Текст книги "Кларисса Оукс (ЛП)"
Автор книги: Патрик О'Брайан
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 19 страниц)
– Тогда сделаем обход корабля, если не возражаете, – откликнулся Джек. И все разом замолчали.
Первыми были ютовые под началом мистера Дэвиджа, который отдал честь и вытянулся перед капитаном. Шляпы слетели с голов, моряки стояли прямо и неподвижно, насколько это было возможно при сильной зыби, пока Джек медленно шёл вдоль строя, внимательно глядя на знакомые лица. Большинство сохраняли торжественное выражение, лишь Киллик неодобрительно кривился, будто видел Джека впервые. Но в некоторых взглядах ему показалось нечто, что он не смог определить. Веселье? Тайное знание? Цинизм? Во всяком случае, в них не было обычного искреннего и бездумного дружелюбия.
Следующим стоял Уэст, несчастный безносый Уэст – жертва трескучих морозов к югу от мыса Горн, и его отряд шкафутовых; и пока Джек их пристально осматривал, внизу в лазарете один из членов этого отряда, пожилой моряк по имени Оуэн, отсутствовавший на смотре по причине болезни, говорил:
– Вот там я и был, на острове Пасхи, джентльмены, когда «Проби» лавировал от подветренного берега, а я орал во всю глотку своим товарищам, чтобы они меня не бросали. Но они были бессердечными ублюдками, и как только им удалось проползти мимо мыса, так и пошли по ветру, клянусь, даже до шкотов не дотронулись, пока не пересекли экватор. И что думаете, какую пользу им это принесло? Никакой, джентльмены, абсолютно. Их всех убило и скальпировало племя пичоки с севера залива Нутка, а корабль сожгли ради железа.
– Как с тобой обращались жители острова Пасхи? – спросил Стивен.
– В целом неплохо, сэр. Не такие подонки, как моя бывшая команда, хотя и очень склонны к воровству. И должен признать, что они ели друг друга чаще, чем нужно. Я не то чтобы чересчур разборчив, но мало приятного, когда тебе предлагают человеческую руку. Если это был какой-нибудь неопределённый кусок мяса, я не отказывался, когда был действительно голоден, но от вида руки желудок просто выворачивало. В общем, мы неплохо ладили. Я малость говорил на их языке…
– Как так получилось? —заинтересовался Мартин.
– Ну, сэр, их язык похож на тот, на котором говорят на Таити и других островах, только погрубее звучит, как шотландский диалект.
– Полагаю, ты хорошо знаешь полинезийский язык? – спросил Стивен.
– Что-что, сэр?
– Язык Южных морей.
– Благослови вас Бог, сэр. Я бывал на островах Общества бессчётное количество раз, а ещё плаванье за пушниной очень долгое, до самой северо-западной Америки, поэтому зимой после окончания торговли мы часто оказывались на Сандвичевых островах, я их наречие тоже освоил. В Новой Зеландии очень похоже говорят.
– Да все знают язык Южных морей, – заметил Филипс, другой пациент с койки по правому борту. – Я вот знаю. И Брентон, и Скроби, и старина боцман – любой, кто ходил туда на китобоях.
– Потом у меня появилась подружка, она научила меня многим словам из их языка. Мы жили в доме, построенном древними менехунами давным-давно, он был разрушен, но наш конец ещё вполне крепок: каменный дом в форме каноэ длиной футов в сто и в двадцать шириной, а стены толщиной в пять футов.
– А мы с ребятами на острове Норфолк как-то срубили сосну двести десять футов высотой и тридцать в окружности, – заявил Филипс.
Капитан Обри в сопровождении главного канонира мистера Смита и мистера Рида прошёл до конца следующей группы, состоящей из командиров орудийных расчётов, артиллерийских унтер-офицеров и оружейного мастера, и когда Джек внимательно смотрел на бородатого Нехемию Слейда, командира пушки, прозванной «Скорая смерть», неожиданная высокая волна накренила корабль в подветренную сторону. Артиллеристов качнуло к коечным сеткам, а Джек, хотя и служил на море с ранних лет, практически с самого детства, всё же потерял равновесие и упал на грудь Слейду. Взрыв искреннего веселья со стороны следующего отряда явно свидетельствовал о том, что это зрелище от души их позабавило. Это были фор-марсовые – самые молодые, смышлёные и нарядные члены команды во главе с мистером Оуксом. Он был простым пухлощеким юношей, но на удивление всем нравился. Часто пьяный, всегда весёлый, он излучал жизнерадостность, никого не тиранил и ни на кого не доносил, и хотя не отличался особыми познаниями в навигации, мог наравне с лучшими из своих матросов взбежать наверх до краспиц и повисеть на них вниз головой.
– А ещё на острове Пасхи есть удивительная вещь, – продолжал Оуэн, – которую называют моаи.
– Махаи? Тоже мне диво, – фыркнул Филипс.
– Заткнись, Филипс, – сказал Стивен. – Оуэн, продолжай.
– Которые называют моаи, – повторил Оуэн, делая ударение на каждом слове. – Это платформы, построенные на склонах холмов, обращенные к морю, длиной до трехсот футов и до тридцати в высоту, и сложены они из отёсанных камней длиной порядка шести футов. И на этих платформах установлены огромнейшие идолы из серого камня, которые туда притащили, статуи мужиков двадцати семи футов росту и восьми в плечах. Большинство из них опрокинуты, но некоторые до сих пор стоят, а на голове у них огромные круглые шапки из красного камня, так вот эти шапки – я сидел на одной из тех, что сброшены на землю, со своей подружкой – четыре фута шесть дюймов в диаметре и четыре фута четыре дюйма в высоту, я собственноручно измерил.
С чувством некоторого облегчения Джек дошёл до форкастеля, где его приветствовали боцман мистер Балкли и плотник мистер Бентли, в добротных мундирах из западноанглийского сукна, суровые мужчины, под стать остальным баковым – морякам средних лет. Те, сняв шляпы перед капитаном, приглаживали волосы на макушках, у некоторых уже облысевших; свои косицы длиной до пояса они доплетали бечёвкой.
За ними в те времена, когда «Сюрприз» числился на королевской службе, стояли бы юнги во главе со старшиной корабельной полиции. Но на капере юнг не было, и их место довольно-таки нелепо занимали две девочки, от которых было ещё меньше проку с точки зрения боеспособности – Сара и Эмили Свитинг, меланезийки с отдалённого острова Свитинга, единственные, кто выжил после эпидемии оспы, принесённой китобоями из Южных морей. Их привёл на борт доктор Мэтьюрин, и забота о них естественным образом легла на Джемми-птичника, присматривающего за корабельными курами, который в этот самый момент шептал им: «Подравняйтесь и сделайте поклон». Девочки выровняли свои чёрные босые ноги по шву палубы и приподняли по бокам парусиновые белые робы в реверансе.
– Сара и Эмили, – произнёс капитан. – Надеюсь, у вас всё хорошо?
– Всё хорошо, сэр, спасибо большое, – ответили девочки, напряжённо глядя ему в лицо.
Дальше – на камбуз, с начищенными до блеска котлами, весёлым коком и его мрачным помощником, по традиции вместе с должностью получившим прозвище «Криворожий Джек», так же как плотника всегда именовали Чипсом, а птичника – Джемми. Потом на нижнюю палубу, где на ночь развешивали гамаки, а сейчас было пусто, в каждом отсеке по свече, а на рундуках разложены всяческие украшения и картинки; нигде ни пылинки, даже мелкий песок не хрустел под ногами, только тонкие столбики солнечного света, ниспадающие параллельно сквозь решётчатые крышки люков. Сердце Джека как будто забилось чаще, и они прошли к мичманской берлоге и каютам, тянувшимся по обоим бортам до кают-компании. Помещение для мичманов казалось слишком тесным, когда на борту было много штурманских помощников, мичманов и прочих юнцов, теперь же чересчур просторным, потому что из всех остались только Оукс и Рид, тем более что Мартин, помощник хирурга, и Адамс, капитанский клерк, жили и столовались в кают-компании, где пустовали каюты казначея, штурмана и офицера морской пехоты.
Они не заглянули в кают-компанию, хотя она бы выдержала самую строгую и предвзятую проверку – даже проножки офицерского стола были отполированы сверху и снизу, и вместо этого спустились ниже в лазарет, который Стивен предпочёл устроить именно здесь, а не в традиционном месте на носу – воздуха там было бы больше, но и шума тоже, а кроме того, приятелям-доброхотам там было легче напоить его пациентов.
– А ещё, джентльмены, – говорил Оуэн, – я бы хотел рассказать вам про крачек, или мартынов, как некоторые их называют. Они прилетают только при определённом положении Луны и звёзд, и местные точно знают, когда. Их тысячи и тысячи, все орут, и гнездятся они на острове недалеко от берега, он торчит из воды как Басс-Рок, но в разы больше.
– На острове Норфолк тьма-тьмущая буревестников, – перебил Филипс. – Они появляются в сумерках, пикируют с неба прямо в свои норы, живут они там. И если ты подойдешь ко входу в нору и позовёшь «ке-ке-ке», буревестник ответит «ке-ке-ке» и высунется. Мы ловили за ночь по двенадцать-четырнадцать сотен.
– Да чтоб тебя с твоими буревестниками… – начал Оуэн и осёкся, навострив уши. Джек открыл дверь; Стивен, Мартин и Падин встали, их пациенты замерли в напряжённых позах.
– Ну, доктор, – произнёс капитан, – надеюсь, промывание трюма помогло?
Как только Стивен заявил о том, что на «Сюрпризе» по сравнению с «Мускатом» ужасно воняет из трюма, его стали промывать морской водой – заливали её вечером, а утром выкачивали.
– Вполне удовлетворительно, сэр, – ответил доктор Мэтьюрин. – Но, конечно, не сравнить с «Мускатом». И ещё: я помню, что это судно изначально было французским, а французы закапывают своих покойников в балласт, поэтому я беспокоился, нет ли у нас там внизу склепа.
– Это исключено. Балласт неоднократно меняли, множество раз.
– Тем лучше. И всё же я был бы благодарен за дополнительную вентиляционную трубу. В таком тяжёлом воздухе мои пациенты становятся раздражительными, вплоть до ссор.
– Позаботьтесь об этом, капитан Пуллингс, – распорядился Джек. – А если кто-то рискнёт затеять ссору, внесите его в список нарушителей дисциплины.
– Сэр, – сказал Стивен, – вот те, о ком я говорил – Филипс, который хорошо знает остров Норфолк, и Оуэн, который провёл несколько месяцев среди обитателей острова Пасхи.
– А, да. Ну, Филипс, как твои дела?
– Неважно, сэр, простите, сэр, – выдавил Филипс слабым, срывающимся голосом.
– А у тебя, Оуэн?
– Я не жалуюсь, сэр, но такая жуткая жгучая боль...
– Так какого чёрта ты, идиот, не держался от борделей подальше? Не мальчик ведь! Подумать только – дешёвые публичные дома в Сиднейской бухте, да хуже тамошнего сифилиса в мире нет. Конечно, у тебя припекает. И у вас вечно только одно на уме, в каждом чёртовом порту... Если бы у вас из жалованья вычитали оплату лечения венерических болезней, как это делают на флоте, при расчёте вы не получили бы ни пенни, ни чёртова медного фартинга. – Капитан Обри, всё ещё тяжело дыша, опросил остальных пациентов об их самочувствии, и они, как оказалось, все шли на поправку и поблагодарили его за это. Джек вновь обратился к Филипсу:
– Значит, ты был на «Сириусе», когда его выбросило на берег? Там что, возле острова грунт якоря не держит?
– Нет, сэр, – ответил Филипс, который теперь заговорил вполне по-христиански. – Это было ужасно: повсюду у берега коралловые рифы.
– На острове Пасхи ещё хуже, сэр, там рифы есть и в отдалении от берега, где лот не достаёт, и прибой очень сильный, – произнёс Оуэн, впрочем вполголоса.
– Мы не смогли высадиться на юге острова, так что пошли кругом него к северо-востоку; там легли в дрейф при лёгком бризе с берега, и все матросы ловили груперов, как вдруг с брига «Сапплай», что лежал в дрейфе мористее, крикнули капитану Ханту, что нас несёт на рифы. Так оно и было. Скомандовали «всем ставить паруса», и мы их поставили; но затем нас подхватило течение – оно на этой стороне острова идёт с севера, сэр – и начало прижимать к берегу. Поэтому, ну и ещё из-за качки мы не смогли с этим справиться, даже при ветре с раковины. Мы бросили оба становых якоря, но их канаты тут же перерезало кораллами; затем шварт и запасной становой – и потеряли их тоже, в одну склянку после полудня налетели на риф, нас протащило дальше через него, и мы лишились мачт. Капитан распорядился открыть кормовой люк и продырявить все бочки со спиртным…
Филипс произнёс всё это на одном дыхании, а когда наконец сделал паузу, чтобы вдохнуть, Оуэн начал: «Сэр, а на острове Пасхи..»
– Доктор, – перебил его Джек. – Я попрошу мистера Адамса пообщаться отдельно с каждым их этих людей и записать их рассказы. А сейчас я собираюсь выяснить, помогла ли ваша идея с промыванием трюма избавиться от крыс и запаха. Колман, свет сюда.
Падин так спешил, что уронил фонарь, зажёг его снова и опять уронил, после чего капитан Обри, обозвав его в сердцах и с несвойственной ему резкостью криворуким мудочёсом, ушёл, оставив после себя неодобрительное молчание и некоторое замешательство.
Стивен ни с кем не обсуждал капитана и, очевидно, не мог поделиться проблемами своего друга Джека в кают-компании, но в то же время легко мог обсуждать своего пациента Обри с Мартином, человеком благоразумным и чрезвычайно начитанным. Он перешёл на латынь:
– Редко, даже, наверное, никогда я не наблюдал такую высокую степень радражительности в течение столь долгого времени, как будто досада накапливалась в человеке. Очевидно, что мои клизмы и желчегонное не помогли; подобная непрерывная и растущая озлобленность вызывает у меня опасение, что это не просто застой в печёночных протоках, но какое-то заболевание, приобретённое в Новом Южном Уэльсе.
В медицинских вопросах Мартин не считал нужным придерживаться каких-то моральных ограничений, поэтому спросил:
– Под заболеванием вы подразумеваете то, что весьма распространено среди моряков любого ранга?
– Не в данном случае. Я задал ему прямой вопрос: не замешана ли тут сделка с Венерой? «Нет» – и меня удивила яростность его ответа. «Совершенно определённо нет». Он добавил какой-то комментарий, но я не разобрал. Тут что-то странное; настолько, что я с беспокойством вспоминаю обзор милейшего доктора Редферна о различных формах гепатита, которые он наблюдал в колониях, иногда связанных с гидатидными кистами… Он мне показывал такую на человеке, который употреблял исключительно ром и мясо кенгуру, и у него была уникальная степень цирроза. Но применительно к нашим целям хуже всего выглядела его больничная карта, которая содержала неимоверно длинное описание страданий от дисфункции печени, меланхолии, депрессии, иногда достигавшей полного отчаяния, чрезвычайной раздражительности. И всё это не было вызвано каким-то известным возбудителем болезни, хотя аутопсия показала, что квадратная доля печени была испещрена жёлтыми узлами размером с горошину. Редферн назвал это «печенью Ботани-Бэй», и я опасаюсь, что наш пациент подхватил это или какое-то другое заболевание из Новой Голландии. Определённо у него наблюдается раздражительность и нечто большее, чем просто томление духа.
– Печально наблюдать, как болезнь меняет человека, даже состоявшуюся личность, – заметил Мартин. – А наши лекарства иногда не лучше. Они будто сужают рамки свободы воли.
– Доктор может утверждать, что ему заблагорассудится, Том, – говорил капитан Обри. – Но я думаю, что на «Сюрпризе» пахнет так же хорошо, как на «Мускате», если не лучше.
Они шли по переходному мостику, который был устроен на «Сюрпризе» между кормовой платформой и канатным ящиком, где вместе с кабельтовами и перлинями хранились свёрнутые якорные канаты. Их обычно поднимали на борт промокшими, зачастую воняющими и покрытыми илом, так они и лежали в ящике, и всё это капало с них сквозь щели между досками в трюм. Но теперь, после стоянки в Сиднейской бухте, где «Сюрприз» швартовался или к причалу, или к сваям, канаты были сухими и тёплыми; Джек помнил, как в юности нежился в кольцах канатов и досыпал после утренней вахты, сбежав от шума мичманской берлоги.
– Пахнет отлично, сэр, – отозвался Пулингс. – Но грызунов по-прежнему хватает, несмотря на воду в трюме. Я видел не меньше десятка с тех пор, как мы вышли из лазарета.
Он проворно пнул одну особенно наглую серую крысу-путешественницу, которая забралась на борт в Сиднее, и отправил её в полёт через ближайшую бухту каната прямо на решётчатую перегородку. Из-за канатов с пронзительным визгом выскочила какая-то фигура, отбрасывая крысу.
– Какого чёрта ты здесь делаешь, парень? – заорал Джек. – Не слышал сигнал сбора? Ты, чёрт побери, кто такой?! – Затем он немного ослабил свою железную хватку и, отступив назад, спросил:
– Что это такое, мистер Пуллингс?
Пуллингс поднял фонарь и ничего не выражающим голосом произнёс:
– Кажется, это молодая женщина, сэр.
– В мичманской-то форме? – Джек взял фонарь, который как будто увеличил его в размерах, и внимательно изучал незнакомку какое-то время: Пуллингс был определённо прав.
– И кто привёл тебя сюда? – спросил Обри c холодной неприязнью.
– Я сама, сэр, – ответила девушка дрожащим голосом.
Это была полная чушь. Её слова можно было опровергнуть в два счёта, но он не хотел заставлять её лгать и изворачиваться до тех пор, пока она не загонит себя в угол и не будет вынуждена назвать имя – это было слишком очевидно, и совесть не позволяла ему так поступить.
– Идём дальше, мистер Пуллингс, – сказал Джек.
– Мы что, оставим её здесь?
– Разве вы меня не слышали, сэр? Берите фонарь.
Молча они осмотрели парусную кладовую, кладовые боцмана, оружейника, плотника и конопатчика, и затем вернулись наружу, где все снова обнажили головы, но изменились в лице при виде того, как бледен и грозен был капитан.
– Не будем оснащать церковь, капитан Пуллингс, – произнёс Обри. – Для этого случая как раз лучше подойдёт Свод.
Смотр как таковой был закончен, и команда переместилась ближе к корме до самого сходного люка, рассаживаясь рядами на квартердеке на скамьях, табуретах, вымбовках, уложенных на фитильные кадки, или на битенгах вокруг грот-мачты. Для капитана и офицеров поставили стулья с наветренной стороны, для мичманов и унтер-офицеров с подветренной.
Перед капитаном Обри поставили стойку для сабель, покрытую флагом, с водружённым на ней Сводом законов военного времени; всё это время с ясного неба светило солнце, палубу овевал тёплый ветерок, дувший наискосок со стороны носа и едва наполнявший громаду парусов фрегата. Ни ветер, ни такелаж, ни блоки почти не создавали шума, и только вода шептала за бортом. Остров Норфолк на левом крамболе как будто то поднимался, то опускался на длинных размеренных волнах; он стал ощутимо ближе. Все молчали.
– Тишина везде, – воскликнул Пуллингс, и через мгновение Джек встал, откинул тонкую обложку Свода законов военного времени и начал читать: там было тридцать шесть статей, и девятнадцать из перечисленных преступлений карались смертной казнью, иногда с комментарием «или иным наказанием, сопоставимым по сути и строгости с совершённым преступлением, которое назначит флотский суд». Он зачитывал их нарочито медленно и громко, так что Свод, сам по себе не суливший ничего хорошего, звучал ещё более мрачно и угрожающе. Когда капитан закончил, тишина стала как будто ещё глубже, и в ней ощутимо таилась тревога.
Он закрыл Свод, холодно оглядел команду от носа до кормы и произнёс:
– Капитан Пуллингс, мы уберем бом-брамсели и бом-кливер. Когда их закрепят, можно сигналить к обеду.
Обедали в тишине, почти не было слышно криков и стука по бачкам, которыми обычно приветствовали воскресный пудинг с изюмом и грог; пока матросы ели, Джек мерил шагами квартердек, как тысячу раз до этого: семнадцать вперёд, семнадцать назад, поворачиваясь на рым-болте, который он за время этих променадов отполировал башмаком до блеска.
Теперь, конечно, всё стало совершенно понятно: шутки, которые он слышал мельком, скрытые намёки на усталость мистера Оукса, на его потребность в укрепляющей диете и так далее. Джек прокручивал ситуацию в голове снова и снова; время от времени вспышки гнева мешали ему размышлять здраво, но когда он спустился вниз и приказал позвать молодого мичмана, то уже полностью овладел собой.
– Ну, мистер Оукс, – произнёс Джек. – Вам есть что сказать?
– Никак нет, сэр, – ответил Оукс, отвернувшись, потому что его лицо пошло пятнами. – Совсем ничего. Отдаю себя на вашу милость. Мы надеялись, точнее я надеялся, что вы увезёте нас подальше от того страшного места. Она там была очень несчастна.
– Значит ли это, что она отбывала там наказание?
– Да, сэр. Но я уверен, приговор был несправедливым.
– Тебе прекрасно известно, что я отказал десяткам, сотням других.
– И всё же вы взяли на борт Падина, сэр, – возразил Оукс и тут же всплеснул руками в безнадёжно-глупой попытке взять назад свои слова и откреститься от них.
– Убирайся, – приказал Джек. – Сегодня я не буду принимать никаких мер и решений, все-таки воскресенье. Но лучше собери свои вещи.
Когда тот ушёл, Джек позвонил, вызывая стюарда, и осведомился, закончился ли обед в кают-компании.
– Нет, сэр, – ответил Киллик. – Думаю, они даже ещё не перешли к пудингу.
– Тогда, когда они закончат – именно когда полностью закончат обедать – вызови ко мне капитана Пуллингса. Передай ему мои приветствия, и что я хочу его видеть.
Он тщательно просмотрел записи физических измерений, которые подготовил для Гумбольдта: температура морской воды и уровень солёности на разных глубинах, атмосферное давление, температура воздуха по сухому и влажному термометру. Джек обошёл больше половины земного шара, ведя эти наблюдения, и испытывал по этому поводу определённое удовлетворение. Через некоторое время он услышал шаги Пуллингса.
– Присаживайся, Том, – сказал он, махнув в сторону стула. – Я поговорил с Оуксом, и единственное объяснение, которое он мог предоставить, это то, что она была ужасно несчастна. А затем этот чёртов идиот припомнил мне Падина.
– Вы об этом не знали, сэр?
– Конечно, нет. А ты?
– Мне казалось, на корабле всем об этом известно, но уверенности у меня не было. И я не уточнял. У меня сложилось впечатление, что, ввиду деликатности ситуации, вы предпочли закрыть на неё глаза, или нам бы пришлось поднять вопрос о возвращении в Ботани-Бэй.
– Разве ты как первый лейтенант не должен был меня об этом уведомить?
– Вероятно, должен был, сэр. И если я повёл себя неправильно, то прошу прощения. На военном корабле Его Величества с вымпелом, где есть морская пехота и корабельная полиция со старшиной и капралами, меня бы неизбежно уведомили об этом официально, и я был бы обязан доложить вам. Но у нас здесь, без солдат и корабельной полиции, чтобы быть в чём-то уверенным, мне пришлось бы подслушивать у дверей. Нет, сэр, никто не хотел рассказывать ни мне, ни вам, чтобы вы оставались в неведении до тех пор, пока не станет слишком поздно, а следовательно, вас нельзя будет ни в чём обвинить, и вы могли бы плыть к острову Пасхи с чистой совестью.
– Ты считаешь, что теперь уже слишком поздно, так ведь?
– Жратва подана, сэр, если вам угодно, – сообщил Киллик из-за двери в столовую.
– Том, – сказал Джек. – Мы оставили эту мерзкую девку в канатном ящике по правому борту. Полагаю, Оукс носил ей еду, но она не может оставаться там вахту за вахтой: её нужно разместить на носу вместе с девочками, пока я не решу, что с ней делать.
Это было редкое воскресенье, когда капитан был настолько не в духе, что никого не пригласил к себе на ужин, редкое воскресенье, когда Мэтьюрин ужинал в кают-компании, а Обри роскошествовал в одиночестве; некоторые капитаны такое любили, но не он – ему нравилась компания офицеров и мичманов, а в особенности хирурга. Тем более что Стивена вряд ли можно было считать гостем, потому что они в течение многих лет жили в одной каюте, а до недавнего времени тот вообще был владельцем корабля. Можно было ожидать, что Мэтьюрин зайдет выпить кофе, но в итоге Джек не видел его до самого вечера, когда тот пришёл с лекарствами и клизмой: всё время до этого они с Мартином потратили на описание наиболее скоропортящихся образцов, собранных в буше, а также на письма жёнам.
– У меня для тебя весёленькая история, – воскликнул Джек. – Просто расчудесная история, право слово.
Одиночество и крепкий дневной сон только ухудшили настроение капитана. Цвет его лица Стивену тоже совсем не нравился.
– И что же произошло? – спросил он.
– Что произошло?! Да ничего, корабль превратили в публичный дом. Оукс привёл сюда девицу и прятал её в канатном ящике с самой Сиднейской бухты, и все знали об этом, а меня моя собственная команда выставила идиотом.
– Ах это? Это такая мелочь, друг мой. А что до делания из тебя дурака, то ничего подобного, наоборот, это выражение их симпатии, потому что люди не хотели, чтобы ты оказался в неловком положении.
– Ты знал, и ничего мне не рассказал?
– Конечно, нет. Я бы не смог рассказать своему другу Джеку, не уведомив тем самым капитана Обри, воплощение власти; а ты должен признать, что я никогда не был и не буду доносчиком.
– Всем известно, как я ненавижу женщин на борту. Они приносят несчастье, почище кошек и священников. Но даже безотносительно этого, если рассуждать разумно, присутствие на борту женщины никогда не приводило ни к чему хорошему – от них постоянные сложности, как ты сам мог убедиться на Хуан-Фернандесе. Она мерзкая шлюха, а он неблагодарное ничтожество.
– Ты её вообще видел?
– Видел мельком в канатном ящике сегодня утром после того, как вышел от тебя. А ты?
– Да, видел. Я зашёл к девочкам, спросить как дела и послушать, как они излагают катехизис, и с ними был какой-то мичман, молодой и незнакомый мне, очень симпатичный юноша. А потом я понял, что это на самом деле девушка, и предложил ей присесть. Мы обменялись парой фраз – её зовут Кларисса Харвилл, и говорила она с приличествующей скромностью. Она определённо воспитанна и образованна. Обычно таких называют девушками из хорошей семьи. Таких девушек не отправляют в Ботани-Бэй.
– Вздор. Вспомни Луизу Уоган.
Он покосился в сторону, будто увидел там Луизу, и вернулся к своей ярости.
– Бордель, – кричал он. – В следующий раз вся нижняя палуба будет заполнена непотребными бабами из Портсмута, или шлюха будет в каждой второй каюте! Дисциплина летит к чертям! Содом и Гоморра!
– Дорогой Джек, – сказал Стивен. – Если бы я не знал, что со мной говорит твоя печень, а не твоя голова или, упаси Боже, сердце, твой праведный гнев и серьёзность меня бы опечалили. И вообще, не тебе бросать в него камни, постыдись. Как ты сам когда-то поведал мне давным-давно, на море истории пересказываются бесконечно, как эхо, и всем на корабле прекрасно известно, что, когда тебе было лет примерно как Оуксу, тебя разжаловали и отправили на нижнюю палубу за то, что ты спрятал девчонку в той же самой части корабля. Неужели ты не видишь, что твоё нынешнее стремление быть святее Папы нелепо и крайне грубо?
– Ты можешь говорить, что хочешь, но я высажу их обоих на острове Норфолк.
– Ты не мог бы спустить штаны и наклониться, опершись на рундук? – попросил Стивен, прыснув клизмой в открытое кормовое окно.
Позже, будучи на позиции морального превосходства во всех смыслах, Стивен продолжил:
– Больше всего во всей этой истории меня удивляет то, как ошибочно ты истолковал чужой образ мыслей, но как хирург, я во многих отношениях ближе к команде, чем ты. Мне кажется, ты не понимаешь в достаточной мере разницу между военным кораблём и приватиром. Это гораздо более демократичное сообщество по характеру чувств и эмоций, поэтому необходимо согласие. Что бы ни гласил закон, ты являешься капитаном «Сюрприза» – капера «Сюрприз» – потому, что люди тебя уважают. Должность тут ни при чём: твой авторитет всецело зависит от их уважения и восхищения. Если ты прикажешь им оставить безусого юнца и девчушку на практически не обитаемом острове, в то время как я и Падин останемся на борту, ты потеряешь и то, и другое. Многие на борту поддерживают тебя и будут считать своим капитаном, прав ты или неправ, но морской пехоты у тебя нет, так что не думаю, что твои сторонники окажутся в большинстве в этом сообществе, с его преувеличенными понятиями о правде и справедливости. Можешь надеть бриджи.
– Будь ты проклят, Стивен Мэтьюрин.
– Сам иди к чёрту, Джек Обри. Проглоти эту микстуру за полчаса до отхода ко сну. Пилюли принимай только в случае бессонницы, но я сомневаюсь, что они понадобятся.
