Текст книги "Кларисса Оукс (ЛП)"

Автор книги: Патрик О'Брайан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 19 страниц)

Глава восьмая

Рассвет понедельника был свежим и ясным, он озарил вахту правого борта, которая продвигалась к корме, драя палубу мокрым песком, затем кусками песчаника, и после этого швабрами. Солнце уже поднялось, когда они приблизились к шпилю; на нём сидел Уэст, закатав штаны, чтобы не замочить их в надвигающемся потоке. Восход обычно служил поводом пообщаться и обменяться старинными остротами вроде «Ребята, это опять мы» и «Как вам работёнка, нравится?» Но сегодня было слышно только добросовестное скрипение песчаника, стук вёдер и отдельные негромкие замечания вроде: «Не забудь протереть под той старой решёткой, Джо». И это несмотря на яркость дня, лёгкий и плавный ход корабля, бодро поднимавшегося на волны зыби, и благоприятный восточный ветер, который рябил поверхность моря, неся с собой восхитительную прохладу.

В семь склянок дали сигнал поднять гамаки, и вахта левого борта взбежала на палубу в образцовом порядке – каждый тащил тугую, тщательно обвязанную скатку; старшина укладывал их в сетку номером вверх с такой преувеличенной аккуратностью, как будто ожидался адмиральский смотр. Но и среди этой вахты никто не радовался, ни когда они только вышли на солнечный свет, ни полчаса спустя, когда просвистали к завтраку.

Старые сюрпризовцы, то есть те, кто был с капитаном Обри в предыдущих плаваниях, естественно, столовались вместе, хотя это подразумевало присутствие Неуклюжего Дэвиса, что часто было неприятно, а иногда и опасно; они молча слушали его рассказ о том, как капитан появился на палубе чуть свет и пожелал доброго утра мистеру Уэсту таким ледяным тоном, что у того наверняка яйца отмёрзли.

– А ещё тоже, – сказал Уилсон, – он грозно пялился в ту сторону, откуда дует ветер, и ходил туда-обратно в ночной рубашке, как лев, ищущий, кого бы сожрать.

– Мне ничего не сделают, – заявил Плейс. – Я всего лишь делал то, что велел мой офицер. А он сказал: «Крепи, Плейс, лопни твои глаза». Ну я и закрепил, хотя знал, что мы так можем выйти из ветра. А затем другой кричит: «Трави, трави там на носу. Трави, Плейс, чтоб тебя разорвало». Ну я и потравил. Иначе это был бы мятеж. Я невинен как стадо ягнят.

Падин не без труда выговорил, что Господь едва ли создавал более прекрасное утро и более благоприятный ветер, такое должно бы смягчить даже сердце Гектора, а то и самого Понтия Пилата. Падина уважали за доброту к пациентам лазарета и за те страдания, что ему пришлось перенести в Ботани-Бэй; считалось также, что он набрался мудрости от доктора, так что некоторых его слова успокоили.

Но спокойствие это оказалось безосновательным и полностью исчезло незадолго до шести склянок предполуденной вахты, когда на квартердеке появились офицеры и мичманы в мундирах и треуголках, все при саблях или кортиках. Пуллингс распорядился установить решётку, а мистер Адамс взбежал по сходному трапу со Сводом законов военного времени в руках. Как только пробило шесть склянок, помощники боцмана просвистали «Всем присутствовать при наказании», и команда фрегата потянулась к корме беспорядочной толпой, отчего появилось некое ощущение коллективной вины.

– Всех женщин вниз, – скомандовал капитан Обри. Сара и Эмили исчезли, а Пуллингс, стоявший рядом, сообщил:

– Миссис Оукс уже у доктора, сэр.

– Хорошо. Продолжайте, капитан Пуллингс.

На «Сюрпризе» в его нынешнем статусе не было старшины корабельной полиции, поэтому Пуллингс сам вызывал нарушителей из толпы, и когда те выходили, оглашал их проступки капитану. Первым был Уэйтман.

– Дерзость и пренебрежение долгом, сэр, с вашего позволения.

– Тебе есть что сказать в своё оправдание? —спросил Джек.

– Невиновен, ваша честь, Богом клянусь.

– Кто-нибудь из офицеров хочет что-то сказать в его защиту?

Он немного подождал; ветер пел в такелаже, офицеры рассеянно смотрели по сторонам.

– Раздевайся, – приказал Джек, и Уэйтман медленно стянул с себя рубаху.

– Привязать его. – Помощники боцмана подняли руки наказуемого выше плеч, прикрутили его запястья к решётке и доложили:

– Привязан, сэр.

Адамс передал Свод. Джек обнажил голову, то же сделали офицеры и мичманы. Затем он зачитал:

– «Никто из служащих во флоте или принадлежащих к нему не должен спать во время своей вахты или нерадиво исполнять вменённые ему обязанности, или покидать свой пост под страхом смерти или иного подобного наказания, которого потребуют обстоятельства дела». Двенадцать ударов.

А затем старшему помощнику боцмана:

– Ваулз, исполняйте свой долг.

Ваулз вытащил «кошку» из красного суконного мешка, флегматично занял своё место и, когда корабль поднялся на волне, нанёс первый удар. «Господи!» – оглушительно заорал Уэйтман.

Миссис Оукс и Стивен подняли головы на крик.

– Там сейчас происходит экзекуция, – пояснил доктор. – Некоторые матросы вели себя неподобающе при подъёме якоря.

– Оукс мне так и сказал, – откликнулась она, слушая повторяющиеся вопли без явных эмоций. – Сколько ударов капитан обычно назначает?

– Не слышал, чтобы больше дюжины, да и даже столько крайне редко. На его кораблях порка – нечастое явление.

– Дюжину? Боже, вот бы удивились в Новом Южном Уэльсе. Там был один ужасный тип, судья, так он назначал удары только сотнями. Доктор Редферн терпеть его не мог.

– Знаю, дорогая. И я тоже. Глубоко вдохните, пожалуйста, и задержите дыхание. Очень хорошо. Достаточно, – произнёс он наконец. – Можете одеваться.

– Вы говорите это точно таким же тоном, как милейший доктор Редферн, – сказала Кларисса из-под складок своего синего ситцевого платья и, вынырнув из его горловины, продолжила: – Я была готова молиться на него, когда он сказал, что я не беременна и не…. не заразилась. Хотя могло случиться и то и другое. Меня очень часто насиловали.

– Мне жаль, очень-очень жаль, – сказал Стивен.

– Для некоторых девушек это могло быть убийственно, но для меня не имело особого значения, лишь бы не было последствий.

Джек Обри и вправду редко применял телесные наказания на своих кораблях, но в этот раз его корабль был опозорен и унижен, поэтому он карал сурово – выпорол семерых и лишал грога направо и налево. Из всех подвергнутых порке никто кроме Уэйтмана не кричал, но никто не ушёл без отметин. Как только наказанного отвязывали, к нему подходил Падин с залитым слезами лицом и промакивал спину товарища губкой с уксусом, а Мартин протирал рубцы корпией и вручал рубаху – этот жест особенно ценили. Всё шло с привычной для военных кораблей педантичностью – обвинение, ответ, характеристика от начальства, смягчающие обстоятельства, решение капитана, зачитывание соответствующей статьи Свода законов, приговор, наказание; и, хотя последующие наказания не превышали шести ударов, весь процесс занял немало времени, которое Стивен и Кларисса в свою очередь провели в довольно безмятежной беседе о мужчинах в целом и их поведении в обычной жизни.

Последний подлежащий наказанию представлял собой необычный случай. Это был Джеймс Мейсон, помощник боцмана – хороший моряк, и офицер высказался в его защиту. Но проступок был очень серьёзным – прямое неповиновение – поэтому Джек велел привязать его к решётке.

– Ввиду того, что сказали офицеры, пусть будет всего полдюжины, – решил капитан. – Мистер Балкли, выполняйте свой долг.

Действительно, пороть своих помощников должен был сам боцман, но такое случалось крайне редко; мистера Балкли многие годы не вызывали для исполнения наказания, за это время он отвык, поэтому, забрав у Ваулза «кошку», он ненадолго замер, грустно и нерешительно перебирая пальцами её окровавленные хвосты. Ему нравился молодой Джеймс, они хорошо ладили, но вся команда внимательно смотрела, и нельзя было показать, что он пристрастен к помощнику. Конечно, нет: первый удар заставил Мейсона судорожно вздохнуть, несмотря на всю его каменную стойкость. Когда помощника освободили, он, пошатываясь, вытер лицо и с упрёком взглянул на боцмана, который явно был растерян, смущён и чувствовал себя неловко.

А в это время в каюте Стивена разговор окольными путями перешёл от обсуждения боли к тому, что чрезвычайно сложно определить эмоции, а также дать хоть какую-то количественную и качественную оценку их величины или силы.

– Возвращаясь к теме боли,– говорил Стивен. – Припоминаю, что, когда капитан Кук был в этих краях, он приказывал пороть островитян за воровство; по его словам, это было бесполезно: с таким же успехом он мог бы приказать выпороть грот-мачту. А ещё я наблюдал в Новом Южном Уэльсе аборигенов, не обращавших внимания на ожоги, удары и ужасные занозы, которые я бы не стерпел; и моряки на флоте обычно выдерживают дюжину ударов «кошкой» без звука. И тем не менее, даже принимая во внимание всё вместе – юношескую жизнестойкость, силу духа, самоуважение, приспособляемость и так далее – как вы после всего пережитого не изгнали из себя все добрые и нежные чувства и не стали озлобленной, мрачной и замкнутой?

– Ну, что касается нежности, то, вероятно, я никогда ею не была особо наделена: мне по большей части не нравились ни кошки, ни собаки, ни дети; были безразличны куклы и ручные кролики, а если меня задевали – то я давала яростный отпор; но я не была озлоблена тогда и не озлоблена сейчас. И я не мрачная и не замкнутая: я считаю себя довольно любезной, или стараюсь быть таковой с теми, кто добр ко мне или нуждается в доброте; и я знаю, что люблю всем нравиться – люблю хорошие компании и веселье.

Sic erimus cuncti postquam nos auferet

Orcus ergo vivamus dum licet esse, bene[23]23
  Будем и мы таковы, когда нас Оркус настигнет, Ну, а покуда живёшь, пей и гуляй, коли так! – Петроний, «Сатирикон», гл. 34. Пер. с лат. под ред. М. Гаспарова.


[Закрыть].

А ещё я знаю, что я не чудовище, неспособное к привязанности, – произнесла она, положив руку на колено Стивена и слегка покраснев под загаром. – Только я не усматриваю в ней связи со всякими заигрываниями, томлением, вздохами – как это назвать, не переходя на грубость? – ни с чем плотским. Для меня это два разных полюса.

– Уверен, так и есть. Sic erimus cuncti… Так вот откуда мистер Оукс взял вчерашнее двустишие? А я-то гадал.

– Да, немного вольный перевод, я это сочинила, пока надевала платье. Но меня поразило, что он запомнил.

Единственными пациентами Стивена в этот день были мясник и помощник боцмана – они оба, в особенности Мейсон, нуждались в перевязке. Мартин использовал простые пучки корпии, у него было мало опыта в лечении подобных ран, потому что на «Сюрпризе» обычаи были очень мягкими. Требовалась более опытная рука, чтобы сделать повязку вокруг пояса, которая хоть в какой-то степени облегчила бы им передвижение.

А ещё обладателю опытной руки было очевидно, что скоро в лазарете прибавится народу. И причиной тому было не только то, что Джек подтягивал корабль во всех смыслах, но и то, что, извиняясь за отсутствие на обеде – он-де «дополнительно перекусит вечером, а поскольку ветер стихает, то весьма вероятно, что за музыкой получится отведать свежей рыбы» – капитан Обри между делом упомянул какой-то летучий отряд. Стивен не совсем понял, что под этим подразумевается, но, руководствуясь аксиомой, что всё поднимающееся вверх потом неизбежно должно упасть, предвидел богатый урожай переломов конечностей, ребер и даже черепов.

Он размышлял об этом, обедая в кают-компании, где было довольно тихо, а злоба сменилась беспокойством и даже в какой-то степени дружелюбием. Мартин ел с волчьим аппетитом и дважды просил Пуллингса «отрезать ещё немного этой превосходной жареной свинины», а когда у него наконец забрали тарелку перед подачей пудинга, сообщил Стивену, что видел удивительно много олушей вдалеке на севере, и что старина Маколей, который хорошо знает эти моря, подтвердил его предположение о наличии там значительных косяков рыбы. Можно отправиться порыбачить, если вечером заштилеет.

– Вы-то, медикусы, сможете порыбачить, – сказал Пуллингс. – А вот нас вряд ли ждёт что-то помимо учений до ближайшего Рождества.

Он оказался прав, как никогда. «Сюприз» ещё отнюдь не вышел из области переменных ветров, и во время послеполуденной вахты ветер, который какое-то время дул попеременно с разных направлений, почти полностью стих; но до того он успел донести корабль на расстояние около мили от того места, где охотились олуши, а ялик Стивена уже давно был спущен на воду.

Стивен и Мартин старательно гребли от корабля; удочки, сачки, сита для планктона, банки, сосуды и корзины загромождали лодку и мешали их неумелой работе вёслами, ещё более замедляя продвижение, и им становилось всё жарче во влажном неподвижном воздухе. Стивен, которого мало смущали вопросы наготы и который не боялся обгореть, поскольку нередко представал под солнцем всей кожей, разделся; Мартин, гораздо более стыдливый, только расстегнул рубашку и закатал штаны, и потому страдал.

Но их муки стоили того. Место лова имело явную границу, и как только они её пересекли и оказались среди олушей, то обнаружили, что оно имеет по меньшей мере два уровня – на одном суетились кальмары, преследовавшие пелагических крабов и свободно плавающих личинок различных форм морской жизни, которых невозможно было распознать, хотя там определённо наличествовали жемчужницы; а на два-три фатома ниже, особенно под тенью лодки, были ясно видны скопления рыб, формой тела напоминающих макрель – они двигались вдоль и поперёк, сверкая чешуёй при поворотах, и питались мальками, которых там было такое великое множество, что они образовали шарообразное облако в прозрачной зелёной воде. Олуши охотились и на тех, и на других: или проскальзывали над поверхностью, чтобы подхватить кальмара чуть ниже уровня воды, или резко ныряли с высоты подобно множеству мортирных бомб, чтобы достичь глубины, где плавала рыба. На людей птицы не обращали ни малейшего внимания и иногда ныряли так близко к лодке, что обдавали сидящих в ней брызгами; через какое-то время и люди, определив птиц (два вида, оба не особо редкие), тоже перестали их замечать. Они начерпали сачками кальмаров и выяснили, что те принадлежат к по меньшей мере одиннадцати разным видам, два из которых не смогли назвать; отцедили через сито огромное количество пищи кальмаров, поместив её в надёжно закрывающиеся банки; рыбы тоже наловили – отличные экземпляры, каждый весом в пару фунтов – используя в качестве наживки кусочки свиной шкуры, вырезанные в форме малька.

– Должно быть, примерно так и выглядит рай, – заметил Мартин, укладывая очередную рыбину в корзину, и продолжил:

– Как же все будут рады, когда мы привезём наш улов. Ничто не сравнится со свежей… – Он взглянул на корабль, и выражение его лица совершенно изменилось.

– Ох! – воскликнул он. – Мы лишились мачты!

Корабль определённо выглядел страшно исковерканным, утратившим форму, но Стивен заявил:

– Нет, ничуть. – Он потянулся к своей одежде за маленькой карманной подзорной трубой, направил её на «Сюрприз», отрегулировал фокус и сказал:

– Ничего подобного, дорогой мой сэр; они всего лишь переустанавливают стеньги.

По бурной деятельности на грот-марсе, где заново обтягивали стень-ванты, он понял, что команда занимается самыми трудоёмкими из всех возможных упражнений, продвигаясь от кормы к носу.

Пуллингс и Оукс находились на форкастеле, Дэвидж на фор-марсе; Уэст угнездился на грот-стень-салинге; и сами они, и матросы под их руководством лихорадочно работали, а Джек Обри с Ридом по одну руку и Адамсом по другую засекал время по часам.

– Думаю, вы никогда такого раньше не видели, – сказал Стивен, передавая подзорную трубу. – Хотите, расскажу, чем они заняты?

– Будьте так добры.

– Сначала отвязывают брамсель и отправляют его вниз; за ним брам-рей; после этого спускают брам-стеньгу – с этой операцией мы хорошо знакомы, для опытных и добросовестных матросов это дело нескольких минут. Но затем то же самое надо повторить с огромным марселем, его массивным реем и самой стеньгой, вот это действительно тяжело. Они, очевидно, уже проделали это с бизань– и грот-мачтами, а сейчас занимаются фок-мачтой, и, судя по ползущим вдоль бушприта фигурам, собираются снять и утлегарь, бедолаги.

– Они ищут повреждения, чтобы заменить неисправные части?

– Возможно, да. Но, думаю, истинная цель – взбодрить их, проверить моряцкие навыки и, вероятно, вызвать в них ощущение совместных и точно согласованных усилий. Иногда так делают не ради укрепления дисциплины или ускорения исполнения приказов, но из чувства соперничества, если не сказать хвастовства или показухи. На прежнем «Сюрпризе», с командой целиком из военных моряков, которые служили вместе на протяжении многих лет, подобные действия выполнялись безупречно; помню, как-то в Вест-Индии стеньги переустанавливали одновременно с «Гусаром», который считался образцовым кораблём, и на «Сюрпризе» это заняло час двадцать три минуты, так что наши матросы уже танцевали хорнпайп на форкастеле, в то время как на злосчастном «Гусаре» только подняли грот-брам-рей. Смотрите, стеньгу поднимают – выше, выше, шпиль вращается – выше, выше, её поддерживает сложная система снастей – теперь достаточно высоко – Том командует: «Опускай» – вот она надёжно встала на место – тут же принимаются за ванты, отдают здесь и там – затем следует замечательная брам-стеньга…

Так оно и было, и вскоре фрегат снова стал выглядеть по-христиански, а поскольку установка утлегаря медикам была безразлична, они вернулись к своим кальмарам, которые теперь вели себя намного активнее.

– Я практически уверен, что там есть неизвестные виды, – сказал Мартин.

Он перегнулся через борт, но, ещё не коснувшись воды своим длинным сачком, отпрянул назад.

– Ой, – испуганно произнёс он. – Не двигайтесь. Не свешивайте руки с борта. Мой образ рая оказался чересчур точным. К нам явился дьявол.

Они осторожно заглянули за планширь, и прямо под хрупким яликом увидели знакомый силуэт акулы: без сомнения, одна из многих видов песчаных, но чтобы определить точнее, нужно было взглянуть на её зубы; а ещё она казалась крупнее обычных, намного крупнее.

– Как вы думаете, она будет таранить лодку? – прошептал Мартин.

– Конечно, она вполне может ударить нас, если внезапно всплывет; а ещё известно, что иногда они разгоняются и бросаются всем телом в середину лодки, как мы говорим, с траверза, хватая зубами направо и налево.

– Как вы можете рассуждать об этом так легкомысленно, – поразился Мартин. – Вы ведь тоже женатый человек.

Оба погрузились в молчание, которое время от времени нарушалось всплеском очередной охотящейся олуши и отдалённым свистом боцманской дудки. Одна птица нырнула совсем рядом, уходя всё ниже и ниже; акула плавно выплыла из-под лодки; её туша накрыла силуэт птицы и направилась на глубину, постепенно теряя чёткость очертаний, но оставаясь столь же огромной, пока не исчезла. На поверхность всплыли несколько перьев.

– Думаете, она вернётся? – спросил Мартин; он продолжал вглядываться вниз, прикрывая глаза ладонью от солнца.

– Нет, не думаю, – ответил Стивен. – Мясо у олуши едкое и зловонное, не сомневаюсь, что акула считает нас принадлежащими по меньшей мере к тому же роду.

Над морем разнёсся настойчивый свист дудки, и звучный голос капитана Обри потребовал поторопиться. Одну за другой шлюпки фрегата спустили на воду; команды попрыгали в них с такой головокружительной скоростью, как если бы увидели, что рядом снялся с якоря ценный приз; им передали буксирные канаты, и шлюпки потащили корабль в направлении скопления олушей.

К тому времени как «Сюрприз» их достиг, солнце опустилось уже совсем низко. Рыба перестала клевать; кальмары и их добыча исчезли из виду в глубине; и как только шлюпки подняли на борт, матросам просвистали к запоздалому ужину, к которому выдали понемногу ценного рома.

– Как приятно чувствовать под ногами прочную палубу, – говорил Мартин, пока они вытаскивали из ялика свои банки, рыбу, удочки, ведра и образцы. – Никогда ещё лодка не казалось мне такой ужасающе хрупкой – обшивка толщиной меньше полдюйма – как в тот момент, когда я увидел, что её почти касается то кошмарное существо. Никогда в жизни не чувствовал себя настолько неуютно. Когда я посмотрел вниз, оно чуть повернулось и одарило меня таким холодным взглядом – вряд ли мне удастся быстро его забыть.

Едва проглотили ужин, как барабан пробил сбор по тревоге. Каюты исчезли от носа до кормы, как обычно при подготовке к бою; Стивен спрятал свои образцы вместе с большим количеством кальмаров в галерее на раковине и поспешил в лазарет, на свой боевой пост; пушки раскрепили, и усталые офицеры доложили: «Все на месте и трезвы, если вам угодно».

После артиллерийских учений все протрезвели ещё больше. Откатить пушку (по пять хандредвейтов[24]24
  Хандредвейт, или английский центнер – 50,8 кг.


[Закрыть] на человека) – снова выкатить эту тяжесть как можно дальше, уложить лопари талей в аккуратные плоские бухты – навести пушки в указанном направлении – изобразить выстрел – откатить, изобразить пробанивание и перезарядку – вернуть на место дульную пробку – установить пушку в походное положение и закрепить – по дюжине раз каждую отдельно, и каждый раз непреклонный капитан засекал время; а потом полный бортовой залп – всё это в виде пантомимы. Им не позволили сделать ни одного выстрела настоящими боеприпасами, хотя пороховой погреб и был достаточно наполнен (порох стал одной из немногих вещей, которыми Новый Южный Уэльс смог их снабдить), потому что Джек Обри не намеревался доставлять команде ни малейшего удовольствия, будучи слишком недовольным своими офицерами и матросами, а ещё собой, потому что не учуял дух раздора ранее. Он был не в том настроении, чтобы проявлять снисходительность, и матросы это понимали.

Маленький остаток этого чудесного вечера прошёл без пения и танцев на форкастеле. Матросы сидели неподвижно, усталые как собаки, покуда не установили вахту. Гнев капитана не обидел их, они знали, что для него есть основания, но надеялись, что продлится недолго.

Тщетная надежда. Всё время, пока фрегат находился в области переменных ветров, команде не давали покоя: укомплектование и вооружение шлюпок, их спуск на воду и подъём на борт, до тех пор пока они не научились выполнять первое действие за двадцать пять минут двенадцать секунд, а второе за девятнадцать минут пятьдесят секунд; они наловчились поднимать нижние реи и стеньги, устанавливать брам-реи в рабочее положение за четыре минуты четыре секунды, а помимо периодических манипуляций со стеньгами всегда надо было привязывать новые паруса, красить корабль, а также бесконечно упражняться со стрелковым оружием и абордажными саблями.

Но всё это время Джек оставлял свою суровость на квартердеке; оказавшись в каюте, он был дружелюбен, как всегда. Он с таким же искренним удовольствием играл со Стивеном дуэтом, и только глубокие морщины на обветренном лице выдавали степень его напряжения.

– Боже, Стивен, – сказал он по окончании дня особенно изнурительных учений. – Не передать словами, каким убежищем служит для меня эта каюта, и как я рад, что у меня есть ты, чтобы поговорить и помузицировать. У большинства капитанов время от времени случаются неприятности с командой – иногда это даже переходит в постоянную вялотекущую негласную войну – и если они не приятельствуют с первыми лейтенантами, а некоторые так делают, им приходится пережёвывать всё это в одиночестве. Неудивительно, что многие из них ведут себя странно или жестоко, или мрачно сходят с ума на этой почве.

Но даже когда они достигли области постоянных северо-восточных пассатов, манеры капитана на палубе не смягчились; он тепло общался с Пуллингсом, Оуксом и Ридом, был всегда учтив с Мартином и подчёркнуто вежлив с Клариссой, когда встречал её; но с остальными офицерами и матросами оставался суров, безразличен, холоден и требователен. Постоянный труд днём и ночью тоже никому не позволял расслабиться, потому что ветра оказались более северными и значительно менее устойчивыми, чем хотелось бы, и требовалоcь точнее управлять рулём, постоянно уделять внимание брасам и булиням, а также часто переставлять кливера и стаксели, чтобы «Сюрприз» мог держаться на курсе и при этом проходить положенные две сотни морских миль в сутки. Всё то время, когда Джек не спал, он проводил на палубе с Пуллингсом, и по его желанию Уэст, Дэвидж и Оукс в основном находились на мачтах, наблюдая за точным исполнением его приказов или даже предвосхищая их. Они устали, осунулись и до смерти боялись, что их застанут спящими на вахте; обеды в кают-компании проходили в молчании не столько из-за враждебности, сколько из-за крайней усталости. Никто из них прежде не сталкивался с тем, чтобы столь суровые порядки на корабле сохранялись так долго.

«Моя дорогая», – писал Стивен. – «Мы находимся в царстве пассатов и летим вперёд на головокружительной скорости; однако идти против ветра (не прямо против, а настолько, насколько это позволяет прямое парусное вооружение) это совсем не то, что идти по ветру, это не те золотые деньки, когда мы неслись к Святой Елене, и можно было сидеть под навесом, любуясь морем или читая книгу, а морякам даже не надо было прикасаться к потравленным шкотам. Сейчас мы идём с опасным креном, так что не только брызги, но и сплошной поток воды захлёстывает палубу с непривычной яростью. Джек спускается насквозь промокшим; а делает он это нечасто, потому что такой ход судна требует его присутствия на палубе. Было бы намного, воистину намного проще, если бы он убрал часть парусов и держал на румб менее круто к ветру; впрочем, он хочет как можно быстрее достичь Моаху, но в то же время, и это даже важнее, хочет уладить нынешние неприятности, постоянно напоминая матросам об их обязанностях, что и делает гораздо более властно, чем раньше – я и не предполагал, что он может таким быть.

Не знаю, насколько он преуспеет. Он видит причину бед во враждебности между офицерами, увлечёнными миссис Оукс, и в том, что этих офицеров поддерживают их подчинённые, так что на корабле образовалось несколько враждующих кланов. Но дело осложняется обстоятельствами, о которых он не знает, и сейчас, когда времени у меня более чем достаточно, и каюта полностью в моём распоряжении, я постараюсь по возможности связно изложить их. Можно выделить по меньшей мере полдюжины партий, если их можно так назвать: одни (и их большинство) осуждают Клариссу за то, что она спала со всеми офицерами, помимо мужа; другие – за то, что она спала со всеми офицерами, кроме их командира; третьи безоговорочно поддерживают Оукса (они по большей части принадлежат к его отряду); четвёртые осуждают Оукса за то, что он избил жену; есть ещё те, кто поддерживает своего офицера, как бы ни сложились его отношения с Клариссой; и те, кто по-прежнему относится к Клариссе с любовью и уважением – например, парусный мастер недавно сшил для неё непромокаемый плащ, в котором она сейчас сидит у гакаборта. Хотя правильней было бы открыть всё Джеку, сомневаюсь, что это принесёт пользу; вряд ли я смогу донести до него, что Кларисса воспринимает соитие как ничего не значащий пустяк. Наш обычный приветственный поцелуй у японцев считается постыдным: по словам Пинту[25]25
  Фернан Мендеш Пинту (1509—1583) – португальский писатель и путешественник.


[Закрыть], у них подобное допускается только в темноте или по крайней мере наедине, как у нас любовные ласки. Для неё же в силу особенностей воспитания и поцелуй, и совокупление в равной степени неважны, более того, она не получает от них ни малейшего удовольствия.

В силу сказанного выше и по многим другим мотивам, среди которых определённо свою роль сыграли доброта и даже сострадание, равно как и общее желание нравиться, она разделила ложе с несколькими мужчинами, но сделала это совершенно невинно: «Если к вам подойдёт некрасивый и жалкий парень, например, с занозой в ноге и попросит её вытащить, наверняка вы согласитесь, даже если это будет для вас скорее неприятно, нежели наоборот». К её удивлению, оказалось, что те, кому она сделала одолжение, вместо простого расположения к ней начинают испытывать или любовь или ненависть в разной степени, а многие её осуждают, хотя их это никак не касается.

В разное время я пытался разъяснить ей причины страстного мужского стремления к исключительному обладанию – это норма, согласно которой множество мужчин считает распущенность едва ли не похвальной для себя, но отвратительной для женщин – отсутствие последовательности и даже просто честности мышления в сочетании с непоколебимой уверенностью – отсюда необоснованные, но очень сильные и болезненные эмоции, порождаемые ревностью (совершенно не знакомым Клариссе чувством) – и великая сила соперничества. Я говорил ей, и очень настойчиво, что всё происходящее на корабле сразу становится всем известно. Каждый раз я объяснял достаточно подробно, потому что действительно беспокоюсь за неё, она внимательно слушала и, думаю, поверила. Во всяком случае, она вознамерилась отказаться от прелюбодейства; хотя не знаю, получится ли у неё. Она раздула пожар, который не так просто будет погасить; и хотя сейчас Джек держит команду постоянно занятой, так что сотрапезники из кают-компании, спускаясь туда, еле передвигают ноги, подобные страсти в столь ограниченном пространстве могут вспыхнуть снова с необычайной силой.»

Он сидел, погружённый в свои мысли, когда вошёл Киллик и вопросил, как много раз до этого:

– Что это вы, сэр, в темноте сидите?

Он принёс свет – фонарь на кардановом подвесе – и Стивен вернулся к своим размышлениям, держа перо на весу.

– Строчите, строчите, строчите[26]26
  Фраза, сказанная по поводу выхода очередного тома «Истории упадка и разрушения Римской империи» Гиббона. Приписывается герцогу Глостерскому или герцогу Камберлендскому.


[Закрыть], доктор Мэтьюрин, – послышался голос Джека.

– Похоже, ты совсем не промок, – заметил Стивен.

– Ничуть, – сказал Джек. – Откровенно говоря, я совершенно сухой; и если ты высунешь нос за комингс и посмотришь на флюгарку, то поймешь почему. Ветер повернул на целый румб, и теперь уносит брызги. В любом случае море успокоилось. Что скажешь насчёт чашки кофе и тостов из плодов хлебного дерева?

– Скажу «да».

– Киллик! Эй, Киллик!

– Сэр? – отозвался Киллик; он всё ещё был неестественно кротким, но знакомые ворчливые нотки уже слышались. И действительно, его самоуверенность уже настолько восстановилась, что он принёс лишь одну тарелку со скудной порцией нарезанных сухих плодов хлебного дерева, поскольку весьма любил их сам.

Явился кофе, и когда половина его была выпита, Джек спросил:

– Помнишь, я говорил о летучем отряде?

– Отлично помню, я ещё подумал тогда, как и куда они собираются летать.

Джек взял со стола лист и сказал:

– Это карта Моаху от Уэйнрайта, и я ему чрезвычайно признателен за обозначения глубин на рифах возле Пабэя вот тут на севере и в фарватере его гавани; и то же самое для Иаху на юге. Штриховка на перешейке песочных часов – а для песочных часов он чертовски широк, я бы сказал – обозначает горы, разделяющие две доли – владения Калахуа в верхней половине и королевы Пуолани в нижней. Мой план состоит в том, чтобы идти прямо в Пабэй; желательно оказаться там вечером, но это зависит от течений и погоды, войти в гавань, притворившись китобойным судном, насколько получится, подойти вплотную к «Франклину» и не мешкая разобраться с ним, как мы это проделали с «Дианой» в Сен-Мартене. Но возможно, что время и прилив нам не помогут; возможно, они установили батареи из пушек «Трулав» по обе стороны пролива. Так что мне придётся встать на некотором расстоянии от берега и разобраться сначала с ними. Поэтому я думаю, что, если всё пойдёт не так гладко, как в Сен-Мартене, нам надо будет высадить группу людей здесь – он указал на точку в полумиле к югу от гавани – для отвлечения внимания, чтобы они напали с тыла, пока мы атакуем с фронта. Это и есть мой летучий отряд, и я прошу тебя как врача помочь мне выбрать самых боевитых, толковых и, конечно, здоровых, из тех двадцати или тридцати, что мы можем себе позволить. Мне не нужны матросы с сифилисом – знаю, у тебя после Аннамуки обычный урожай – или с грыжей, неважно насколько они храбры, и стариков тоже не надо, тех, кто старше тридцати пяти. Они должны быть чрезвычайно проворными. Просмотри пожалуйста список, который набросали мы с Томом, и скажи, есть ли у тебя возражения против кого-либо по медицинской части.