Текст книги "Кларисса Оукс (ЛП)"
Автор книги: Патрик О'Брайан
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц)
– О Боже, конечно, – сказал Джек. – Это было проявлением любви, но я бы никогда не рискнул так назвать его в лицо.
– Да уж. В общем, Чёрный Дик решил не затевать бой, который рискует продлиться до темноты, но приказал привестись к ветру и сменил курс, в надежде, что французы за нами последуют. И он был прав. На рассвете они оказались справа по носу в паре лиг с подветренной стороны, в боевом порядке, идя левым галсом. Волнение было умеренным, дул устойчивый зюйд-тень-вест. В семь мы спустились к ним на расстояние четырёх миль с наветренной стороны и привелись к ветру. Адмирал просигналил, что мы должны будем атаковать центр врага – так, чтобы пробиться сквозь их строй, с боем продвигаясь по ветру. Затем у нас был завтрак. Боже, никогда ещё овсянка не казалась мне такой вкусной! Когда с завтраком было покончено, мы наполнили паруса и стали приближаться к ним строем фронта под марселями с одним рифом; они же шли плотной колонной один за другим.
– Сэр, – прошептал стюард кают-компании Пуллингсу. – Повар просит передать, что, если вы не съедите стейки из меч-рыбы сию же минуту, он повесится. Я подавал знаки вашей чести последние полсклянки.
Стейки подали с шиком, блюда заняли всю середину стола, а между ними и по краям небольшие миски с сушёными бобами, растолчёнными свайкой в пасту и приправленными куркумой, или с белым соусом, подкрашенным кошенилью. В дверном проёме виднелась ухмыляющаяся рожа Дэвиса с чудовищными бакенбардами: он собственноручно расставил все блюда. Мартин был опытным анатомом, и Стивен заметил, как он крайне любезно предлагает миссис Оукс особенно нежные куски. Он также обратил внимание, что Рид наполняет свой бокал каждый раз, когда вино оказывается в пределах досягаемости.
– Никогда бы не подумала, что меч-рыба может быть настолько вкусной, – заметила Кларисса под звон столовых приборов.
– Я счастлив, что вам нравится, мэм, – сказал Пуллингс. – Налить вам ещё вина?
– Полбокала, если можно, капитан. Я жду не дождусь услышать продолжение истории о сражении лорда Хау.
Уэст ради приличия начал было отказываться, но, ободряемый большинством присутствующих, возобновил рассказ:
– Боюсь, я был чересчур многословен, лучше я не буду пытаться описывать всё сражение, а скажу только, что, когда их колонна стала ясно видна, адмирал перестроил наши тяжёлые корабли так, чтобы они противостояли равным по силе французским, так мы и сближались, каждый правил на своего противника, чтобы прорвать их строй и атаковать каждый своего, двигаясь по ветру. Кому-то это удалось, кому-то нет, но всем известно, что мы захватили шесть вражеских кораблей, один потопили, а серьёзно потрепали ещё больше, и не потеряли ни единого своего, хотя бой шёл иногда почти на равных, а сражались они с большим мужеством. Теперь, когда с самым главным покончено, я бы хотел рассказать о том немногом, что видел сам. Я находился на квартердеке в качестве вестового первого лейтенанта, и некоторое время даже стоял совсем рядом с креслом адмирала – понимаете, мэм, лорд Хау был весьма престарелым джентльменом, ему было семьдесят, если не ошибаюсь, поэтому он сидел в деревянном кресле с подлокотниками. Нашим противником был, разумеется, флагман французского адмирала «Монтань»[8]8
Montagne (фр.) – «Гора». Так назывался якобинский блок в Законодательном собрании Франции.
[Закрыть], со ста двадцатью орудиями, а сразу за ним шёл восьмидесятипушечный «Жакобен»[9]9
Jacobin (фр.) – якобинец.
[Закрыть]. Они начали палить в половине десятого, но так как ветер дул с нашей стороны, дым от выстрелов сносило от нас, и мы прекрасно их видели, поэтому адмирал приказал поставить брамсели и фок, чтобы проскочить в пространство между кораблями противника, привестись к ветру у правого борта «Монтаня» и вступить с ним в бой рей к рею. Но когда мы уже были на расстоянии пистолетного выстрела, «Жакобен», не желавший оказаться под продольным огнем орудий нашего правого борта после того, как мы прорвём их строй перед ним, начал поворачивать, чтобы уйти под ветер от «Монтаня». «Право руля!» – скомандовал адмирал, хотя «Жакобен» был у нас на пути. «Милорд, мы столкнёмся с французским кораблём, если не будем осторожны», – возразил мистер Боуэн, штурман – это, мэм, тот, кто управляет кораблём во время сражения. «Вам какое дело, сэр?» – кричит адмирал. «Право руля!» – «Раз уж вы не осторожничаете, чёрта с два я буду», – проговорил старина Боуэн, но уже потише. – «Проведу так близко, что тебе твою чёрную шерсть опалит».
Он резко крутанул штурвал вправо, и корабль смог протиснуться, хотя «Монтань» проехался кормовым флагом по вантам «Шарлотты», а её бушприт задел бушприт «Жакобена», который пытался уклониться. Оказавшись за раковиной «Монтаня», мы стали обстреливать его продольным огнем снова и снова, и одновременно палили по «Жакобену» с правого борта. Мы нанесли им ужасный урон – из шпигатов текла кровь – но вскоре мы потеряли фор-стеньгу – полный хаос на носу – и они смогли прибавить парусов и уйти от нас в завесу дыма с подветренной стороны. Остальные части их колонны также были разбиты, поэтому адмирал подал сигнал общего преследования. После этого, конечно, беспорядка стало ещё больше, но я отлично помню, как вечером того же дня получил своё единственное ранение. Первый лейтенант только соскочил на шкафут, как адмирал сказал мне: «Иди и передай мистеру Коше, чтобы прекратили стрелять из баковых орудий по тому кораблю – это наш ”Инвинсибл”». Я спустился вниз, и мы вместе побежали на нос. «Прекратить обстреливать ”Инвинсибл”», – приказал мистер Коше. – «Но это же не ”Инвинсибл”, это французский корабль, который палил по нам всё это время», – возразил мистер Кодрингтон, и мистер Хейл его поддержал. «Знаю», – ответил мистер Коше. – «Давайте-ка ещё раз стрельнем». Пушку вкатили, прочистили, зарядили, выкатили, он хорошо прицелился, переждал волну, ещё немного помедлил и выстрелил. Выстрел попал в цель. А когда дым рассеялся, – продолжил Уэст, искоса взглянув на Джека, – рядом оказался адмирал. «Чёрт бы вас всех побрал!» – заорал он и ударил плашмя саблей мистера Хейла, потому что решил, что стрелял он. «Чёрт бы вас всех побрал!» – и заехал мне наотмашь по макушке. И тут на корабле, который повернул круто к ветру, стал виден французский флаг. Коше, чтобы помочь адмиралу сохранить лицо, произнёс: «У него окраска точно как у ”Инвинсибла”, но...»
По мере того, как рассказ Уэста становился всё менее правдивым, крен корабля все более и более усиливался; чтобы удержаться, те, кто сидел с наветренной стороны, справа от Пуллингса, упёрлись подошвами в проножку стола; но у Рида ноги были слишком коротки, чтобы до неё дотянуться, поэтому он тихо соскользнул под стол; лицо его было бледно, а глаза закрыты. Стивен взглянул на Падина, тот поднял парня и унёс так легко, как если бы он был сложенной скатертью после просушки. Это не вызвало ни беспокойства, ни пересудов, даже Уэст не запнулся в своём повествовании.
Джек слушал его вполуха, благодарный за поддержание разговора, но желая сменить его предмет на нечто более интересное. Он не был склонен к придиркам, не осуждал ни небылицы Уэста, сочинённые с очевидной целью порадовать миссис Оукс, ни конфуз Рида; но выдумщик из правдолюбца Уэста был никудышный, поэтому его рассказ получился чудовищно скучным и очень, очень затянутым. Джек испытал некоторое облегчение, когда в дверях появился вестник с квартердека, которого он давно ожидал увидеть.
Помощник главного канонира оглядел кают-компанию и её торжественную обстановку, немного помедлил и прошагал к капитану с решимостью идущего в бой.
– Вахта главного канонира, сэр, – доложил он очень громко, наклонившись к Джеку. – Ветер свежеет, может ли он убавить парусов?
– Конечно, Мелон. Передай ему, что я рад это слышать, и пусть он действует по своему усмотрению.
– Есть, сэр. Вы рады это слышать, и пусть он...
– Действует по своему усмотрению.
– Действует по своему усмотрению, сэр.
– Отрадная новость, – обратился Джек ко всем сидящим за столом. – Мы слишком долго ползли, будто в мельничном пруду, и всё это время матросы бездельничали.
В его памяти всплыло что-то из детства про дьявола и праздные руки[10]10
Английская пословица: Idle hands are the devil's workshop (Праздные руки – игрушка дьявола). В оригинале игра слов: hands означает и «руки», и «рядовые матросы».
[Закрыть], но он не смог облечь это в слова и закончил про себя: «Если бы только матросы, а то ещё и эти чёртовы кобели».
Он давно не обедал в кают-компании. В последний раз это было достаточно скучно, Дэвидж и Уэст всегда были посредственными собеседниками, они обсуждали либо дела, либо сто раз пересказанные истории, а Мартин всегда выглядел напряжённым в его присутствии – но такое было вполне приемлемо и обычно для корабля, на котором все в порядке.
Сейчас всё сильно изменилось. Он мог только догадываться о причинах, но для человека, который провёл большую часть своей жизни в море, вывод был очевиден – кают-компания как сообщество практически перестала существовать. И под угрозой оказалась не одна лишь здоровая атмосфера. Без хороших отношений между офицерами невозможно эффективное и согласное взаимодействие, а без этого взаимодействия кораблём нельзя полноценно управлять: враждебность в кают-компании всегда распознавали на форкастеле, и это беспокоило матросов – помимо всего прочего, у каждой их группы были свои объекты личной преданности. И, похоже, эта зараза распространилась во многих направлениях: существовала не только очевидная неприязнь между Уэстом и Дэвиджем, но и другие веяния, затронувшие ещё и Пуллингса, и даже Мартина.
Однако сейчас возобновилась приятная беседа, которую начала, как он вспомнил, миссис Оукс – да славится она за то, что спасла празднество от полной погибели – даже мрачный Дэвидж стал разговорчивее.
Джек пропустил начало; он погрузился в размышления о создавшейся ситуации, её возможных последствиях и способах разрешения; о том, что корабль все настойчивее подает голос, невзирая на то, что часть парусов убрали, и о своих обязанностях как гостя, как вдруг услышал декламацию Стивена:
– О пёс спартанский, свирепее, чем голод, боль иль море.
– О чём вы, доктор? – спросил Джек через стол. – О подоходном налоге?
– Нет, вовсе нет. Мы обсуждали дуэли, а именно – когда они с общего согласия допустимы, когда повсеместно осуждаются и когда совершенно необходимы. Миссис Оукс поинтересовалась, не обязывает ли кодекс чести того офицера, которого ударил граф Хау, потребовать сатисфакции, потому что удар явно был недопустимым оскорблением, но мы все сказали нет, потому что он был уже пожилым джентльменом, а следовательно, ему позволялась некоторая вспыльчивость, а из-за его огромных заслуг ему прощалось практически всё, и можно сказать, он даже попросил прощения, когда похлопал лейтенанта по плечу и произнёс: «Значит, это всё-таки был не ”Инвинсибл”».
– Мне ужасно неловко, – сказала Кларисса. – Юность я провела в отрыве от общества, и это была первая из двух известных мне светских премудростей. Вторая заключалась в том, что, расплачиваясь банкнотой при покупке чего-либо в магазине, надо обязательно озвучить её стоимость, чтобы избежать споров по поводу сдачи.
– Ох, жаль, меня не научили этому в юности, – заметил Джек. – Банкноты у меня оказывались нечасто, но когда я получил свои первые серьёзные призовые деньги, то среди них как раз была десятифунтовка от банка Чайлда, а тот чёртов – прошу прощения, мэм, – подлый тип в Кеппелз Ноб дал мне сдачу как с пяти, клянясь, что у него во всём заведении нет ни одной десятки, и я могу, если хочу, хоть всю кассу проверить, и если найду десятку, забрать её. Но, доктор, при чём тут спартанский пёс?
– Кажется, я пытался описать, что испытывает тяжелораненный дуэлянт, когда в неистовстве вонзает шпагу в тело противника.
– Отрезать вам кусочек пудинга, мэм? – предложил Пуллингс, движимый своими ассоциациями.
Кларисса имела право отказаться, но капитан Обри, уже более-менее успокоившийся, чувствуя, что ему следует воздать должное праздничному обеду, устроенному кают-компанией, протянул свою тарелку и тут же с болью осознал, что третий кусок принесёт ему больше забот, чем удовольствия. Выражение «non sum qualis eram[11]11
Я не тот, каким был прежде (лат.).
[Закрыть]» всплыло из тех далёких лет, когда в него посредством розог пытались вбить хоть какое-то отдалённое представление о латыни; продолжение он вспомнить уже не мог. Вероятно, с пудингом это никак не было связано, но что получилось, то получилось.
– Мистер Мартин, а как будет по-латыни пудинг, такой как наш? – спросил он.
– Господи, сэр, я не знаю, – растерялся Мартин. – А вы, доктор?
– Себи конфекцио дисколор[12]12
Sebi confectio discolor – пёстрая выпечка на сале (лат.).
[Закрыть], – ответил Стивен. – Налить вам ещё вина, коллега?
– Прошу прощения, сэр, – сказал Дэвидж, встав между Джеком и Пуллингсом. – Но через пару минут пробьёт восемь склянок, и нам с Оуксом надо сменить главного канонира на вахте.
– Боже, – воскликнул Пуллингс. – Вам и правда пора. Как быстро летит время! Но сначала надо выпить за новобрачных! Джентльмены, наполняйте ваши бокалы, пьём до дна за новобрачную – он поклонился Клариссе – и счастливчика! – кивнув Оуксу.
Все встали, раскачиваясь из-за волн, торжественно подняли бокалы и, сдвинув их под троекратное ура, выпили за Клариссу, затем повторили приветствие уже в честь Оукса, и финальная здравица, к которой присоединились и прислуживавшие матросы, переросла в громогласный рёв.
Когда общество разошлось, Стивен с Падином пошли к Риду, прочистили ему желудок с помощью сильного рвотного, раздели, вымыли и уложили обратно в гамак, хотя он был по-прежнему на три четверти пьян и очень несчастен. Стивен посидел с ним какое-то время, после того как Падин унёс ведро, тряпьё и одежду; в распоряжении Рида была вся мичманская берлога по правому борту, прямо напротив каюты Оуксов, и в свете качающейся лампы она выглядела весьма просторной. На «Сюрпризе» с давних времён был свой порядок распределения жилых помещений, а сейчас, когда морской пехоты на борту не было и сама команда стала меньше, корабельный плотник, боцман и главный канонир воспользовались свободным местом на носу и перебрались туда в отдельные каюты, личные треугольные закутки, так что две мичманские берлоги оказались почти изолированы друг от друга. Со стороны кормы у них находились переборка кают-компании и трап на опердек, с носа – отгороженное ширмами пространство, где спали матросы; а в широком проходе между ними была только капитанская кладовая, крепкая постройка высотой во всё межпалубное пространство, семь футов в ширину и пять в длину.
В какой-то момент Рид путано и бессвязно заговорил о миссис Оукс: он же так её любил, что теперь сердце наверняка разорвётся. Но наконец он заснул: пульс был ровным, дыхание спокойным. Стивен потушил свет и тихо вышел во мрак нижней палубы. Его внимание привлекло движение на противоположной стороне по левому борту от капитанской кладовой, тёмная фигура в мундире, которая тут же исчезла из поля зрения: было немного странно, что человек не окликнул его и не спросил, как там Рид. Но он не задумывался об этом, пока не начал подниматься по трапу рядом с дверью кают-компании и, взглянув налево, понял, что тот человек, должно быть, прячется за передней стенкой кладовой – только там его нельзя увидеть с трапа. «Было бы разумней проскочить вперёд за ширмы», – подумал Стивен. – «Это гораздо менее заметно, и гораздо проще объяснить в том невероятном случае, если потребуются какие-либо объяснения».
Он вскарабкался наверх, хватаясь за поручни обеими руками и зажав кольцо фонаря в зубах, потому что «Сюрприз» подпрыгивал как безумный, и чем выше доктор поднимался, тем сильнее качало.
Отбой был рано, потому что общего сбора сегодня не устраивали, и Стивен нашёл Джека Обри уставившимся в портик с подветренной стороны с заложенными за спину руками и мрачным видом. Капитан обернулся, его лицо просветлело, и он произнёс:
– О, вот и ты, Стивен. Кофе должны принести через пару минут, если, конечно, этот паршивец снова не опрокинул кофейник – «Сюрприз» сегодня немного своенравно себя ведёт. Смею предположить, ты присматривал за Ридом? Как он там, бедняга?
– Выживет, с Божьей помощью.
– Думаю, когда теряешь руку, места для вина остается меньше. Слышал, что адмирал Нельсон был очень воздержанным и – держись! – крикнул Джек. – Хватайся за рундук!
Он помог Стивену сесть в кресло со словами:
– Видит Бог, Стивен, ты чуть сальто не проделал. Надеюсь, ничего не сломал?
– Всё в порядке, благодарю, – ответил Стивен, ощупывая голову. – Не будь на мне парика, Мартину пришлось бы иметь дело с вдавленным переломом черепа. Джек, это был какой-то особенно дикий и причудливый прыжок.
– Боюсь, так случится ещё не раз из-за перекрёстных волн и усиливающегося ветра, который ещё не установился – меняется на три-четыре румба за то же количество минут. Тут уместны всякие банальности о том, что корабли, как женщины, непредсказуемы, если ты понимаешь, о чём я.
– Это был изрядный удар, —сказал Стивен, потирая макушку.
Тут вошёл Киллик с кофейником на изящном кардановом подвесе и двумя толстыми и тяжёлыми кружками для штормовой погоды, которые не раз сослужили свою службу в бурном море. Мгновенно осознав происшедшее, он громко и более нравоучительно, чем обычно, посоветовал Стивену внимательней следить за погодой – одна рука для себя, другая для корабля.
– И это ваш лучший только что завитый парик, – добавил он, забирая его. – Весь в клочья и грязный.
– Когда мы выпьем по чашке, я сниму парадное и пойду на палубу, – сказал Джек. – Мне кажется, сегодня слишком бурно для музыки, что скажешь насчёт партии в бэкгаммон[13]13
Игра, аналогичная нардам. Также называется «короткими нардами».
[Закрыть]?
– С огромным удовольствием, – ответил Стивен.
Многие годы они играли в шахматы – примерно с равным успехом, но оба отчаянно не хотели проигрывать, поэтому играли с таким напряжением, что со временем это всё больше напоминало не развлечение, а мучение, а ещё чувство вины за победу над лучшим другом иногда перевешивало радость от выигрыша. Они также множество раз играли в пикет, но тут удача неизменно была на стороне Стивена, у него всегда оказывались лучшие карты и комбинации, так что играть стало скучно. В итоге они остановились на бэкгаммоне, потому что, с одной стороны, в этой игре очень многое зависело от бросания кубиков, так что проиграть было не так позорно, а с другой – она всё же требовала достаточного мастерства, чтобы победа приносила удовольствие. Помимо обычной доски для игры у них была и особая, рассчитанная на штормовую погоду, где шашки были снабжены штифтами, и Стивен расставил их задолго до того, как Джек вернулся – промокший и с волосами, облепившими лицо с одной стороны.
– Чувствую, ночка у тебя будет спокойной, – заметил он. – Ветер установился с зюйд-зюйд-оста, и, держа курс ост-тень-норд, полрумба к норду, мы двигаемся быстрее, чем в одном румбе от крутого бейдевинда; идём под нижними парусами и марселями с двумя рифами.
Он прошёл в галерею на раковине, чтобы обтереться, и вернулся со словами:
– Если барометр не лжёт, так продлится достаточно долго – долгосрочный прогноз, устойчивый, понимаешь. Шквал унёс мою шляпу, это была чертовски хорошая шляпа от Лока, но ради такого ветра не жалко хоть дюжины, даже с золотым галуном. Никогда ещё так не радовался, глядя на то, как падает столбик барометра, и это только начало.
– Ты очень умело скрываешь свою радость, друг мой.
– Нет, я счастлив, необыкновенно счастлив. Может, я выгляжу несколько меланхолично, да и чувствую себя так, потому что съел лишнего во время вашего прекрасного обеда, но в то же время клянусь тебе, я чрезвычайно рад этому ветру. Он может донести нас до самых островов Дружбы; в любом случае я собираюсь гнать корабль так, чтобы все матросы днём и ночью были при деле, действительно заняты. Никакого безделья и никаких раздоров. Думаю, твой черёд начинать.
К этому моменту и непрерывный стук волн в правую скулу фрегата, и движение корабля стали равномернее, пена и брызги пролетали над палубой через одинаковые промежутки времени; поэтому для слуха людей, привычных к шуму пятисоттонного корабля, который ветер несёт по неспокойному морю на скорости девять узлов, звуки тряски и бросания костей были уже вполне отчётливы, так же как и возгласы вроде «Единица и тройка», «Двойка и пятерка», «Только бы единица». Но через некоторое время Стивен заметил:
– Друг мой, ты думаешь совсем не об игре.
– Нет, – сказал Джек. – Прости меня. Сегодня я глупее, чем обычно. Я всегда считал абсолютной истиной, что, сколько бы ты ни съел, всегда останется место для пудинга. Но теперь, – он опустил глаза и потряс головой, – я понял, что это не так. Я взял третий кусок, чтобы сделать приятное Тому Пуллингсу, и он во мне до сих пор камнем лежит. Я, конечно, ни в коей мере не хочу оскорбить ваше прекрасное празднество – просто королевский пир, честное слово. Бедный Том так волновался из-за этого всего. И все его усилия пропали бы втуне, если бы миссис Оукс не поддерживала разговор, ещё и так доброжелательно. Как я был ей благодарен! Она даже Уэста расшевелила.
– Уэст, да, точно, Уэст. Скажи, Джек, насколько его рассказ был точен с исторической точки зрения?
– Вся первая часть рассказа, до того, как они бросились на строй противника – вполне, хотя последовательность была немного путаной, и он ничего не рассказал о том, как «Шарлотта» прорвала строй французов двадцать восьмого. А потом – что ж, вероятно, он немного приукрасил. Когда кто-то рассказывает подобные вещи дамам, то это как тот чёрный парень в пьесе «Спасённая Венеция», который тоже болтал без умолку о площадях и каналах. – Он задумчиво посмотрел на Стивена, поколебался, но продолжать не стал.
Стивен тоже какое-то время молчал, а затем произнёс:
– Пудинг. Точно, это начинается с пудинга или марципана; а дальше жребий решает, чтó ты начнёшь терять в первую очередь – волосы, зубы, зрение или слух; затем наступает импотенция, потому что возраст выхолащивает мужчину без надежды и отсрочек, оставляя ему множество мук.
Когда Стивен отправился на свой вечерний обход, Джек достал недописанный лист и продолжил письмо Софи:
«Кают-компания наконец смогла устроить давно ожидаемый пир в честь молодой четы Оуксов, благодаря посланной провидением рыбе-мечу. Она была превосходна – никогда не пробовал ничего лучше – а запивали мы её отменным сухим хересом от Стивена, который сохранился в первозданном виде, хотя пересёк экватор и оба тропика минимум дважды. Боюсь, праздник не задался, и беднягу Тома Пуллингса это очень расстроило. Как ты знаешь, он никогда особенно не рад оказаться во главе стола, потому что, по его же словам, не умеет вести светские разговоры. Начало было неудачным, как минимум трём офицерам их поведение не делало чести, однако надо признать, что через некоторое время Уэст подробно рассказал нам о Славном Первом июня. Мартин, без сомнения, был очень радушен, как и Адамс, и, конечно, Стивен, когда он об этом вспоминал; но мы бы пропали без миссис Оукс, которая превосходно вела беседу, не позволяя устанавливаться мёртвой тишине, а это нелёгкий труд, когда прямо перед тобой три мрачные, безмолвные и неулыбчивые физиономии.
Я всё время изображал веселье и пил вино, чтобы по мере возможности поддерживать настроение, но, как тебе прекрасно известно, дорогая моя, я не отличаюсь особыми дарованиями в таких делах, тем более что меня начали одолевать до ужаса неприятные мысли. Я прилагал все усилия, чтобы спасти положение, то и дело передавая блюда, накладывая другим добавки, наливая вино, и сам ел и пил, покуда мог; но к концу обеда я стал крайне мрачным собеседником из-за тошноты и растущих подозрений. А они действительно выросли от слабого полусерьёзного предположения до практически полной уверенности.
То, что я не могу обсуждать со Стивеном его товарищей по кают-компании – настоящее проклятие. Я было понадеялся, когда он спросил меня, можно ли рассказ Уэста о сражении понимать буквально. Я думал, что смогу с этого перевести разговор на текущее положение дел, но когда понял, что его действительно интересует историческая достоверность, не осмелился. Попроси я его по сути ябедничать на своих товарищей, даже совсем чуть-чуть, он тут же мне устроил бы крыж на канатах, да ещё какой. Никогда не встречал никого, кто бы сильнее презирал осведомителей. Не то чтобы я и впрямь хотел, чтобы он на них доносил, скорее, чтобы он позволил мне воспользоваться его просвещённостью: он больше меня знает и о кают-компании, и в целом о людях, ведь он поистине ума палата; но как отделить донос от просвещения, я не знаю.
В течение последнего времени, пока я был занят заметками для Гумбольдта, своими собственными сочинениями и бумагами по поместью (кстати, Мартин согласился принять два пустующих прихода, а когда освободится Ярелл, то и его тоже) – за исключением музыки и игры в бэкгаммон со Стивеном я держался особняком от всех; и всё же по странным словам и разговорам, услышанным на квартердеке, или даже скорее по их тону, я понял, что в кают-компании возникла враждебность. Но до сегодняшнего дня я понятия не имел, как быстро это случилось и насколько далеко зашло. Можешь себе представить, чтобы трое так называемых джентльменов сидели бок о бок на парадном обеде в присутствии гостей и открывали рты только для еды? Понятно, что Оукс хоть и из приличной семьи, и моряк недурной – начисто лишён хороших манер, а Дэвидж упал со сходного трапа. Но этого недостаточно, чтобы объяснить их поведение. Во всяком случае, я ни разу не видел, чтобы после такого падения кто-то заработал подобный багровый синяк на пол-лица, это больше похоже на след от удара киянкой или кулаком. И постепенно мне стало казаться все более и более вероятным, что в действительности это дело рук Оукса или Уэста – удар был и вправду тяжёлым, почти нокаутирующим. Почему это произошло – я не знаю наверняка; но, мне кажется, все объясняется вот чем: никто бы не назвал миссис Оукс красавицей, но её общество определённо приятно.
А то, что она была каторжанкой, хоть и вызвало некоторое любопытство в своё время, уже несущественно: на корабле, да и наверное, в тюрьме – по крайней мере, так было в Маршалси, как тебе прекрасно известно, дорогая – как только ты оказываешься заперт с кем-то на какое-то время, исходные различия уже не имеют значения. На «Сюрпризе» это менее очевидно, потому что мы тут почти все более-менее белые, а вот на «Диане» были и негры, и мулаты, и азиаты, христиане, евреи, мусульмане и язычники. Мы не успели обогнуть мыс Доброй Надежды (впрочем, находясь гораздо южнее), как все перестали это замечать, потому что были одинаково синими от холода, и все были командой «Дианы». Точно так же миссис Оукс стала теперь частью команды «Сюрприза», ну или близка к этому, а она, как я говорил, милая, доброжелательная, разговорчивая, умеет слушать и интересуется флотскими историями, которые ей рассказывают; и так уж вышло, что все, кроме Дэвиджа, довольно-таки безобразны. Большинство женщин от них бы отшатнулись, но не она в силу своей доброты. Кузина Диана давным-давно рассказывала мне, что в глубине души каждый мужчина считает себя неотразимым, даже тот, от которого меньше всего ожидаешь; я думаю, эти парни приняли её благожелательность за проявление интереса иного толка, поэтому глупо приревновали друг друга. Что касается Уэста и Дэвиджа, то с их стороны это не только глупо, но и чрезвычайно опрометчиво. Оба они хотят восстановиться в чине – это их самое заветное желание – и отличная служба на «Сюрпризе» до настоящего времени была прямой к этому дорогой: нужно, чтобы я как капитан замолвил за них слово, подкреплённое моим влиянием в парламенте. А что хорошего может сказать капитан об офицерах, которые настолько не в состоянии управлять собственными страстями, и уже тем более станет ли он задействовать ради них свои связи в министерстве? За обедом они обсуждали дуэли – уверен, миссис Оукс подняла эту тему из лучших побуждений – и Дэвидж, вышедший из своего крайнего отупения, с жаром говорил о том, что невозможно мириться с оскорблением.
Я, как могу, утешаю себя тем, что долгое время мы либо стояли на месте, медленно поворачиваясь на глади океана, либо неспешно шли под лёгким переменчивым ветром, так что команда рыбачила с борта; было жарко и влажно, и делать было особо нечего. Даже сборы по боевому расписанию были по большей части пантомимой, потому что из-за возможных неприятностей в Моаху мне приходится беречь порох. Но теперь, слава Богу, ветер отличный, и я заставлю их работать, ох как заставлю, будем гнать корабль на пределе возможностей. Думаю, нас ждёт устойчивый крепкий ветер с наглухо зарифленными марселями, и к тому времени, когда он стихнет, возможно, все придут в себя. А если нет, мне придётся принять самые серьёзные меры.
Слышу, как Стивен в салоне пытается забраться в койку: уже пару раз ударился о стул. Но он не любит, когда ему оказывают помощь. У него получилось: я слышу размеренный скрип. В такую сырую погоду он хрипит и ворчит, как старый пёс; а ещё сегодня вечером, когда корабль клюнул носом на двойном гребне, его удивительно подбросило, так, что он просто перевернулся через голову, как акробат – даже не знаю, как он выжил так долго в море.»
Джек отложил листы, чтобы просушить – влажные чернила блестели в свете лампы – и принялся за очередной документ по поместью. Осознав, что читает одну и ту же строчку по два раза, он убрал всё в стол и отправился в постель.
Там он лежал какое-то время, пока волны равномерно раскачивали его по диагонали, и размышлял. Сон не шёл. Вообще ни в одном глазу. «Действительно, Кларисса Оукс не такая уж красавица», – подумал он. – «Но как бы я хотел, чтобы она лежала тут рядом со мной». Минутой позже Джек вылез из койки, натянул рубаху и бриджи и пошёл на палубу. Ночь была очень-очень тёмной, со стороны носа наискосок летели капли тёплого дождя, у штурвала четверо матросов, Уэст прислонился к коечной сетке на миделе, большинство вахтенных – под уступом форкастеля.
Он прошёл на корму и встал, глядя на свечение нактоуза и белую пену кильватерного следа, и постепенно сильный ветер, от которого его длинные волосы развевались подобно морской траве, и дождь, промочивший его насквозь, помогли ему успокоиться.
