что они выживут там вдвоём.
– Что с ними будет?
– Не могу вам сказать. Приют в Сиднее оказался неприемлем. Сейчас я собираюсь отвезти их в Лондон, где моя знакомая миссис Броуд содержит тёплую и уютную гостиницу в свободном округе Савой. У меня там комната, снятая на год вперёд. Она добрая женщина, у неё полон дом чудесных юных племянниц и кузенов. Хочу, чтобы Сара и Эмили пожили у неё, пока я не подберу что-то получше.
Кларисса колебалась; она дважды начинала говорить, но осекалась, и наконец произнесла:
– Надеюсь, ваша миссис Броуд сможет уберечь их, как минимум, до тех пор, пока они не начнут понимать что к чему, и сможет предохранить от дурного обращения. Я действительно надеюсь, что ими ещё не воспользовались недостойным образом, хотя они такие маленькие и неискушённые.
– Знаете, они же совсем дети.
– Я была ещё младше. – Фруктовый голубь приземлился на другом берегу ручья и напился воды. – Как медик, вы наверняка сталкивались с кровосмешением в семьях?
– Весьма часто.
– Хотя, возможно, инцест – это слишком сильное слово в моём случае: мой опекун приходился мне только очень дальней родней. Я приехала к нему, когда была примерно как Эмили. Он жил в большом доме с парком и озером, в очень уединённом месте: весьма мило. Полагаю, во времена его отца в парке водились олени, но сам он жил практически безвылазно в четырёх стенах, главным образом в своей библиотеке, и не обращал внимания на браконьеров, потому что не имел понятия об охоте. Он был робким, добрым, нервным человеком, высоким и худым; я думала, что он очень старый, но это конечно не так, потому что его племянница Фрэнсис, дочь старшей сестры, была ненамного старше меня. А вот слуги действительно были старыми: они жили в доме ещё во времена его родителей. Он был человеком просвещённым, добрым, очень хорошим и терпеливым учителем; мне он действительно нравился, несмотря на… Фрэнсис меня не особо интересовала, но, так как выбора не было, мы с ней вместе играли и бегали по саду и парку. Мы ревновали друг друга к его вниманию, и, что удивительно, к нашим урокам – мой опекун, я звала его кузен Эдвард – занимался с нами чтением и письмом на латыни и английском, а череда несчастных французских гувернанток – всем остальным. Они у нас никогда не задерживались, говоря, что это место слишком труднодоступное – и правда, дороги были такими узкими и разбитыми, что даже зимой добраться до церкви в экипаже можно было только в сильный мороз. И всё же мы не были отрезаны от мира. К нам приходили торговцы, и это всегда было событием; заезжали гости к тёте Чейни, пожилой леди, которая жила наверху, но никогда не покидала своей комнаты, опасаясь простуды. Миссис Беллингхэм летом приезжала из Бишопс Торнтон почти каждую неделю, и если дороги были слишком грязными, она ехала прямо через поле. Они с тётей Чейни учили нас, как правильно зайти в комнату, как выйти, закрыв за собой дверь, как сидеть тихо и смирно и как делать реверанс. Были и другие гости, хотя мой опекун крайне не любил визитёров. Да, несмотря на то, что я только что рассказала, и я не знаю, как это внятно объяснить.
У нас было много игр; кузен Эдвард играл с нами в шахматы, бэкгаммон, а в большом зале в волан; а ещё было то, что мы называли играми в темноте, когда свет был погашен, шторы опущены, это чем-то было похоже на прятки; он находил то одну, то другую, и делал вид, что ест нас, а мы визжали. Но через некоторое время игра приняла другой оборот. Он всегда был очень деликатен, почти не причинял мне боль, но, похоже, считал, что хоть это и наша тайная игра, в ней нет ничего особенного.
Мы с Фрэнсис никогда об этом между собой не разговаривали. Но когда мы отправились в школу в Винчестере – вы ведь знаете Винчестер? – тон её вопроса резко контрастировал с остальным невыразительным монологом.
– Только понаслышке. Я мало знаю об Англии.
– Это монастырь французских доминиканок, и многие девочки там были из семей эмигрантов. Там, услышав шушуканье, хихиканье и дикие предположения по поводу брака, рождения детей и того, что этому предшествует, мы с ней переглянулись и отлично поняли друг друга, хотя никогда не говорили об этом вслух. Тогда у меня и появилось какое-то представление о том, что произошло. Хотя я по-прежнему не могла взять в толк, почему вокруг этого столько шума. Начало фразы «Груб и краток сам миг наслажденья[18]18
Петроний, «К деве».
[Закрыть]» было мне прекрасно понятно, а её окончание нет. Для меня это ни в малейшей степени не было связано с наслаждением, даже кратким; поэтому большая часть того, что я читала про романтические привязанности, плавание к любимой через Геллеспонт и тому подобное, оставалась для меня непостижимой, поскольку все стремились именно к этому, как к истинной конечной цели. Мы скрыли свою осведомлённость об этой теме, а вскоре научились и не слишком усердствовать в учении. Мы знали латынь гораздо лучше других девочек. Это было одной из причин общей нелюбви к нам; второй была моя резкость.
Когда мы вернулись из пансиона – монахини, в конце концов, не пожелали меня дольше терпеть, и я не могу их за это винить – то обнаружили, что всё изменилось. Тётя Чейни умерла; многие слуги ушли; и никто больше не заезжал в гости. Только библиотека и уроки остались прежними; как и игра в темноте. Но затем через некоторое время к нам присоединился мистер Саузем, он остался нашим единственным визитёром – армейский офицер, здоровенный, грубый и высокомерный человек с мерзкими привычками. Кузен Эдвард попросил нас быть с ним особенно любезными. Когда он появлялся, мы старались понадёжнее спрятаться; но в основном из-за его запаха и общей непривлекательности – само по себе «это» не имело особого значения.
Так жизнь и продолжалась, очень медленно; кажется, была зима, и мы всё время мёрзли: только в библиотеке было натоплено. Обстановка вокруг становилась всё более убогой. Серебро пропало. В парке на другой стороне озера, где обвалилась стена, расположились лагерем цыгане; а сорняки в саду стали выше человеческого роста. Все слуги ушли, за исключением двух очень старых женщин, одна из которых не могла найти другую работу, а другая предпочитала такую жизнь богадельне. Торговцы к нам больше не заглядывали. Экипаж давно пришёл в негодность, а незадолго до того, как Фрэнсис отослали в Йоркшир, мы пересели из двуколки на повозку, запряжённую ослом; на ней, когда дороги были сносными, кузен Эдвард ездил в Олтон за покупками. Той зимой, несмотря на ненависть к езде верхом, он поехал на пони. Кстати, Фрэнсис я больше не видела и не слышала, что с ней сталось. Сейчас, оглядываясь назад, я предполагаю, что она оказалась беременной, и или вынашивание ребёнка, или попытка избавиться от него её убили.
Цветок орхидеи упал Клариссе на колени: она взглянула на него, повертела так и эдак и продолжила свой странный сбивчивый рассказ, как если бы размышляла вслух, используя понятные только ей аллюзии и намёки.
– От этого самого пони он и принял смерть. Какие-то работники с фермы нашли его валяющимся на дороге и притащили домой на волокуше. Миссис Биллингхэм из Бишопс Торнтон позаботилась о достойных похоронах; там собрался весь приход, и они сказали, что мои друзья, несомненно, за мной приедут. Но единственными, кто приехал, были мистер Саузем и какие-то люди от адвоката, которые сделали опись всего в доме. Он сообщил мне, что у меня нет ни гроша, на мой счёт не оставлено никаких распоряжений, но он найдет мне работу в Сент-Джеймсе. Знаете Сент-Джеймс? – И снова её голос переменился, как будто она проснулась.
– Конечно, знаю, – ответил Стивен. – Я бываю в «Блэкс» каждый раз, когда приезжаю в Лондон.
– Значит, вы член клуба?
Стивен кивнул.
– Я раньше работала на другой стороне улицы, точнее ещё дальше, за «Баттонс». Да, у мамаши Эббот. Но я всегда хорошо относилась к клубу «Блэкс», потому что именно один из его членов спас меня от виселицы. Вы бывали у мамаши Эббот?
– Иногда я заходил туда и пил с ней самой чай, пока мои друзья были наверху.
– Тогда вы знаете небольшую гостиную справа. Там я и работала, занимаясь счетами: единственное, чему меня научили монахини помимо французского, было умение вести счётные книги точно и аккуратно. Там или в одной из маленьких комнатушек дальше, где я составляла компанию мужчинам, ожидающим свою девочку. Иногда они приходили просто поговорить, потому что им было одиноко. Мамаша Эббот была ко мне очень добра. Она научила меня одеваться и раздеваться, дала мне в кредит одежду; и она никогда не заставляла меня делать что-то против воли, пока много позже мне не пришлось, как говорят, подчиниться обстоятельствам, когда девочек не хватало, и все они были очень заняты.
– Прошу прощения, – произнёс Стивен и, наклонившись вперёд, схватил мелкое прямокрылое насекомое и положил его коробку для образцов.
– Жить в борделе, конечно, очень странно, – продолжала Кларисса. – Но это почти как на корабле – живёшь особенной жизнью, в своём сообществе, но совсем не так, как весь остальной мир, и ты начинаешь терять связь с понятиями и языком этого остального мира и прочими такими вещами, так что когда выходишь наружу, то чувствуешь себя чужаком, как и моряк на суше. Не то чтобы у меня было какое-то представление об этом остальном мире – обычном, нормальном взрослом мире – потому что я его никогда толком не видела. Я пробовала его понять, читая романы и пьесы, но без толку: они все придавали такое значение физической любви, как будто всё вертелось вокруг неё, а для меня она важна не больше, чем потребность высморкаться. Какое значение имеют невинность или распущенность – абсурдно соотносить верность с интимными частями тела, это полная нелепость! Удовольствия мне это не доставляло, разве что я немного подыгрывала тем, кто мне нравился – а у меня были приятные клиенты – или тем, кого жалела. Именно от них я иногда старалась узнать, о чём в действительности думает весь остальной мир. Очевидно, что клиенты мамаши Эббот принадлежали к наименее косной его части, но они отражали всё остальное, так что кое-что от них мне узнать удалось. Был один одинокий мужчина, который приходил и сидел со мной часами, рассказывая о своих борзых. У него был «менаж а труа»; его жена и любовница были лучшими подругами, он имел детей от обеих, а любовница, которая была вдовой, вдобавок имела ещё и своих. И все они открыто жили в одном доме, большом просторном доме на Пикадилли. Несмотря на это, и его, и женщин, и их окружение везде принимали и чрезвычайно уважали. А где же пресловутое публичное осуждение прелюбодеяния? Или это сплошное лицемерие? До сих пор теряюсь в догадках. Но одетым он, правда, выглядел величественно: голубая лента – это же орден Подвязки, да? Так что, возможно…
Оба подняли головы на звук выстрела.
– Это наверняка Мартин или доктор Фальконер, – сказал Стивен.
– О Боже, – воскликнула Кларисса. – Надеюсь, они не пойдут этой дорогой. Мне так нравится с вами разговаривать, что жаль будет всё загубить светским пустословием. Бог мой, я должно быть утомила вас своими признаниями. Пока я болтала, солнце уже начало садиться. Нам, наверное, пора возвращаться на корабль.
– Передайте мне свою обувь, я положу её в сумку. Вы не сможете в ней идти с такой стёртой ногой.
По дороге к морю они обсуждали разных обитателей борделя, их привычки, то, как своеобразно и иногда трогательно ведут себя клиенты, и в какой-то момент Стивен спросил:
– Вам случалось встречаться с мужчинами, которые часто ходили туда вдвоём, один называл себя Ледвард, а другой Рэй?
– О да, их имена мне неоднократно попадались в счётных книгах. Но они были больше по мальчикам; девочек звали, только если хотели чего-то особенного – цепей или ремней, ну понимаете. Но они ведь никак не могут быть вашими друзьями?
– Нет, мэм.
– Кстати, удивительно, но они были знакомы с весьма достойными людьми. Помню одного очень важного человека, который присоединялся к их самым затейливым вечеринкам. И у него тоже была голубая лента. Но знакомство с ними он никогда открыто не признавал. Я пару раз видела, как они проходили мимо друг друга по Сент-Джеймс-стрит и ещё пару раз в Рэнелаге, так он им даже не кивнул, а они и шляпы не приподняли, хотя он герцог.
– Этот человек хромал?
– Совсем немного. Он носил какой-то особый сапог, чтобы это скрыть. Господи, как я осипла, я буквально договорилась до хрипоты. Никогда так ни с кем не разговаривала. Надеюсь, я не была бестактной и нестерпимо скучной. Так мило с вашей стороны, что вы выслушали меня, но, боюсь, я испортила вам весь день.
