Текст книги "Кларисса Оукс (ЛП)"

Автор книги: Патрик О'Брайан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 19 страниц)

– Хорошо, – отозвался Стивен и, проглядев список, спросил: – Скажи, мы далеко от Моаху?

– Около четырёх дней ходу. Я думаю дать команде передышку завтра, чтобы у них было спокойное воскресенье, в понедельник поупражняемся в стрельбе по мишеням, чтобы проветрить мозги, а вечером я, пожалуй, расскажу им о том, что нам предстоит.

– Понятно. Я отметил в твоём списке тех, у кого есть медицинские противопоказания, но это не обязательно что-то постыдное.

– Премного благодарен. Конечно, есть ещё офицеры, но мне неловко расспрашивать тебя о твоих сотрапезниках...

Лицо Стивена стало непроницаемым.

– В качестве корабельного врача я ни для кого не делаю исключений.

– Рад это слышать.

Повисло неловкое молчание, и, чтобы нарушить его, Стивен сказал:

– «Будь вечность нам с тобой в удел дана[27]27
  Строка из стихотворения английского поэта Эндрю Марвелла (1621-1678) «К стыдливой возлюбленной», пер. М. Фрейдкина.


[Закрыть]», ты мог бы набрать отряд так, как это делали ирландцы. Я тебе рассказывал когда-нибудь о Финне Маккуле?

– Это тот, который очень любил лососину?

– Он самый. Когда он командовал дружиной «Фианна Эйрин», то никого не принимали в ряды её семи когорт – я излагаю по памяти, Джек, поэтому могу ошибаться, но в цифрах я совершенно уверен – до тех пор пока он не изучит двенадцать томов ирландской поэзии и не сможет цитировать их наизусть. Испытуемый должен был защититься с помощью круглого щита и меча от девяти дротиков, брошенных девятью воинами из отряда, стоящего всего в девяти риджах[28]28
  Примерно 55,5 м.


[Закрыть] от него, и либо рассечь дротики мечом, либо принять их все на щит, не получив ни единой царапины, только тогда его брали. Если испытуемого, мчащегося по самому густому лесу Ирландии, перехватывала любая когорта – а преследовали его изо всех сил – то они уже не взяли бы его к себе. Но если он сбежал от них всех так, что ни один волос не упал с его головы, ни единая ветка ни хрустнула у него под ногами, беспрепятственно перепрыгивал встречные деревья высотой ему по макушку или проползал под стволами, где ему по колено, а если случилось занозить ногу, то извлекал занозу ногтем, не замедляя бега; если ему всё это удалось, тогда его принимали в отряд, в противном случае нет.

– Так говоришь, двенадцать книг?

– Ей-Богу, двенадцать.

– И все наизусть? Увы, впереди воскресенье, так что вряд ли получится успеть.

Упомянутое воскресенье было обязательным днём отдыха, насколько вообще возможен отдых на корабле в плавании. Разумеется, сигнал к подъёму гамаков подали на полчаса раньше обычного, и завтрак был проглочен по-быстрому, так что было время довести палубу до высшей степени совершенства, немногочисленные медные детали «Сюрприза» обрели зеркальный блеск, а все косицы моряков (их было более пятидесяти, и некоторые впечатляющей длины, ибо «Сюрприз» в некоторых отношениях был довольно старомоден) распутали, неоднократно вымыли и с помощью товарищей заплели заново; матросы переоделись в чистое, выстиранное в четверг, чтобы на смотре выглядеть прилично.

Смотр прошёл превосходно; ветер, хоть и не такой сильный, как на протяжении нескольких дней до этого, был устойчивым и дул точно в скулу без малейших порывов; и капитан, хотя его едва ли можно было назвать жизнерадостным, похоже, подрастерял свой гнев; когда оснастили церковь, то заметили, что он оставил в покое Свод законов, предоставив мистеру Мартину читать проповедь.

У Мартина не было к этому таланта: он не чувствовал себя пригодным к тому, чтобы наставлять других в вопросах нравственности и уж тем более в делах духовных, и те немногие проповеди, которые он когда-то давно прочёл на «Сюрпризе» ещё в бытность свою капелланом, а не помощником хирурга, успеха не имели. По этой причине он решил ограничиться зачитыванием трудов более способных или по крайней мере более уверенных в себе людей; так что, когда Стивен достиг галфдека по пути в каюту из лазарета, где они с Падином и другими католиками читали Розарий[29]29
  В католицизме цикл молитв, читаемых по традиционным чёткам.


[Закрыть], то услышал голос Мартина: «Пусть никто не скажет: я не упущу богатства, ибо я провёл всю свою юность в учении. Многие потратили на изучение математики больше бессонных ночей, чем он часов, доведя себя до слепоты и безумия, и всё же вынуждены влачить жалкое существование. И пусть не добавляет он: но я обучался доходному и выгодному делу. Разве мало тех, кто поступил так же, но так и не удостоился благосклонности судьи? А сколько тех, кто, обретя всё это, налетел на скалы даже в открытом море и сгинул там?» И чуть позже: «Как унылая вечерня перед великим праздником, как ничтожное полуторжество предстают Мафусаиловы девятьсот лет перед вечностью! Как жалок тот, кто говорит: эта земля моя и моих предков с самого завоевания. Сколь давнее это прошлое? Едва ли шестьсот лет. Если бы я верил в переселение душ и считал, что моя душа последовательно перебывала в телах разных созданий с самого Творения, сколь давним было бы для меня это прошлое? Едва ли шесть тысяч лет. Что есть вчера для прошлого, что есть завтра для будущего – разве можно осмыслить этот срок числом или отложить на счётах?»[30]30
  Из проповедей Джона Донна (1572–1631) .


[Закрыть]

Джек в этот день обедал, и обедал с аппетитом – помимо стивеновой рыбы, подавался годовалый ягнёнок и грандиозный варёный пудинг с изюмом, называемый «пятнистой собакой»; гостями были сам Стивен конечно же, Пуллингс, Мартин и Рид. Корабль шёл легко и быстро, вода неслась вдоль бортов неумолчным потоком, поэтому они не могли не испытывать радости, хотя у Пуллингса и Рида это чувство было несколько сдержанным – их по-прежнему угнетало воспоминание о позорном эпизоде в Аннамуке. После обеда все отправились наверх на квартердек пить кофе.

Миссис Оукс, которая обедала сразу после двенадцати, уже сидела там какое-то время, её стул установили у подветренного края гакаборта; Уильям Хани, по-прежнему её обожавший, как и вся его обеденная группа, подложил ей под ноги связку орудийных пыжей. Она была одна – её мужа, Уэста и даже Адамса сморил сон, как, впрочем, и почти всех матросов, свободных от вахты – грот– и фор-марсы были полны людей, растянувшихся на сложенных лиселях, с открытыми ртами и закрытыми глазами, подобно голландским крестьянам в поле во время сбора урожая; Дэвидж, вахтенный офицер, занимал своё обычное место возле уступа фальшборта на наветренной стороне. Джек во главе своей компании прошёл на корму и спросил Клариссу, как у неё дела.

– Просто прекрасно, сэр, благодарю вас,– ответила она. – Надо быть крайне неблагодарной, чтобы не испытывать наслаждения от столь восхитительного морского путешествия. Конечно, гнать по шоссе в рессорном экипаже приятно, но с этим не идёт ни в какое сравнение.

Джек налил ей кофе, и они поговорили о неудобствах путешествий по суше – экипажи переворачиваются, лошади сбегают или, наоборот, не желают сходить с места, постоялые дворы переполнены. Точнее сказать, говорили Джек, Кларисса и Стивен. Остальные стояли, держа свои изящные чашечки, и старались выглядеть по возможности непринуждённо, время от времени бессмысленно улыбаясь, пока наконец Мартин не внёс свой вклад в разговор, рассказав о совершенно кошмарной поездке через Дартмур в двуколке, у которой в сумерках отвалились колёса, при этом с запада надвигался проливной дождь, чека колёсной оси сгинула в бездонной грязи, а лошади буквально рыдали. Мартин был не их тех немногих, кто может вести себя естественно, находясь в неловком положении, и Стивен заметил, что Кларисса в глубине души забавляется, хотя она и поощряла рассказчика вежливым вниманием и периодическими восклицаниями вроде «Господи!», «Боже правый» и «Как это, должно быть, было ужасно».

После этого примера, подтвердившего преимущество путешествий по морю, разговор переместился на подставку для ног Клариссы.

– Мне это кажется похоже на сыр, – заметила она.

– Действительно, похоже, мэм, – сказал Джек. – Это пыжи, они имеют форму вытянутого цилиндра, как стилтонский сыр, но сделаны из ворсы. Полагаю, вы видели, как заряжают охотничье ружьё? – Кларисса кивнула. – Сначала вы засыпаете порох, затем забиваете пулю, а после заталкиваете шомполом пыж, чтобы удерживать всё на месте до выстрела. Точно так же мы поступаем с пушками, только пыжи, конечно, намного больше.

И снова Кларисса утвердительно кивнула, но у Стивена появилось ощущение, даже уверенность, что произнеси она хоть слово, её голос звучал бы так же ненатурально, как речь Мартина.

– Сейчас, когда я об этом задумался, – произнёс Джек, с улыбкой глядя на восток, где скоро должен был появиться остров Рождества, если показания двух его хронометров, наблюдения Луны и ежедневные полуденные измерения были верны, – то понял, что, похоже, вы никогда этого не видели: вы же всегда находились внизу. Я собираюсь завтра провести учебные стрельбы, и если вам интересно будет посмотреть, прошу, поднимайтесь на палубу. Вы сможете всё хорошо разглядеть, если встанете на миделе, рядом с коечной сеткой у среза квартердека. Хотя вам, возможно, не понравятся выстрелы. Я знаю, что утончённым женщинам – он улыбнулся – не всегда нравится, даже когда стреляют из двустволки во что-то неподалёку.

– О, сэр, – откликнулась Кларисса. – Я не настолько утончённая женщина, чтобы возражать против звука выстрелов, и я с радостью посмотрю завтра на ваши стрельбы. Но сейчас мне пора идти к супругу: он очень просил разбудить его перед вахтой.

Она встала; все поклонились, и когда она спускалась по трапу, дозорный на топе мачты крикнул:

– Земля! Эй, на палубе, земля справа по носу. Какой-то длинный и низкий остров. – И вполголоса добавил для своих приятелей на грот-марсе:

– Но на нём одни пальмы, чёрт бы их побрал.

Ранним утром в понедельник низко стоящее солнце посылало косые лучи поперёк длинных пологих волн зыби, подсвечивая их округлые гребни на фарлонг в обе стороны, пока в скором времени всё не скрыла поверхностная рябь. Капитан Обри приказал поднять брамсели, матросы стремительно полезли наверх и чуть не столкнули Стивена и Мартина, которые, умостившись на крюйс-марсе, направляли подзорные трубы поверх ограждения за корму, чтобы рассмотреть оставшуюся позади землю и стаю птиц над ней.

– Убеждён, что это обширный атолл, – сказал Стивен. – Обширный, необыкновенно протяжённый. Если бы мы могли забраться повыше, то, возможно, сумели бы увидеть другой его край, или по меньшей мере часть его кольца.

– Мне бы не хотелось отвлекать команду от работы, – возразил Мартин.

Стивен взглянул на спускающихся матросов – работавшие на ноках прыгали с них, будто гиббоны – но не стал настаивать. Вслух он сказал:

– Мы, должно быть, шли мимо него почти всю ночь; и, хотя лагуна в поперечнике может не превышать дистанции мушкетного выстрела, это тем не менее огромное пространство суши, на котором, без сомнения, полно животной и растительной жизни – пальмы и птицы, которых мы увидели издалека, какие-то кустарники, и одному Богу известно, какие там могут водиться интересные хищники, а у них могут быть совершенно неожиданные паразиты, не говоря уже о не описанных формах моллюсков, насекомых и арахнидов… возможно, там даже есть какие-то допотопные млекопитающие – какая-нибудь удивительная летучая мышь, которая могла бы обессмертить наши имена. Но увидим ли мы их? Нет, сэр. Не увидим. Сейчас корабль отойдёт от берега, повернёт по ветру и потратит часы, подумать только – часы на то, чтобы обстреливать пустое море под предлогом проветривания матросских мозгов, а на самом деле только распугивая птиц; а вот остановиться на пять минут и дать нам возможность подобрать хотя бы кольчатого червя никому, конечно, и в голову не придёт.

Стивен знал, что всё это он уже говорил, глядя на многие-многие острова и отдалённые необитаемые берега, которые они оставляли в стороне безвозвратно и навсегда, он понимал, что, вероятно, выглядит занудой, но снисходительная улыбка на лице Мартина, хоть и едва заметная, вызвала у него крайнее раздражение.

После обеда вдвоём с Джеком он сказал:

– Вчера за завтраком, когда ты говорил о своих первых днях в море, я процитировал Гоббса.

– Учёного мужа, который называл жизнь мичмана мерзкой, скотской и кратковременной?

– Ну, на самом деле он имел в виду человека вообще, человека нецивилизованного; я позаимствовал его слова и применил их в отношении юных джентльменов.

– И вышло отлично.

– Разумеется. Но потом внутренний голос подсказал мне, что мои слова были не только неподходящими, но и неточными. Сегодня утром я перечитал это место, и, конечно, внутренний голос был прав – разве он когда-нибудь ошибается? Я пропустил два слова – одинокая и бедная. «Одинокая, бедная, мерзкая, скотская и кратковременная» – так там было сказано. И, хотя слово «бедный» ещё может быть уместно...

– Более чем, – заметил Джек.

– ...То ни о каком одиночестве и речи не было в переполненной мичманской берлоге твоего детства. Неверная цитата таким образом оказалась одной из тех показных и бессмысленных претензий на остроумие, за которые я так порицаю других. Я это тебе рассказываю не для того, чтобы побить себя в грудь с криком mea culpa, mea maxima culpa[31]31
  Моя вина, моя величайшая вина (лат.) – формула покаяния у католиков.


[Закрыть], но чтобы сообщить о том, что я прочёл на той же самой странице: Гоббс, учёный муж, как ты верно заметил, считал соображения чести третьей, после соперничества и недоверия, причиной социальных конфликтов, то есть любая мелочь, вроде слова, улыбки, несогласия во мнении или иного проявления неуважения достаточна для вспышки насилия. Более того, для умерщвления. Я, конечно, и раньше читал этот отрывок – как я сказал, он был на той же самой странице – но его истинный смысл до сегодняшнего дня от меня ускользал, и вот какой-то пустяк…

– Войдите, – крикнул Джек.

– Вахта капитана Пуллингса, сэр, – отрапортовал Рид. – Он передает вам наилучшие пожелания и полагает, что вы хотели бы узнать о готовности мишеней.

Мишени и впрямь были готовы: из пустых бочек из-под солонины и разнокалиберных обрезков досок и реек, расстаться с которыми плотник смог себя заставить, сколотили плоты с развевающимися над ними квадратными флажками. Орудийные расчёты тоже были готовы, ещё с той минуты, когда слухи о том, чтó капитан сказал Клариссе, достигли форкастеля, и их подтвердили указания плотнику и исчезновение главного канонира с помощниками в носовом погребе. Там они с бесконечными предосторожностями зажгли фонарь в фонарной; его свет проникал через двойные стёкла в смежное помещение, в котором они и уселись набивать картузы – мешочки из плотной фланели, сшитые под размер нужного заряда.

Каждый расчёт, естественно, желал утереть нос соседям, а на самом деле вообще всем другим расчётам; но они также страстно желали умилостивить своего шкипера, отчасти потому, что плавание гораздо приятнее, когда капитан тебя не порет и не лишает грога, но в большей степени потому, что они были сильно к нему привязаны и стремились вернуть его расположение, поскольку открыто признавали его моряцкие и бойцовские качества. Поэтому на протяжении всей второй собачьей вахты в воскресенье и в те немногие минуты досуга, которые удалось выкроить во время дополуденной и послеполуденной вахты в понедельник, командиры орудий вместе со всем расчётом наводили лоск на свои пушки, убеждались, что блоки не заедают, что прибойники, пыжовники, банники, гандшпуги и другие положенные принадлежности действительно имеются в наличии, шлифовали и без того гладкие ядра, а также бережно обметали название, выведенное краской над пушечным портом – «Здоровяк», «Нэнси Доусон», «Злюка», «Месть». Такими проверками и перепроверками занимались и матросы, и мичманы, командовавшие артиллерийскими подразделениями, и офицеры, и, конечно, сам главный канонир мистер Смит. Осмотру подверглось всё: от двенадцатифунтовок на опердеке и погонных девятифунтовок на форкастеле до двадцатичетырехфунтовых карронад на квартердеке.

Так что никто не был удивлён или захвачен врасплох, когда барабан пробил сбор по тревоге, возле коечной сетки на квартердеке появилась миссис Оукс, и капитан Обри на фоне выжидательного молчания рявкнул «Тишина везде», что было чистой формальностью; затем последовали команды «Раскрепить орудия» и «Мистер Балкли, продолжайте».

Других приказов не потребовалось. Боцман с помощниками перенесли поверх баковых поручней и опустили на воду первую мишень; подождав, пока она кажется в доброй четверти мили за кормой под ветром, спустили следующую; и так, пока не образовалась цепочка из пяти мишеней, тянущаяся к юго-востоку. Всё это время «Сюрприз» шёл в крутой бейдевинд под марселями и брамселями. Выдержав паузу, Джек повернул по ветру так, что тот теперь дул в левую раковину; матросы, отвечавшие за работу с парусами, молча покинули свои орудия и взялись за брасы и шкоты; когда фрегат утвердился на новом курсе, они уложили снасти и вернулись на свои посты как автоматы, не обменявшись ни единым словом.

Так как ветер теперь оказался далеко позади траверза, он уже не так гудел в такелаже, волны тише били в нос, а шум струящейся вдоль бортов воды стал едва слышен. Большинство матросов разделись до пояса; те, кто носил косицы, свернули их в пучки, многие повязали головы чёрными или красными платками. Все стояли по местам, в полный рост или на коленях: подносчик пороха с кокором прямо позади своей пушки, поближе к левому борту; наводчики с гандшпугами или ломами у самого борта; абордажники с саблями и пистолетами, а пожарный со своим ведром застыли как статуи; запальный на коленях в стороне, чтобы его не задело смертоносной отдачей; командир орудия пристально смотрит вдоль ствола; как только цель появляется в поле зрения справа по носу на расстоянии четверти мили, он шёпотом даёт указания по горизонтальной и вертикальной наводке. И всё это время над палубой расплывался запах тлеющих в кадках фитилей.

– От носа к корме, – скомандовал Джек, когда первая мишень оказалась на расстоянии выстрела. – Все слышали? От носа к корме.

Запальные повернулись, схватили пальники и остались стоять на коленях возле своих командиров, сдувая пепел с тлеющих кончиков фитилей.

– Один румб на правый борт, – приказал Джек рулевому, а затем гораздо громче: – От носа к корме – огонь!

Крайнее напряжение разрядилось в тот момент, когда командир носового орудия вытянул руку с пальником, поднёс фитиль к запальному отверстию, и пушка оглушительно бахнула, целиком подпрыгнув над палубой, и с пугающей быстротой отскочила назад промежду своих опекунов. Но ещё до того, как брюк остановил откат, визг колёс станка и низкое «пумм» брюка поглотил выстрел следующей пушки – и дальше вдоль всей линии будто покатились удары грома, клубы дыма вновь и вновь пронзало оранжевое пламя, а потом этот рёв подхватили уже другими голосами карронады на квартердеке. Ветер относил дым в сторону, и стало видно, как бурлит вода на том месте, где раньше находился плот, как последующие ядра вздымают на нём белые фонтаны или же скачут в его сторону по поверхности огромными прыжками, иногда пролетая ещё дальше.

Пушки, выстрелившие первыми, после отката тут же придержали и теперь прочищали, банили и перезаряжали; но прежде чем их одну за другой начали выкатывать снова, поднимая колёсами неизбежный грохот, Джек услышал хлопки в ладоши – для него, частично оглушённого, они звучали слабо и отдалённо; обернувшись, он увидел восторженное лицо миссис Оукс. Её глаза потемнели от волнения, и она кричала:

– Как это прекрасно! Что-то невероятное!

Джек сказал:

– Это всего лишь перекатывающийся огонь, чтобы не расшатывать набор корпуса. Они вот-вот начнут снова.

– Как жаль, что доктора Мэтьюрина здесь нет. Это так необыкновенно… – Она не смогла подобрать нужное слово.

«Вот-вот» в данном случае продлилось целых две минуты после первого выстрела, это было очень долго по сравнению с тремя точными залпами «Сюрприза» за три минуты восемь секунд, что удавалось в те дни, когда он был полностью укомплектован хорошо обученными военными моряками; но сейчас многие в команде были из каперов, они всегда ходили в море за добычей; жалованья они не получали, но имели долю призовых за вычетом расходов. Поэтому в них глубоко укоренилась ненависть к расточительству, и они никак не хотели увеличивать затраты, сжигая порох ценой в восемнадцать пенсов за фунт, пусть даже он был бесплатным, за счёт короля.

В большинстве случаев Джек формировал смешанные орудийные расчёты во избежание зависти; но, например, расчёт «Скорой смерти» составляли исключительно сифиане, все до единого каперы и члены одной и той же религиозной общины из Шелмерстона – прекрасные моряки, непьющие и надёжные, но ещё больше других не желавшие тратить заряды понапрасну и крайне неторопливые в прицеливании. Тем не менее, поворачивая орудие насколько возможно назад, они смогли положить большинство своих ядер рядом с остатками мишени.

– Боюсь, это вышло довольно разрозненно, – сказал Джек миссис Оукс. – Надеюсь, в следующий раз у нас получится лучше.

Получилось действительно гораздо лучше: минута сорок секунд между залпами, первый высоко подбросил мишень над вспенившейся водой, а второй разнёс её в щепки.

– Закрепить орудия, – крикнул Джек, заглушая восторженные возгласы – голос Клариссы звучал так же пронзительно, как у Рида; фрегат направили сквозь линию мишеней, чтобы стрелять по следующим двум из орудий левого борта, уже раскреплённых помощниками командиров расчётов.

Стрельба с подветренной стороны означала, что полёт ядер можно было проследить точнее, и когда Джек, отдав приказ «Орудия по местам», не без гордости повернулся к Клариссе и спросил, понравилось ли ей, она воскликнула:

– О сэр, я совершенно охрипла от крика и потрясена звуками и зрелищем. Боже, я и понятия не имела… Каким же ужасным и величественным должно быть настоящее сражение, просто как Судный день.

Помолчав, она продолжила:

– Пожалуйста, расскажите, что вы собираетесь сделать с пятой мишенью?

– Она, мэм, для погонных орудий. – Джек с приязнью взглянул на её лицо, светящееся искренним восторгом и воодушевлением – никогда он ещё не видел её столь оживлённой и даже вполовину столь привлекательной – и на мгновение ему захотелось пригласить её пройти на нос и полюбоваться на точную работу с орудием вблизи. Но он постеснялся, отбросил эту идею как неуместную и пошагал по переходному мостику над счастливыми вспотевшими матросами на шкафуте, которые закрепляли орудия, натуго выбирая концы, и обсуждали громкими после стрельбы голосами свою замечательную меткость и быстроту.

– И заметьте, – сказал командир «Злюки», – мы бы и живее управились, если бы некоторые больше заботились о скорости, а не о смерти.

Его сосед, бородатый сифианин Слейд, командир орудия «Скорая смерть», немедленно отозвался:

– А ещё мы бы точнее попадали, если бы некоторые больше думали о смерти, а не о скорости.

Из уважения к капитану, который находился прямо у них над головами, сифиане сдержали радость и только похлопали Слейда по спине, пожав ему обе руки, но даже расчёт «Злюки» смеялся и говорил:

– Уел он тебя, Нед.

Погонные орудия на форкастеле были из тех, что в Королевском флоте называли длинными медными девятифунтовками. На самом деле они были отлиты из бронзы, а не из меди, но сила слова была столь велика, что матросы усердно их полировали, добиваясь максимального блеска, на который была способна бронза; с другой стороны, они и впрямь были длинноствольными и заряжались девятифунтовыми ядрами; а ещё они для гладкоствольных орудий были замечательно точными. Обе пушки принадлежали Джеку, одну он купил в Сиднее, а другая была с ним с незапамятных времён, он знал её характер, силу отката и то, что самыми удачными получались выстрелы с третьего по двенадцатый, после чего требовался перерыв для охлаждения, а если его не сделать – она начинала подпрыгивать и могла порвать брюк.

И Джек, и Том Пуллингс любили стрелять из пушек. У каждого был свой отборный расчёт, и каждый наводил свою пушку сам; они сделали по три выстрела, а поскольку именно Джек, когда получил под командование свой первый корабль, учил Пуллингса прицеливанию в бытность того длинноногим мичманом, действовали они очень похоже. Первый выстрел в верном направлении, но чуть с перелётом; следующий чуть с недолётом; третьим Джек разнёс бочки, а ядро Пуллингса проскочило сквозь обломки. При волне с траверза бортовая качка мало влияет на стрельбу вперёд, а килевой почти и вовсе не было, так что попадание в цель с расстояния в пятьсот ярдов, которое к тому же быстро сокращалось, не было каким-то выдающимся достижением, но доставило удовольствие стрелявшим и восхитило матросов. Миссис Оукс от души всех поздравила, и даже Уэст и Дэвидж, воодушевлённые происходящим, отважились заметить: «Отлично постреляли, сэр».

Всё это заняло на удивление мало времени, если судить по часам, а не по тому, сколько всего было сделано и пережито, и незадолго до заката матросов созвали на палубу. Когда они собрались обычной нестройной толпой, капитан обозрел их с благосклонностью, которую нечасто видели у него на лице за все эти долгие изнурительные дни и ночи, и начал своим звучным голосом:

– Парни, мы прогрели пушки и заново их зарядили: можно не бояться, что порох подмок, или что заряд придётся вытаскивать. И это хорошо, потому что, возможно, они нам понадобятся где-то через пару дней. Объясняю обстановку. На Моаху – это остров, к которому мы направляемся – британский корабль с командой захвачен туземцами и их союзником, американским капером «Франклин», с корабельным парусным вооружением, двадцатью двумя девятифунтовками и французской командой. Этот остров посещают английские торговцы пушниной на пути из Нутки в Кантон и некоторые китобои Южных морей; и капер может попытаться захватить кого-то ещё. У них это почти получилось с «Дэйзи», как вы слышали на Аннамуке. Так что мы должны положить этому конец. Когда мы отбивали «Диану» в Сен-Мартене, я мог вам подробно рассказать, где она стоит. В этот раз не могу, но капитан «Дэйзи» дал мне карту бухты и окрестностей; и мы вряд ли сильно ошибёмся, если встанем с ними борт к борту и пойдём на абордаж в дыму.

«Сюрпризовцы», слушавшие предельно внимательно, закивали и одобрительно загудели, послышались восклицания «Так и надо, дружище» и «Абордаж в дыму, ха-ха».

– Но нам не нужны осложнения, – продолжал Обри. – Мы не хотим, чтобы кого-то из нас прикончили, если этого можно избежать. А поскольку противник будет рад появлению какого-нибудь китобойного судна, неважно английского или американского, самым лучшим будет войти в гавань, изо всех сил притворяясь таким судном. Конечно, не исключено, что войти не получится: возможно, они поставили батареи в самом узком месте, или они смогут вкурить, что мы задумали, и придётся действовать как-то иначе. Но в любом случае первое, что надо сделать, это замаскировать наш корабль под китобоя; мы уже однажды превращали «Сюрприз» в синий испанский барк, полагаю, вы это помните; и это неплохо себя оправдало.

Все засмеялись, кто-то крикнул: «Боже милосердный, как мы тогда попотели!»

– Я знаю, что многие из вас в разное время промышляли рыболовством в Гренландии или Южных морях, и я хочу, чтобы эти матросы выбрали среди себя троих самых хитроумных и опытных, кто поможет нам переделать нашу посудину в китобоя – измотанного, потрёпанного, замызганного, три года не бывавшего дома, с неполной командой и совершенно мирного.