Текст книги "Кларисса Оукс (ЛП)"
Автор книги: Патрик О'Брайан
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 19 страниц)
Снизу на них глазели улыбающиеся бронзовые лица, среди которых белело одно, явно взволнованное; молодая женщина бросила на палубу пучок какой-то пахучей травы; подали фалрепы, и на борт поднялся белый мужчина в сопровождении островитянина.
– Полагаю, вы капитан Обри, сэр? – произнёс белый, проходя вперёд и снимая шляпу. – Меня зовут Уэйнрайт, я капитан китобоя «Дэйзи», а это младший вождь Пакиа, он замещает вождя Терео. Он привёз вам в дар рыбу, фрукты и овощи.
– Очень любезно с его стороны, —сказал Джек, улыбаясь Пакиа, высокому, дородному молодому человеку, украшенному татуировками и блестящему от масла; тот в ответ тоже улыбнулся со всей возможной приветливостью.
– Сердечно поблагодарите его от меня, пожалуйста. Ничто не обрадовало бы нас сильнее. – Представив своих офицеров и попросив Тома Пуллингса поднять подарки на борт, капитан продолжил:
– Желаете пройти в мою каюту?
В каюте Киллик подал какие-то маленькие круглые свежевыпеченные пышки, намазанные джемом, и мадеру; после обмена несколькими ничего не значащими фразами Джек выдвинул ящик стола и показал Уэйнрайту пучок красных перьев, спросив как бы между делом:
– Это подойдёт?
– О Боже, да, – произнёс Уэйнрайт.
– О Боже, да, – повторил Пакиа.
Джек вручил их ему, вместе с куском алой материи и маленьким увеличительным стеклом. Пакиа поднял дары ко лбу – на его лице читалось явное удовольствие – и произнёс длинную речь на своём языке.
– Боюсь, я не понимаю вас, сэр, – ответил Джек, внимательно выслушав.
– Пакиа выражает надежду, что вы сойдете на берег. Он не говорит по-английски, но способен повторить последние услышанные слова с удивительной точностью.
– Пожалуйста, передайте ему, что я буду счастлив сойти на берег, чтобы пополнить запасы воды и приобрести свиней, кокосы и ямс, а также прогуляться по этому прекрасному острову.
Уэйнрайт перевёл его слова, добавив сообразных любезностей, и продолжил:
– Что касается меня, то я буду счастлив вашему визиту. У меня очень важные сведения для вас, а помимо этого, мой собственный корабль отчаянно нуждается в плотнике, его помощнике и конопатчике. Как только я увидел приближающийся «Сюрприз», то сказал Каннингу: «Боже мой, мы спасены».
– Откуда вы знали, что это «Сюрприз»?
– Храни вас Боже, сэр, эту высоченную грот-мачту ни с чем не спутаешь, а вообще мы с вами не раз совместно ходили по Ла-Маншу и в Вест-Индию. Я часто бывал у вас на борту в Средиземном море с сообщениями от флагмана. Я отслужил своё мичманом и штурманским помощником, в девяносто восьмом меня произвели в лейтенанты, но так и не дали назначения, поэтому в конце концов я дошёл до торгового флота.
– Как и многие первоклассные офицеры, – сказал Джек, пожимая ему руку.
– Вы очень добры, сэр, – ответил Уэйнрайт. – Раз вы решили сойти на берег, может, я останусь на борту, сообщу вам свои важные новости, а затем покажу проход между рифами, а Пакиа тем временем отвезёт своих людей обратно на пахи. Они могут создавать неудобства на палубе, когда дело доходит до тонкой работы, вроде маневрирования в фарватере и отдачи якоря.
Всё это время молодой вождь, преодолевая свою природную жизнерадостность, сохранял серьёзный вид, соответствовавший его статусу, незаметно пересчитывая полученные перья и разглядывая их и ткань через лупу, о назначении которой он сразу догадался. А вот на палубе серьёзных не было, за исключением Сары и Эмили. Как только рыба, ямс, сахарный тростник, бананы и плоды хлебного дерева подняли на борт, за ними последовало большинство островитян, оставив всего пару человек следить, чтобы суда не бились бортами. Все сюрпризовцы, которые хоть немного владели полинезийским (а по меньшей мере с десяток говорили на нём достаточно свободно), начали общаться с прибывшими, так же как и те, кто языка не знал – но им приходилось довольствоваться громогласным ломаным английским: «Мой любит ам банан. Хорош. Хорош.» Были среди прибывших три молодых островитянки, которые успели намазаться свежим маслом, отчего их обнажённые торсы обрели чарующий блеск, и украситься ожерельями из цветов и акульих зубов; но матросы не решались приставать к ним в присутствии офицеров, да и женщинам, похоже, было отлично известно про разницу в чинах. Одна общалась исключительно с Пуллингсом,облачённым в прекрасный синий мундир; другая с Оуксом и Клариссой, а третья прилипла к Стивену и, сидя рядом с ним на орудийном станке, развлекала его, весело и непринуждённо рассказывая о каких-то недавних событиях, то и дело смеясь и хлопая его по колену. По частому повторению некоторых фраз Стивен сообразил, что она подробно излагает ему какой-то разговор: «И я ему сказала... а он мне сказал… а затем я ответила... Ох, сказал он». Какое-то время доктор не возражал против её жизнерадостного щебетания, но вскоре препроводил её, продолжающую болтать, на бак, откуда за происходящим с явным недовольством наблюдали девочки (которых уже нельзя было назвать малышками, особенно теперь, когда они начали стремительно расти). Джемми-птичник не велел им говорить «чёрные козявки», потому что это невежливо, но именно эти слова они сейчас бормотали время от времени. Стивен сказал, что им следует сделать реверанс, а если юная леди пожелает прикоснуться к их носам, то придётся потерпеть. Что собственно девушка и сделала, как нечто само собой разумеющееся, очень аккуратно, слегка наклонившись вперёд; а затем обратилась к ним на полинезийском. Выяснив, что они её не понимают, она от души рассмеялась и вручила Эмили одно из своих ожерелий, а Саре – перламутровую подвеску, и продолжила болтать, показывая то на остров, то на топ мачты, и часто хихикая.
Затем на палубу вышли Джек, Уэйнрайт и Пакиа, и молодой вождь обратился к людям с неожиданной властностью. Островитяне начали покидать корабль, и Парсонс, один из тех, кто говорил на языке Южных морей, тихонько сказал Стивену:
– С вашего позволения, сэр, та молодая женщина стащила у вас платок, когда вы засмотрелись на мачту. Сказать ей, чтоб вернула?
– Неужели, Парсонс? – воскликнул Стивен, похлопав себя по карману. – Ладно, оставь. Это был всего лишь какой-то старый драный лоскут, мне не жаль его для такого прелестного существа. «Но», – добавил он про себя, – «она также забрала мой маленький ланцет, а это уже достойно сожаления».
Пахи оттолкнулось, поймало ветер и с удивительной скоростью заскользило по направлению к берегу, почти не оставляя следа на воде и, благодаря двум широко разнесённым корпусам, практически не кренясь. Помимо скромных подарков, сделанных по доброй воле, на нём уплывали пять носовых платков, один карманный ланцет, две стеклянные бутылки (одна из которых с цветной пробкой), одна табакерка, пять железных и два деревянных кофель-нагеля; но всё привезённое островитянами в дар во много крат перевешивало потери, так что никто, за исключением хозяина украденного табака, не испытывал ни гнева, ни возмущения.
– Итак, сэр, – начал Уэйнрайт, когда они с капитаном вернулись в каюту. – Я должен сообщить вам, что английский корабль и несколько английских моряков удерживаются на острове Моаху, который расположен к югу...
– Я знаю, где он находится, – перебил Джек. – Но точной карты у меня нет.
– Пожалуй, начну с того, что мои наниматели владеют шестью судами, из которых одни промышляют китов, а другие скупают меха в заливе Нутка и севернее, и эти корабли часто договариваются о встрече на Моаху, и ещё многие так делают, потому что это удобно: можно обновить припасы и обменяться новостями или распоряжениями владельцев перед тем, как суда из Нутки отправятся дальше в Кантон, а остальные вниз по Южному океану, продолжая свой китобойный маршрут, прямо на юг, иногда в обход Сиднея, к Земле Ван-Димена и дальше. Если у торговцев мехом дела в первый сезон не задались, то они остаются там, чтобы вернуться в самом начале следующего, до того, как американцы обогнут мыс Горн. Большую часть года, когда дуют северо-восточные пассаты, мы заходим в Иаху; но все остальное время мы стоим в Пабэе, на севере.
– Можете мне примерно его набросать? – попросил Джек, передавая карандаш и бумагу.
– Для Моаху это нетрудно, – ответил Уэйнрайт и изобразил большую восьмерку с широким перешейком. – С севера на юг насчитывается около двадцати миль. Меньшая доля сверху с гаванью Пабэй на северо-востоке – это территория Калахуа. Разделяет эти две окружности очень неровная гористая местность, обросшая по обеим сторонам лесами. Южная доля принадлежит Пуолани. По закону она является королевой всего острова, но несколько поколений назад северные вожди взбунтовались, и теперь Калахуа, который перебил всех остальных вождей на севере острова, утверждает, что он полноправный король всего Моаху, потому что Пуолани ела свиное мясо, а это для женщин табу. Все считают это обвинение вздором. Конечно, она ест куски плоти вражеских вождей, убитых в бою, согласно обычаю, но она очень религиозна и никогда бы не прикоснулась к свинине. Как видите, сэр, это война между севером и югом. Судовладельцы просили нас держаться подальше от этих дел, потому что нам приходится пользоваться обоими портами – и Пабэем на северо-востоке, с хорошей гаванью в глубоком заливе и с ручьём в её вершине, когда дуют влажные южные ветра, и Иаху на юге, на территории Пуолани, когда из-за пассатов из Пабэя очень сложно выбраться. Что до меня, я бы поддержал Пуолани, которая всегда была к нам добра и верна своему слову, и в конце концов, она просто бедная слабая женщина, а Калахуа мерзкое ничтожество, которому нельзя доверять.
Силы были практически равны, и обе стороны обращались с нами учтиво; но когда мы пришли в Пабэй в последний раз, чтобы присоединиться к нашим кораблям – «Трулав» капитана Уильяма Харди и «Хартсиз» Джона Трумпера – я понял, что ситуация изменилась. При Калахуа теперь была группа каких-то европейцев, некоторые вооруженные мушкетами, и он поссорился с обоими нашими капитанами. Он хотел, как он выразился, позаимствовать их пушки, но не просил об этом напрямую и не настаивал, пока Харди не оказался в затруднительном положении, потому что ему пришлось кренговать корабль из-за открывшейся течи. Когда я появился, капитаны всё ещё пытались тянуть время, но к тому моменту Калахуа под тем или иным предлогом – кража, прелюбодеяние, прости Господи, прикосновение к табуированным фруктам или деревьям – схватил бóльшую часть их людей, и когда я пришёл к нему с визитом, он заявил, что корабли не получат ни воды, ни припасов, а матросов не освободят, пока его требования не будут удовлетворены. Было в его поведении что-то странное, лживое и чересчур самоуверенное; он постоянно откладывал наши встречи – то он в отлучке, то спит, то не в духе.
И как-то раз, когда он действительно отправился в горы со своими европейцами, на горизонте появился наш четвёртый корабль – «Кауслип», капитана Майкла Мак-Фи. Я просигналил им, чтобы не входили в залив, и отправил одного из наших матросов-гавайцев к Мак-Фи с просьбой пополнить запасы воды в Иаху на территории Пуолани, если это необходимо, а затем что есть духу мчаться в Сидней, чтобы рассказать, как с нами обошлись.
До того как Калахуа вернулся, в порт прибыли два больших пахи, одно из которых принадлежало моему старому другу, близкому другу, вождю Оаху, последнему из молокаи с Сандвичевых островов, и я узнал, почему Калахуа был так самоуверен. Он ждал прибытия «Франклина», мощного приватира с двадцатью двумя девятифунтовками, который ходил под американским флагом, но с командой из канадских и луизианских французов. И в самом деле, хотя Калахуа скрывал от нас своих белых знакомцев, мне случалось их видеть, и они определённо общались между собой по-французски, а заметив меня, переходили на чертовски странный английский. Я узнал, что владелец приватира, француз, заходил на Гавайи нанять матросов, но не умел держать язык за зубами и постоянно болтал, поэтому рассказал красотке с Маркизов, которая сама наполовину француженка, что Калахуа не стоит и понюшки табаку, мерзкий тип, насквозь лживый, и как только обе стороны, север и юг, всерьёз ослабят друг друга, Калахуа пристукнут, боевые каноэ Пуолани, её главную силу, разнесут парой залпов, и Моаху по воле народа и тех уцелевших вождей, которые понимают, что для них лучше, будет объявлен французским владением. Местных научат кричать «Вив лямперёр[14]14
«Да здравствует император» (искаж. фр.).
[Закрыть]», что будет вполне логично, потому что корабль был снаряжён на деньги французского правительства. Но как только война закончится, там установится совершенно другой порядок, со всеобщим равенством, общей собственностью, справедливостью, миром и достатком – и всё будет решаться совещательно.
– Это придает делу совершенно другой оборот, – произнёс Джек, с большим облегчением подумав о Стивене.
– Так и есть, сэр. Поэтому я поставил дозорного в ожидании «Франклина». С «Трулав» ничего поделать было нельзя, его кренговали прямо в деревне, так что даже прилив бы не помог. Но мы с Трумпером, капитаном «Хартсиза», по мере возможностей подготовили наши корабли, хотя они были снаряжены, как обычные торговые суда. Тем же вечером дозорный спустился, крича, что вблизи берега под малыми парусами идёт корабль, направляющийся в залив. Мы задержались там так надолго, что уже вернулись пассаты; ветер был северо-восточным, но, слава Богу, достаточно северным, чтобы мы смогли протиснуться мимо южного мыса, идя в крутой бейдевинд. «Хартсиз» шёл первым и отделался всего парой дыр в марселях, но «Франклин» нёсся полным ходом, не жалея рангоута, разбрасывая носовую волну шириной с фок и стремительно сокращая дистанцию стрельбы. «Дэйзи» никогда не была скоростным судном; они дали по нам бортовой залп, которым убили нашего плотника, его помощника и разнесли вдребезги шлюпки на рострах. Такого разрушительного залпа мне раньше видеть не приходилось, и я подумал, что если так пойдёт, мне придётся сдаться. Но нам повезло: его следующий залп пролетел у нас над головами, и, пока они перезаряжались – по вашим меркам, сэр, чертовски медленно, я бы сказал, – я с удовлетворением увидел, как их фор-стеньга падает за борт. Мне хочется думать, что это мой выстрел из ретирадного орудия перебил бакштаг, но более вероятно, что это случилось из-за непомерного давления парусов. Как бы то ни было, он привёлся к ветру и не приказал рулевым преследовать меня по извилистому проходу между рифами.
Тем временем фрегат продвигался вперёд, и Уэйнрайт, взглянув на берег, произнёс:
– Кстати о проходах, сэр; наверное, мне стоит показать вашему рулевому, где тут рифы: мы совсем рядом, а за пахи следовать не стоит – они даже не представляют, какая у нас осадка.
На палубе Джек осознал, что они действительно очень близко подошли к рифу. На русленях обоих бортов стоят лотовые; Дэвидж с фор-марса-рея дает указания; Пуллингс поставил матросов на брасы и фалы, а якорь вывешен.
– Капитан Уэйнрайт проведёт корабль, – сообщил Джек Пуллингсу, и Уэйнрайт, руководствуясь знакомыми ориентирами, с таким знанием дела начал выполнять сложнейшие манёвры, что у всех отлегло от сердца.
Точнее, у всех, кроме медиков и Клариссы Оукс: она даже не предполагала наличия какой-либо опасности и была всецело увлечена приближающимся берегом, этим сияющим коралловым островом с кокосовыми пальмами, наклонёнными в разные стороны, чьи листья будто струились с безмерным изяществом, c деревней из многочисленных маленьких домиков среди беспорядочных полей и садов, и тропой, ведущей в зелень леса. В свою очередь, подзорные трубы Мэтьюрина и Мартина были прикованы к китобойному судну, которое стояло, сильно накренившись, близко к берегу; вдоль одного из бортов были устроены подмостки.
– Кажется, это обыкновенный стáрик[15]15
Обыкновенный стáрик – морская птица из семейства чистиковых.
[Закрыть], – заявил Стивен. – Я видел его на воде.
– Как вы можете говорить такое, Мэтьюрин? – откликнулся Мартин. – Обыкновенный стáрик в этих широтах?
– Он совершенно точно из чистиковых, – продолжал Стивен, наблюдая за стремительно вспорхнувшей птицей. – И я убеждён, что это обыкновенный стáрик.
– Смотрите, смотрите, – закричал Мартин. – Он кружит над кораблём. Садится на фор-марс!
Фрегат миновал рифы и теперь плавно скользил по направлению к китобою. Уэйнрайт повернул корабль носом к ветру и крикнул: «Отдавай!». Якорь с плеском упал в воду – о, какой долгожданный звук – и «Сюприз» теперь медленно смещался по мере нарастания прилива, вытравливая якорный канат на нужную длину, чтобы оказаться на достаточной глубине в пять саженей так близко от китобоя, что птицу на мачте стало отчётливо видно; она смотрела на них с очевидным любопытством.
– Если вы поедете и отобедаете со мной, сэр, – сказал Уэйнрайт, – я смогу закончить свой рассказ. Сожалею, что не могу пригласить ваших офицеров – но моя каюта на «Дейзи» забита наиболее ценными тюками с «Трулав», так что там едва хватит места для двоих.
– С превеликим удовольствием, – ответил Джек. – Но сначала не могли бы вы попросить Пакиа сказать своим людям, что они не должны подниматься к нам на борт без его разрешения? Мистер Дэвидж, мою гичку. Капитан Пуллингс, я отправляюсь на китобой; покупать всякие диковинки запрещено, пока корабль не пополнит запасы продовольствия.
Пока спускали шлюпку, к нему с переходного мостика обратился Стивен:
– Капитан Обри, сэр, взываю к вам – та птица на китобое, на краю передней площадки – то есть марса – то есть фор-марса – это обыкновенный стáрик?
– Ну, – ответил Джек, разглядывая птицу. – Я не эксперт в таких вещах, как вам известно. Но похоже, она и впрямь выглядит староватой. Её можно есть?
– Конечно, это обыкновенный стáрик, доктор, – сказал Уэйнрайт. – Это Агнес, она принадлежит нашему хирургу. Он вырастил её из яйца. Если хотите отправиться с нами, он наверняка будет счастлив вам её показать.
– Не хочу вам сейчас докучать, сэр, – ответил Стивен. – Но у меня есть свой маленький ялик, и, если вы позволите, я бы навестил этого джентльмена попозже в течение дня.
– Ну что, сэр, немного шкварок?
– Благодарю, – ответил Джек, протягивая тарелку. – Как же я люблю жареную свинину.
– Итак, оставив «Франклин» за кормой, мы понеслись как могли быстро, чтобы догнать «Хартсиз»; но получалось не слишком хорошо, потому что тот несчастный залп капера попал по нам при сильном крене, изрядно ниже ватерлинии, так что на правом галсе вода начинала хлестать внутрь в три ручья, стоило нам поставить что-то помимо наглухо зарифленных марселей. К тому же той ночью погода сильно испортилась. Мы так и не обнаружили «Хартсиз», хотя продолжали идти на всех парусах, которые могли себе позволить, откачивая воду весь день и большую часть ночи. Нам удалось кое-как завести пластырь на самые худшие пробоины, а остальные забить изнутри, но бурное море за какие-то дней десять уничтожило все плоды нашей работы, а команда валилась с ног от усталости, поэтому мне пришлось идти на Аннамуку. Но я очень надеялся, что «Хартсиз» достигнет Сиднея.
– Так и вышло, – сказал Джек. – И после их доклада меня отправили сюда, чтобы разобраться с этим. Я проследую на Моаху со всей возможной поспешностью.
– Неужели, – воскликнул Уэйнрайт, отложив вилку и нож и глядя на капитана Обри во все глаза. – Бог мой, неужели это правда? Я необыкновенно рад за тех несчастных, что нам пришлось оставить, и за моих судовладельцев, конечно. «Трулав» – прекрасное новое судно, построенное в Уитби, с ценным грузом на борту, помимо того, что нам удалось забрать. Можно мне отправиться с вами? «Дэйзи» не может нести тяжёлые орудия, но я знаю эти моря и этих людей, я говорю на их языке, у меня в команде девятнадцать первоклассных матросов и ещё офицеры.
– Это очень любезное предложение, – ответил Джек. – Но в таких делах всё решает скорость. В нескольких градусах к северу постоянно дуют сильные пассаты, а «Сюрприз» лучше всего идёт круто к ветру. В этих широтах мы, согласно счислению, проходили за сутки больше двухсот миль, день за днём – боюсь, «Дэйзи» такое не под силу, даже если бы она была в пригодном для плавания состоянии.
– При ветре с раковины она делала семь узлов, – заметил Уэйнрайт. – Но я должен признать, что это не идёт ни в какое сравнение с вами.
– Надеюсь, поймаю его на якоре, – сказал Джек. – Кажется, вы упомянули, что моряк из их капитана посредственный?
– У меня сложилось такое впечатление, сэр. Мне говорили, что до этого он не выходил в крейсирование, и что он больше по теориям и наукам.
– Тогда, чем раньше мы его окоротим, тем лучше. Пусть у нас не будет никаких революций доброхотов, никаких гуманистов, чёртовых новых порядков и панацей. Вспомните этого ужасного Кромвеля и подлых вигов во времена несчастного короля Якова, а он, кстати, тоже был отличным моряком. Но скажите, насколько сильные у вас повреждения?
– О, сэр, – ответил Уэйнрайт, просветлев лицом. – Сомневаюсь, что для опытного плотника и его команды там работы больше, чем на день – всё не так плохо, как мы думали, и ещё надо залатать одну шлюпку, чтобы держалась на воде.
– Тогда, если вы прикажете позвать старшину моей гички, я отправлю его за мистером Бентли, он мастер по части сломанных книц и затыкания дыр от ядер.
* * *
Доктор Фальконер, хирург с «Дэйзи», пришелся Стивену и Мартину по душе. Он оставил доходную практику в Оксфорде, как только заработал себе скромное состояние на чёрный день, и отправился по морям на различных судах своего кузена ради натурфилософии. Главной его радостью были вулканы и птицы, но он старался ничего не пропускать – на севере препарировал нарвала и белого медведя, а далеко на юге морского слона. И всё же он не утратил интерес к медицине, теоретической и практической, и, пока два судна верповали по заливу, чтобы встать борт о борт для удобства плотников, в какой-то момент дискуссия перешла с орнитологии на гидрофобию: научная точка зрения на неё, известные им случаи и возможное лечение.
– Помню одного крепкого парня лет четырнадцати, который поступил в лечебницу, потому что месяц назад его укусила бешеная гончая. Смотрите, вон желтоклювый фаэтон. На следующий день после укуса он отправился к морю, и его туда окунули со всей суровостью, которая обычно практикуется при таких неприятных процедурах. На место укуса после морского купания наложили обычный липкий пластырь, и за месяц рана практически зажила за исключением небольшого участка длиной не более дюйма, а шириной примерно в одну десятую, и вполне зарубцевалась. За пять дней до поступления на лечение он начал жаловаться на давление в висках и головную боль, а через два дня у него появилась гидрофобия. К моменту госпитализации болезнь уже успела значительно развиться. Ему дали пилюлю из скрупула мускуса и двух гранов опиума, затем каждые три часа давали смесь из пятнадцати гранов мускуса, одного – сульфата ртути и пяти – опиума; в шейные позвонки втирали концентрированную ртутную мазь, а в горло две унции лауданума и пол-унции ацетата свинца. Но от этого у него начались судороги, и повторялись всякий раз, даже если ему прикрывали глаза салфеткой. Поэтому втирание заменили на пластырь с толчёной камфорой, пол-унцией опиума и шестью драхмами конфекцио дамокритис.
– И каков был результат? – спросил Стивен.
– Развитие болезни как будто приостановилось, но вечером все симптомы вернулись в ещё более тяжёлой форме. Ему дали то же лекарство в семь, а в восемь применили пять гран опиума уже без мускуса и сульфата ртути. В девять ему в плечи снова втёрли унцию ртутной мази, а в кишечник влили пол-унции лауданума и шесть унций бульона из баранины, но всё без толку. Затем ему дали ещё бóльшую дозу опиума, но эффекта от неё было так же мало, как от предыдущей, и той же ночью он умер.
– Увы, у меня тоже были очень похожие случаи, – произнёс Стивен. – За исключением одного – в Утерарде в Западном Коннахте, когда две бутылки виски, выпитые в течение дня с установленным интервалом, оказали радикальное лечебное воздействие.
– Не мне говорить о лекарствах в присутствии двух докторов медицины, – вмешался Мартин. – Но я однажды наблюдал применение примочки из половины унции хлорида аммония, десяти драхм оливкового масла, шести драхм масла амбры и десяти драхм лауданума.
Корабли упруго соприкоснулись с глухим стуком. Мартин заговорил громче, чтобы перекрыть крики моряков и смех с каноэ островитян, которыми кишело море, некоторые даже везли с собой детей, несмотря на риск быть раздавленными между судами.
– Концентрированная ртутная мазь на плечи и спину, как и у доктора Фальконера, а чтобы вызвать слюноотделение, в рот пациента вдували дым киновари...
Над их головами раздался свисток боцмана – пронзительный приказ всем срочно явиться на палубу, за которым последовал хриплый рёв: «Все наверх, все на корму, живее, живее, сони». Затем голос Пуллингса «Тишина везде!», и после паузы заговорил капитан:
– Матросы, мы должны отправиться на север, как только будут пополнены запасы воды и продовольствия. Набирать воду мы начнём немедленно, затем вечером половина каждой обеденной группы может отправиться на берег. Завтра мы закончим с водой и начнём закупать припасы, и завтрашним вечером в увольнение может пойти вторая половина. На следующий день утром докупим остатки, и с началом отлива мы должны отправиться в путь. Нельзя терять ни минуты.
