Текст книги "Кларисса Оукс (ЛП)"
Автор книги: Патрик О'Брайан
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 19 страниц)
– Ваше здоровье, мистер Дэвидж, пока вы собираетесь с мыслями, – произнёс Джек, наполняя бокал миссис Оукс.
– Ну, мэм, – начал Дэвидж, вытирая рот. – Осенью того года мы были недалеко от побережья Бретани, с ост-норд-оста дул брамсельный ветер, когда поздно вечером мы заметили корабль – оказалось, это был тяжёлый фрегат – он выскользнул из Лорьяна, направляясь курсом вест-тень-зюйд. Мы тут же начали его преследовать…
Истории сменяли одна другую, а остальные сидящие за столом добавляли в каждую подробности, имена и заслуги различных офицеров, так что приятный общий гул дополнял беседу, не прерывая рассказчика; а Джек, верный флотской традиции, всё это время продолжал наполнять бокалы гостей вином. Когда он спрашивал Пуллингса, сидящего на другом конце стола, кто был первым капитаном «Эклера», миссис Оукс тайком обратилась к соседу:
– Мистер Рид, сожалею о своём невежестве, но мне прежде не приходилось обедать с офицерами Королевского флота, и я не знаю, можно ли даме удалиться.
– Думаю, да, мэм, – прошептал Рид, улыбаясь ей. – Но не раньше, чем мы выпьем за короля, и знаете, мы пьём за него, не вставая.
– Надеюсь, я продержусь до этого, – ответила она; хотя в действительности Кларисса по-прежнему держалась прямо и уверенно, она почти не покраснела и не отличалась чрезмерной разговорчивостью (чего нельзя было сказать о её муже). Когда разлили портвейн, Джек, торжественно прочистив горло, произнёс:
– Мистер Пуллингс, тост за короля.
– Мадам, джентльмены, – объявил Пуллингс. – За короля!
– Что ж, сэр, – сказала Кларисса Оукс, выполнив свой верноподданический долг. – Обед был великолепен, а теперь я оставлю вас наедине с вином; но могу ли я произнести тост, прежде чем уйду? За славный «Сюрприз», пусть он ещё долго поражает врагов Его Величества!
Глава третья
После этого совершенно великолепного мероприятия Кларисса Харвилл, или, правильнее, Оукс перестала привлекать особое внимание Стивена Мэтьюрина. Конечно, он видел её каждый погожий день – Сюприз шёл на северо-северо-восток, пока не достиг зоны экваториальных штилей, и на протяжении всех этих дней стояла прекрасная, радующая душу погода. Кларисса сидела на подветренной стороне квартердека, ближе к корме, дыша свежим воздухом; или иногда на баке девочки учили её играть в верёвочку, сплетая на пальцах «кошачью колыбель» – вдали от любой европейской кошки. Но хотя Стивен видел её, кланялся и даже разговаривал, в этот период времени он был в значительной степени поглощён своей разведывательной работой, а ещё более – попытками расшифровать письма Дианы и понять, что стоит за их немногочисленностью, краткостью и иногда непоследовательностью. Он очень сильно любил жену и был всецело готов с неменьшей привязанностью относиться к дочери, которую ещё не видел; и в то же время он не мог ничего понять о них из-за завесы слов.
Диана прежде не особо любила длинные письма, обычно ограничиваясь временем приезда и отъезда или именами приглашённых гостей, с краткими сообщениями о своём здоровье – «хорошо» или «получила трещину ребра, когда Непоседа упал на барьере в Дрейтоне». Но её записки и письма раньше были всегда предельно прямолинейными: в них не было недостатка действительного общения, как сейчас – всех этих заполнявших страницы списков лошадей, их родословных и характеристик, которые ничего ему не говорили. Очень мало о Бриджит, после краткого отчета о её рождении – «крайне неприятно, мучительно скучно, я рада, что закончилось» – только имена нянь, которыми она была недовольна, и такие слова: «Кажется, она глуповата. Не ожидай многого». В отличие от Софи Диана не нумеровала свои письма и не ставила дату, ограничиваясь днём недели, и хотя писем было не очень много, Стивен не смог распределить их в каком-то правдоподобном порядке; и часто вместо того, чтобы расшифровывать длинные сводки от сэра Джозефа Блейна, главы морской разведки, он обнаруживал, что раскладывает письма в разных последовательностях, отчего путаные фразы Дианы приобретали новые значения.
Тем не менее, кое-что было ясно: во-первых, она не особенно счастлива; во-вторых, они с Софи не сошлись во мнении по поводу развлечений, потому что Софи и её мать считали, что раз у обеих женщин мужья служат во флоте и сейчас находятся в море, им следует выходить в свет очень редко и точно не на сборища с танцами, а принимать у себя они должны ещё меньше – только членов семьи и самых близких друзей. И, наконец, Диана проводила большую часть времени не в Эшгроу-коттедж, а в Барэм-Даун, большом поместье, купленном ею для своих арабских скакунов, удалённом от цивилизации, с обширным пастбищем и высокими меловыми холмами, разъезжая туда-сюда в новой зелёной карете.
Он надеялся, что рождение ребёнка полностью изменит Диану. Не то чтобы эта надежда имела под собой основания, но, с другой стороны, он никогда не думал, что Диана окажется так равнодушна к материнству, как представлялось по её письмам, удивительно тревожившим его письмам. Вызывало беспокойство то, что в них говорилось, а ещё больше то, о чём умалчивалось; кроме того, ему было не по себе из-за поведения Джека. Обычно, когда приходили письма из дома, они их читали друг другу. Джек до сих пор так и делал, рассказывая Стивену о детях, саде и угодьях, но за одним исключением – почти ничего о Барэм-Дауне и собственно Диане, так что обмен перестал быть прежним – открытым и искренним.
Методично пробираясь сквозь письма Софи, Джек обнаружил, что её стойкое нежелание говорить о чём-либо неприятном постепенно ослабевало, а к тому времени, когда он дочитал последнее, выяснилось, что «ребёнок несколько странный», а Диана много пьёт. В письме подчёркивалось, что он не должен ничего говорить Стивену; что Софи может ошибаться насчёт Бриджит – младенцы часто выглядят странно, а потом становятся очаровательными – и что Диана может совершенно поменяться, когда Стивен снова окажется дома. В любом случае, бессмысленно и жестоко заставлять бедного старину Стивена страдать до конца плавания, поэтому Софи уверена, что Джек ничего ему не расскажет.
Это было плохо. Много лет назад между Джеком и его другом уже воздвигалась стена молчания, в том числе и по поводу Дианы – до того, как она вышла замуж за Стивена. Было и ещё кое-что: с самых первых дней их совместной службы Джеку никогда не приходилось скрывать от друга ничего касающегося флотских дел: разведка и боевые действия дополняли друг друга, и капитану Обри часто официально напрямую рекомендовали советоваться с доктором Мэтьюрином или обращаться к нему за помощью. Однако в этот раз о Стивене в приказах не было ни слова. Было это сознательным упущением или всего лишь следствием того, что их источником являлся Сидней, а не Уайтхолл? Второе больше походило на правду, потому что поводом для приказа послужили проблемы в Моаху, возникшие совсем недавно; но была некая вероятность, что в Сиднее по сведениям с Уайтхолла знали об отношении доктора Мэтьюрина к колонизации, насильственном «покровительстве» и управлении одной нацией другою не хуже, чем сам Джек, который нередко слышал, как Стивен говорил об «этом идиоте Колумбе, вечно лезшем не в свои дела», и «проклятом папе Борджиа», о «печально известном Александре», «этом негодяе Юлии Цезаре» и худшем из всех – «чудовище Бонапарте». Ему казалось, что теперь придётся или обидеть Стивена просьбой участвовать в чём-то весьма похожем на захват чужой территории, или задеть его очевидной отстранённостью. Возможно, со временем вожделённый компромисс найдется, но на данный момент положение вызывало беспокойство. И оно не было единственным источником забот Джека Обри. Не так давно он получил два наследства – первое после смерти отца, оно принесло ему крайне обременённое долгами поместье Вулхэмптон, а второе от очень пожилого кузена Эдварда Нортона, чьи гораздо более значительные владения включали округ Милпорт, который Джек представлял в парламенте (всего семнадцать избирателей, и все они являлись арендаторами кузена Эдварда). Эти наследства, а главным образом их землевладения, вынудили его следовать множеству юридических процедур, выплачивать долги и приносить присяги. Джек давно ожидал подобного и всегда говорил: «Слава Богу, есть мистер Уиверс, чтобы со всем этим разбираться». Мистер Уиверс был стряпчим из Дорчестера, поверенным его семьи, и он приглядывал за обоими поместьями ещё со времён, когда Джек был мичманом.
Но пока Джек был далеко в море – точнее, в Макасарском проливе – мистер Уиверс умер, а его преемник не придумал ничего лучше, чем послать Джеку груду документов, запросив указаний по десяткам или даже сотням таких дел как огораживание, права на разработку полезных ископаемых и спорное правопреемство на Парсли-Мидоус, которое последние двенадцать лет рассматривалось в суде лорда-канцлера – дел, в которых Джек ничего не понимал и которые сейчас пытался привести в порядок с помощью своего клерка мистера Адамса, несмотря на постоянно выплывающие несоответствия, а также отсутствие документов, расписок и счетов.
– По крайней мере, – сказал он, заходя в каюту к Стивену с листом бумаги, – у меня есть подробности по распределению приходов, о которых я тебе рассказывал недавно. Скажи мне, Мартин подходящий человек?
– Подходящий для чего?
– Просто подходящий. Два прихода, если их можно так называть, свободны, и в этом письме сказано, что я должен предложить подходящего человека.
– Если речь о должности приходского священника, то нет никого более подходящего, соответствующего и достойного, чем Мартин, потому что он англиканский пастор.
– Разве это делает его подходящим? Я не знал. В общем, тут сведения о тех, что достались мне по завещанию: свободны Фенни Хоркелл и Ап Хеллионс, туда давно следовало назначить пастора, но так как я нахожусь на действительной службе, епископу придётся подождать моего ответа. Оба принадлежат к одной епархии, хотя расположены далеко друг от друга. Боюсь, их вряд ли можно назвать лакомыми кусочками, хотя в Фенни Хоркелл есть славный домик, построенный богатым пастором сорок лет назад для рыбалки, которая, как я знаю, Мартину нравится. При нём шестьдесят акров церковной земли, убогая заболоченная пустошь, но через неё с одного конца в другой протекает Тест; десятина составляет всего 47 фунтов 15 шиллингов, хотя там 356 прихожан. Другой, Ап Хеллионс, получше, он приносит 160 фунтов в год, там 36 акров земли – прекрасные пшеничные поля с огромным количеством зайцев – и всего 137 душ, нуждающихся в окормлении. Если они заинтересуют Мартина, то в Хеллионсе, где ужасно скучно, он мог бы оставить викария, как это делал другой священник.
Так как Стивен молчал, Джек продолжил:
– Полагаю, тебя не затруднит сообщить это ему? Я чувствую себя немного неловко по поводу такого предложения, потому его можно воспринять как милость, а на самом деле оно жалкое, и ещё там чудовищный подоходный налог. Возможно, он предпочтёт дождаться прихода в Ярелле, где доход в три раза больше. Там заправляет преподобный мистер Цицерон Рэббетс из Бата, весьма престарелый джентльмен, ему далеко за семьдесят.
– Соберись с духом, брат, и расскажи ему всё сам; покажи бумаги и попроси хорошенько обдумать этот вопрос.
– Хорошо, – ответил Джек с неохотой и покинул каюту; и как только дверь за ним закрылась, Стивен вернулся к своему письму, одному из тех отрывочных писем из плаваний, которые моряки часто пишут, находясь за пять тысяч и более миль от ближайшего почтового отделения. К этому моменту он в некоторой степени успокоил себя мыслью, что Софи принадлежит к тихому, благоразумному миру провинциалов среднего класса, которые всегда осуждали жизнь Дианы; и сама Софи никогда не любила лошадей, потому что они опасные, вонючие и непредсказуемые животные, и вино тоже не любила: летом пила настойку из цветов чёрной бузины, а зимой – из её ягод. Конечно, при гостях это было неуместно, но, когда речь шла о кларете, она считала, что одного бокала для женщины достаточно; Диана же презирала такое мнение. На самом деле удивительно было наблюдать, как сильно прежнее влияние миссис Уильямс до сих пор было заметно в её дочери, которой совсем не нравилась активная светская жизнь кузины, её охота на лис или поездки в новом зелёном экипаже с четвёркой лошадей и с одним слугой на козлах. Какое-то время Стивен размышлял о том, что благодаря необычному взаимному проникновению разных сословий английского общества две близкие кузины оказались в совершенно не похожих культурных слоях, и это положение вещей неизбежно должно было вызвать разногласия, даже если бы Диана была любящей матерью, а она ею совершенно очевидно не была – и разногласия возникли, что, естественно, привело даже такую кроткую женщину как Софи к неадекватной оценке, которая не была ложью от начала до конца, но была преимущественно неправильной.
Он обмакнул перо и продолжил писать: «Кажется, в короткой записке, которую я только и успел черкнуть до того, как «Эклер» покинул нас, я рассказал тебе, как обнаружил, что утконос (нежный, робкий, безобидный пушистый зверек, лишенный зубов) обладает неожиданными средствами защиты – шпорами, необыкновенно похожими на змеиные клыки и аналогично впрыскивающими яд, и как я выжил после этого открытия. Я также упоминал – возможно, слишком шутливо – о том, как дорогой Джек впервые осознал свой возраст; но вряд ли описывал тебе нового члена команды нашего корабля – юную особу, которую один из мичманов провёл на борт, переодев мальчиком, и прятал, как мы говорим, под палубой, до тех пор пока не стало слишком поздно для того, чтобы Джек мог повернуть назад и доставить её властям этой печально знаменитой каторги, что он и сделал бы из чувства долга, не останься Новый Южный Уэльс так далеко позади. Бедный Джек сперва рвал и метал, бледный от ярости, всё повторял, что их необходимо высадить на необитаемом острове. Чтобы сохранить лицо, на следующий день он сделал вид, что собирается исполнить жестокий приговор, и люди совершенно серьёзно притворились, что изучают прибрежную полосу на той стороне острова, где прибой сильнее всего, и доложили, что из-за волн высадиться невозможно. Он был взбешен из-за девчонки – терпеть не может женщин на борту, от них только проблемы и несчастья, они способны тратить пресную воду на стирку своей одежды – но она оказалась вполне милой, скромной и воспитанной, вовсе не шлюхой, как можно было ожидать, и сейчас он смирился с её присутствием. Натаниэль Мартин сочетал пару браком в капитанской каюте, и мисс Кларисса Харвилл стала миссис Оукс; мистер Оукс (хотя его в конце концов уволят) был возвращён на место своё[2]2
Вольная цитата из Библии (Быт. 40:13)
[Закрыть] во всех смыслах, а его жена, благодаря этой церемонии, на законных основаниях обрела гражданскую свободу, а также право находиться на квартердеке. Дорогая, я так бестактно и неуместно называю их имена, потому что это едва ли призрак настоящего письма: почти наверняка я его не допишу и не отправлю; но мне нравится беседовать с тобой, пусть даже только в мыслях и на бумаге. Так она и сидит на квартердеке под навесом, когда погода хорошая, то есть почти всегда, а иногда, как мне говорили, и тёплыми ночами, когда её муж на вахте. Я плохо её знаю, потому что моя собственная работа отнимает много времени, но я уже заметил, что в ней как будто две женщины. В этом нет ничего необычного, скажешь ты, но я никогда не наблюдал подобного в такой степени. Обычно она жаждет одобрения и готова угождать; весь её вид и вежливый наклон головы выражают предупредительность; она умеет слушать и никогда не перебивает. Все офицеры относятся к ней с должным уважением, но им, как и мне, хочется узнать, как эта юная дама оказалась в Ботани-Бэй. От её мужа они смогли узнать только то, что знает он сам, а именно: в доме за пределами Сиднея, где он был с визитом, она учила детей французскому, музыке и пользованию глобусом. Эти сведения их, конечно, не удовлетворили, и иногда они пытаются выудить побольше. Когда такое случается, предупредительность (я уверен, что абсолютно искренняя) исчезает, и появляется вторая женщина. Как-то раз, к моему удивлению, Джек несколько перестарался, расспрашивая её о плавании в Австралию – видела ли она дрейфующие льды к югу от мыса Доброй Надежды? – и вместо Клариссы Оукс появилась Медея. Она всего лишь произнесла: «Сэр, я вам очень многим обязана и бесконечно благодарна; но это было очень тяжёлое для меня время, простите, что я не хочу об этом вспоминать». Взгляд её был намного красноречивее, так что он сразу ретировался. А вот когда чем-то подобным поинтересовался Дэвидж, то ему было сказано, что на подобные бесцеремонные вопросы она обычно отвечает – не помню точно, но слова «вульгарное любопытство» там присутствовали. Думаю, после этого её не беспокоили расспросами.»
Фрегат шёл курсом ост-норд-ост, едва делая сто миль в сутки, несмотря на неотрывное и пристальное внимание к его многочисленным парусам; но в одно из воскресений сразу после церковной службы пассаты южного полушария вернулись к исполнению своих обязанностей, и, хотя бом-брамсели и трюмсели были убраны, «Сюрприз» буквально ожил, чего с ним не было с момента выхода из Сиднейской бухты. Палуба накренилась, и левая скула корабля ушла далеко вниз, врезаясь в волны и взбивая их в белую пену. Тон звучания такелажа – особенный для разных штагов, вант, фордунов и всех прочих снастей – всё нарастал и нарастал, и к первой собачьей вахте все эти звуки слились в один; усиленный корпусом, он достиг той триумфальной высоты, которую Стивен определил как соответствующую десяти узлам. Ветер, дувший под чисто-голубым с белыми вкраплениями небом, принёс с собой не только облака летящих брызг, но и необыкновенную свежесть. Когда пробило две склянки, бросили лаг, и к своему вящему удовлетворению Стивен услышал доклад Оукса:
– Десять узлов и один фатом, с вашего позволения, сэр.
Все испытывали похожее чувство. Всем матросам нравилось, когда корабль идёт быстро, настойчиво продвигаясь вперёд, вода громко бурлит за бортом, а волна от носа к миделю уходит вниз настолько, что обнажается медь. Для танцев на форкастеле погода была не самая подходящая, но все стояли вдоль наветренных поручней, улыбаясь, и выглядели довольными.
Кларисса Оукс разделяла радость команды «Сюрприза». Её навес давно убрали, но она продолжала сидеть на корме на стуле, привязанном к гакаборту; её волосы, за исключением некоторых растрепавшихся прядей, были убраны под платок, а лицо, обычно бледное, разрумянилось. В кои-то веки она осталась одна, и Стивен подошёл спросить, как у неё дела.
– Очень хорошо, спасибо, сэр, – ответила она и продолжила:
– Я рада, что вы пришли. Я было уже собиралась отправить вам записку с просьбой о консультации. Но, возможно, женские недомогания не входят в круг деятельности корабельного хирурга?
– Естественно, мне редко приходится иметь с ними дело. Но я всё же врач общей практики, и в силу этого всеведущ. Буду рад вам услужить, когда у вас будет время – например, сейчас, если вам удобно – пока светло, а у меня есть время до вечернего обхода. Может, ваш муж захочет присутствовать?
– О нет, – возразила она, вставая. – Пойдёмте?
Проходя мимо нактоуза, она обратилась к мужу:
– Билли, доктор столь любезен, что примет меня сейчас.
– Вы очень добры, – ответил Оукс, благодарно улыбаясь Стивену.
– Что касается места, – рассуждал Стивен, спускаясь по трапу. – Лазарет, очевидно, исключается; в силу же особенностей женских заболеваний в вашей каюте вряд ли будет достаточно света, а пользоваться фонарями в такую жару крайне неприятно. Многое говорит в пользу моей каюты, но там нет уединения: любое произнесённое слово может быть услышано на палубе. Я сомневаюсь, что кто-то из команды будет умышленно нас подслушивать, но дело в том, что меньше чем в ярде от светового люка стоит рулевой, а то и двое, и их старшина, и это если считать только матросов.
– Может, будем говорить по-французски? – предложила Кларисса. – Я им владею достаточно свободно.
– Прекрасно, – ответил Стивен, пропуская её в каюту и запирая дверь, чтобы их не побеспокоили.
– Кстати, – её рука замерла на застёжке платья. – Правда ли, что в море врачи тоже ни с кем не обсуждают своих пациентов, или это не так?
– Это верно для офицеров и их жён; но если дело касается матросов, есть болезни, которые должны быть записаны в журнале. Но когда я консультирую кого-то лично, я никому об этом не рассказываю, даже своему помощнику или другому специалисту, без согласия на то пациента. И мистер Мартин тоже.
– Какое облегчение, – произнесла миссис Оукс, и, когда она выскользнула из платья, Стивен заметил, что она обзавелась панталонами из парусины номер десять, настолько выветренной и выбеленной солнцем, что она стала мягкой, как батист – несомненно, подарок парусного мастера, который распоряжался подобными излишками на своё усмотрение. Кларисса пользовалась большой симпатией матросов, которые провожали её обожающими взглядами.
В конце осмотра он сказал:
– Думаю, я могу утверждать почти наверняка, что ваше предположение о беременности совершенно ошибочно. И должен добавить, что вероятность чего-либо подобного крайне невелика.
– Какое облегчение! – опять воскликнула миссис Оукс, но с гораздо большим жаром. – Мистер Редферн говорил мне об этом, но он всего лишь хирург, и я рада, что его слова подтвердил более авторитетный врач. Не могу вам описать, как ужасно находиться в подвешенном состоянии. В любом случае, детей я терпеть не могу.
– Вообще всех?
– Конечно, среди них бывают чудесные маленькие создания, такие симпатичные и милые, но я предпочту держать дома стаю павианов, нежели обычного ребёнка любого пола.
– Да, дружелюбных павианов мало. Я пришлю вам лекарство, которое надо принимать ежедневно перед сном, а в следующем месяце опять приходите ко мне на осмотр.
Разговор вёлся по-французски, на котором оба говорили свободно – Кларисса с лёгким английским акцентом, а Стивен с певучим южным произношением – но как только они закончили и пациентка ушла, заявился Мартин. Даже если бы он специально постарался, то вряд ли смог бы предоставить лучшее подтверждение тому, что на военном корабле очень мало мест, где можно поговорить наедине. Поэтому, желая обсудить нечто личное со своим другом перед вечерним обходом, Мартин сказал на латыни, что предложил бы забраться на крюйс-марс – tertii in tabulatum mali[3]3
На площадку третьей мачты (лат.)
[Закрыть], не будь ветер таким сильным – nodi decem[4]4
Десять узлов (лат.)
[Закрыть], поэтому он боится подниматься туда, опять же у него бумаги, которые могут разлететься.
Мартин говорил непринуждённо, но Стивену было очевидно, что он сильно взволнован.
– Капитан Обри только что великодушно предложил мне два прихода из доставшихся ему в наследство. Я знаю, что он разговаривал с вами об этом; на случай, если вы забыли подробности, я всё принёс.
Он передал бумаги Стивену.
– Как он сам отметил, с мирской точки зрения ни один из них не является завидным, но предположил, что если их объединить, а за меньшим будет приглядывать викарий, то получится вполне удовлетворительно. Кроме того, он добавил, что, возможно, я предпочту дождаться Ярелла, чей нынешний священник – немощный старик глубоко за семьдесят, и живёт в Бате. Вот здесь написано про Ярелл. И наконец, он в самой любезной манере предложил мне обдумывать это столько, сколько мне угодно. Чем я и занимался всё это время, но до сих пор ничего не решил. Вначале я пришёл в восторг от идеи с Яреллом, который со временем позволит мне должным образом выполнить мои семейные обязанности, а также даст возможность посвятить ещё несколько лет восхитительным скитаниям по морям. Должен признать, что Фенни Хоркелл, через который на протяжении полумили протекает Тест, очень соблазнителен; но так как я категорически против пасторства без проживания, я бы никак не смог одновременно заниматься удалённым Ап Хеллионсом, а без него Фенни едва ли может содержать пастора. Большой прицерковный дом был построен сорок лет назад человеком со значительными личными средствами.
– Il faut que le pretre vive de I'autel – священник живет за счёт алтаря, говорят французы, – прокомментировал Стивен, думая о том, каким был Мартин, когда они только познакомились. Тот Мартин светился бы от счастья от перспективы получить любой приход, даже в разы более скромный, чем Ап Хеллионс или даже Фенни; но, правда, он тогда не был женат.
– Совершенно верно, – ответил Мартин. – Мысль о Ярелле наполняла меня счастьем, но внезапно я осознал, что, хотя изначально капитан Обри, несомненно, желал мне добра, и я признателен ему за это, но, возможно, он также хотел навсегда отправить меня на берег, избавиться от меня посредством назначения в приход. Как вы знаете, я с некоторых пор отдаю себе отчёт, что капитану не по душе моё присутствие, увы, а в кают-компании я осознал, что значит быть запертым на многие месяцы с человеком, которого не выносишь, и видеть его каждый день в течение неопределённого периода времени. Поэтому мне кажется, я должен выбрать Ап Хеллионс и, когда наше плаванье окончится, уехать как можно скорее. Вы не согласны? Я должен был сказать раньше – мне показалось, что Ярелл был упомянут мельком, как запоздалая мысль.
– Согласен ли я? Вовсе нет. Ваши предпосылки ошибочны, поэтому выводы неизбежно тоже. Выбор Ярелла не подарит вам ещё несколько лет плаваний, подобных нынешнему, где такая благодать для естествоиспытателя, потому что, когда с Божьим благословением мы достигнем дома, «Сюрприз» поставят на прикол, а капитан Обри будет обречен на обычную службу на каком-нибудь линейном корабле в составе блокадного флота или в качестве командора эскадры: никаких больше беззаботных скитаний, никаких больше дальних чужеземных берегов и неизвестных земель. Во-вторых, капитан Обри не относится к вам неприязненно: тот факт, что вы священнослужитель, определённо накладывает на него некоторые ограничения, но неприязни он к вам не испытывает. В-третьих, вы ошибаетесь, считая, что Ярелл был упомянут как бы ненароком. Он рассказал мне о нём в первую очередь; это была его главная мысль, и я ни на секунду не могу представить, чтобы при том расположении, какое он испытывает к вам и миссис Мартин, он бы не предложил вам этот приход, когда тот освободится, разве что какое-либо из правил вашей церкви не позволило этого. Ну пóлно. Не стоит заострять внимание на этих аспектах, поразмыслите ещё раз основательно, и прошу вас, не думайте, как многие добрые люди, будто то, что желанно – предосудительно. – «Кларисса Харвилл желанна», – мельком подумал он про себя, но вслух самым непринуждённым тоном произнёс:
– Видел, что вы сделали закладки в книге Астрюка “De Lue Venerea”[5]5
«О венерических болезнях» (лат.)
[Закрыть].
– Да, – ответил Мартин, который тоже давал частные консультации; некоторые моряки (в данном случае боцман) стыдились идти к Стивену. – У меня тут случай, который ставит меня в тупик. Хантер утверждает, что два заболевания, по сути, одинаковы, и оба вызваны одним и тем же вирусом. Астрюк это отрицает. А у меня симптомы, которые не подходят ни к одному.
Какое-то время они поговорили о сложности постановки диагноза на ранней стадии, а когда стали готовиться к вечернему обходу, Стивен заметил:
– Но с давней остаточной инфекцией иногда даже сложнее, особенно у женщин; например, бели вводили в заблуждение и самых выдающихся врачей. Мы барахтаемся в неведении. Если эти заболевания не совсем типичны, не выражены резко и очевидно, их сложно обнаружить, но даже выявив их, мы по-прежнему мало что можем реально сделать. Кроме общей медицинской помощи, наше единственное действенное средство – ртуть в разных формах, но иногда такое лекарство хуже болезни. Действуйте, но имейте в виду, к каким результатам может привести хлористая ртуть в самоуверенных и неумелых руках.
В четверг была годовщина спуска фрегата на воду, и капитан сам нёс послеполуденную вахту. Поэтому все офицеры кают-компании обедали вместе, и Стивен, который уже давно к ним не присоединялся, занял своё обычное место, а Падин расположился за его спиной. Место и лица были знакомыми, а вот атмосфера – нет, и почти сразу Стивен понял, что именно имел в виду Мартин, говоря о том, как неприятно быть запертым на корабле с человеком, которого не выносишь. Уэст и Дэвидж явно не ладили. Том Пуллингс во главе стола, Адамс как старейший из присутствующих и по возрасту, и по выслуге – на казначейском месте в его противоположном конце, и Мартин, сидящий напротив Стивена, делали всё возможное, чтобы снять напряжение, а оба лейтенанта были достаточно хорошо воспитаны, чтобы держаться в рамках приличия. Но праздничное застолье не удалось, и в какой-то момент Стивен осознал, что произносит слова: «Как я понимаю, наш путь по океану пройдет близ Фиджи. Я возлагаю на эти острова большие надежды» – обращаясь к совершенно безразличной аудитории.
– Ну конечно, – воскликнул Мартин, собравшись с мыслями после минутной паузы. – Оуэн, который провёл там некоторое время, рассказывал, что у них есть великий бог по имени Денгей, имеющий форму змея с брюхом как большая бочка, но так как он уделяет людям мало внимания, они обычно молятся более мелким местным божкам – кажется, со множеством человеческих жертвоприношений.
– Они чертовски жестоки, – сказал Адамс. – Это худшие из каннибалов Южных морей, они разбивают головы своим больным и старикам. А когда спускают на воду тяжёлые каноэ, то используют связанных по рукам и ногам людей в качестве катков. Но надо признать, что суда, которые они строят, в своём роде хороши, и сами они неплохие моряки.
– Человек может быть неплохим моряком и в то же время конченым идиотом, – проворчал Дэвидж.
– Значит, и они тоже каннибалы, – сказал Стивен. – Я читал, что на их главном острове растет Solanum anthropophagorum, с которым они готовят своё любимое мясо, чтобы оно стало нежней на вкус. Жду не дождусь, когда увижу Фиджи.
Хотя обедал Стивен в кают-компании, ужинал он в каюте капитана. Оба ели матросское рагу с завидным аппетитом.
– Я оставил их спорить о том, чем они будут угощать чету Оуксов, когда пригласят их на обед, – рассказывал он. – Мартин уверен, что на Фиджи наверняка должны быть свиньи; как ему известно, миссис Оукс любит жареную свинину, но моряки в один голос сказали, что, вероятно, ветер не занесёт нас так далеко. Это правда, брат?
– Боюсь, что да. К двадцати градусам южной широты пассаты часто ослабевают, уже сейчас ветер не так устойчив. Было большим упущением с их стороны не позвать чету Оуксов раньше: если бы они это сделали до того, как сдохли овцы, не было бы никаких разговоров о дурацких свиньях с Фиджи.
