Текст книги "Кларисса Оукс (ЛП)"

Автор книги: Патрик О'Брайан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 19 страниц)

– Это было какое-то странное и внезапное поветрие, честное слово. Но скажи, Джек, неужели я так и не увижу Фиджи? Они же лежат прямо по курсу.

– Стивен, – ответил Джек. – Ты же знаешь, я не могу отдавать приказы ветру, но обещаю, что сделаю для тебя всё возможное. Не дай душе пойти ко дну – налей себе ещё одну.

К этому времени они уже пили кофе, а вслед за тем, взяв по бокалу бренди, достали свои партитуры и пюпитры, тщательно расставили светильники, настроили инструменты и лихо сыграли струнный квинтет до мажор Боккерини, а затем концерт Корелли, который знали настолько хорошо, что не нуждались в нотах.

Склянки пробили несколько раз, а они всё играли, наслаждаясь музыкой, пока после смены вахты Джек не сказал, отложив смычок:

– Это было восхитительно. Ты заметил, как я играл на двух струнах в конце?

– Конечно, заметил. Тартини не исполнил бы лучше. Но теперь, похоже, мне пора на боковую. Я буквально засыпаю.

Стивен Мэтьюрин сон ценил и вожделел его, хотя после отказа от лауданума это нередко было тщетно; Джек Обри ценил сон не более, чем воздух, которым дышит, потому что засыпал мгновенно. Не успела его койка качнуться и трёх раз, как он уже утратил связь с реальностью. Стивену качание гамака сперва показалось многообещающим; стихи, которые он твердил про себя, начали повторяться, становясь всё более бессвязными, и сознание уже едва теплилось в нём, когда из соседней каюты донесся до боли знакомый низкий и мощный бессовестный храп, прерывавшийся только в моменты достижения совсем уж дикой кульминации. Стивен засунул восковые шарики поглубже в уши, но это не помогло; и тройной слой не заглушил бы этот рокот, и в любом случае ярость плохо уживалась c приятным оцепенением. Обычно в таких случаях (довольно частых) Стивен отправлялся в свою штатную докторскую каюту, но сегодня он испытывал неприязнь к кают-компании; а так как уснуть до средней вахты теперь не представлялось возможным, он надел рубашку и бриджи и поднялся на палубу.

Ночь была тёмной; луна зашла, и, хотя между высоких облаков блестела россыпь звёзд, включая огромный Юпитер, самым ярким оказался свет из нактоуза. Тёплый ветер по-прежнему дул с раковины фрегата; даже значительно ослабевший, он по-прежнему нёс их к островам Фиджи, так что корабль следовал в этом направлении с лёгкой бортовой и килевой качкой, делая около пяти узлов. Стивен двинулся к корме ещё до того, как его глаза привыкли к темноте, и практически сразу споткнулся о бухту троса.

– Позвольте вашу руку, сэр? – послышался голос невидимого Оукса, который помог Стивену обрести равновесие, умоляя быть «осторожнее, тут этот чёртов комель-блок», и проводил к его обычному посту у гакаборта, воскликнув:

– Кларисса, я привёл тебе компанию.

– Какая радость, – ответила та. – Билли, прошу, принеси доктору стул.

Обычно Стивен приходил к гакаборту, чтобы, оперевшись на него, либо разглядывать птиц, следующих за кораблём, особенно в высоких южных широтах, либо медитировать, зачарованно уставившись на кильватерный след; крайне редко он сидел там лицом вперёд, поэтому вид огромных белеющих марселей, уходящих ввысь в ночное небо, на несколько минут полностью его поглотил.

Корабль поднимался и опускался на волнах, голоса тихо переговаривающихся матросов за срезом квартердека долетали до кормы, а особо внимательный мог даже услышать, как храпит во сне капитан Обри.

– Доктор Мэтьюрин, – заговорила Кларисса. – Надеюсь, когда я столь несдержанно высказалась о детях в понедельник, вам не показалось, что я хоть в малейшей степени намекаю на Сару и Эмили? Они очень, очень хорошие девочки, и я очень их люблю.

– Господи, нет, – ответил Стивен. – Я бы никогда не подумал, что вы можете проявить к ним неуважение. Я не особый апологет детей в целом, но дай Бог, чтобы моя собственная дочь – а у меня есть дочь, мэм – выросла такой же доброй, любящей, умной и смелой, как эти девочки.

– Уверена, что она будет именно такой, – ответила Кларисса. – Я имела в виду детей, которых не воспитали правильно. Если дети предоставлены сами себе, или их балуют родители – по небрежности или от безумной любви – они становятся грубыми неотёсанными дикарями. Шумные, эгоистичные, жестокие, холодные, ревнивые, постоянно требующие внимания, пустоголовые, вечно болтающие, а если не хватает слов – орущие, и от ежедневного крика их голоса становятся всё чудовищней; хуже компании не придумать. Но что по мне даже хуже невоспитанного ребёнка – так это жеманный ребёнок, неуклюжая тупица семи или восьми лет, которая с упоением прыгает и размахивает руками перед собой, изображая белочку или зайчика, и болтает писклявым голоском. Все дети, которых я видела в Новом Южном Уэльсе, были отвратительными дикарями.

По мере их медленного продвижения к Фиджи при спадающем ветре таких ночных разговоров было несколько, потому что Стивен чем дальше, тем больше избегал кают-компании, где как будто распространялась враждебность. Но мало какие из них были столь же острыми, как первый. Обычно миссис Оукс как могла была любезна и старалась угодить, соглашаясь с высказанной точкой зрения и всячески поддерживая её. Временами это приводило к неловким ситуациям, когда оказывалось, что она целиком и полностью разделяет мнение обеих сторон в споре по поводу относительных достоинств классической и романтической музыки, поэзии, архитектуры, живописи между Стивеном и Дэвиджем – тот, как и другие офицеры, часто к ней подходил, и иногда даже раньше доктора.

И всё же бывали моменты, когда Стивен оказывался с ней наедине, и она общалась в своей прежней манере. По какому-то поводу, который Стивен уже не помнил, он упомянул, что не любит, когда ему задают вопросы: вопрос и ответ не являются цивилизованной формой общения, сказал он.

– Полностью согласна, – воскликнула она. – Каторжники, несомненно, более чувствительны к этой теме, но я и безотносительно этого всегда считала бесконечные допросы ужасными: даже случайные знакомые ожидают, что ты будешь перед ними отчитываться.

– Это крайне невоспитанно, но происходит сплошь и рядом, и крайне трудно от этого уклониться вежливо и никого не оскорбляя. – Стивен как никто знал, о чём говорил; для него, как для агента разведки, даже самый праздный вопрос нёс в себе риск запустить смертельную цепочку подозрений – причём в любом случае, ответил он на него или нет.

– Всегда терпеть этого не могла, – сказала Кларисса после паузы, во время которой пробили шесть склянок, и по всему кораблю вахтенные доложили, что всё в порядке. – Ещё в юности я пришла к выводу, что бесцеремонные вопросы, возникающие из желания поболтать или пошлого любопытства, не заслуживают честных ответов, поэтому я говорила первое, что приходило мне в голову. Не передать, как сложно, сохраняя спокойствие, подолгу поддерживать ложь, если она вдруг приобрела какое-то значение, или потому что вы связали себя ею. Вы попадаете из одной сложной ситуации в другую, пытаясь вспомнить, что сказали раньше; это как со всех ног бежать по крыше – ужасно выматывает. Поэтому сейчас я просто говорю, что не хотела бы обсуждать какие-то темы. Что это за монотонный повторяющийся шум? Неужели откачивают воду из трюма среди ночи?

– Мой ответ может быть расценён как мятеж, но по секрету я вам скажу, что это, увы, капитан Обри.

– Боже. А можно его перевернуть? Он, должно быть, спит на спине.

– Он всегда спит на спине. Его койка устроена так, что он не может лежать как-либо иначе. Бессчётное количество раз я умолял его распорядиться, чтобы койку сделали подлиннее, пошире и поглубже, но он размеренно, как часы, отвечает, что спал в этой койке и пока был мальчиком, и когда стал мужчиной, и что ему нравится то, к чему он привык. Я безуспешно объяснял ему, что с годами он стал выше, шире и даже грузнее – ведь начал же он со временем носить сапоги и белье большего размера.

Стивен вздохнул и замолчал; это долгое дружеское молчание их как будто объединяло.

Издалека спереди послышался голос Дэвиджа – он нёс вахту.

– Эй, мистер Оукс, заскочите на фор-марс с парой матросов и проверьте талрепы с наветренной стороны.

Когда те полезли наверх, Дэвидж отвернулся на минуту, чтобы сделать запись в бортовом журнале, а затем прошёл прямо на корму.

– Вы всё ещё здесь, доктор? – воскликнул он. – Вы когда-нибудь пойдёте спать?

Это было сказано тоном, который Стивен никогда не слышал от Дэвиджа, ни пьяного, ни трезвого. Он не ответил, но миссис Оукс возмутилась:

– Как вам не стыдно, Дэвидж. Доктор, будьте добры, помогите мне спуститься. Я иду к себе в каюту.

На сходном трапе они встретились с капитаном Обри, который спешил на палубу, чтобы проверить, что не так на фор-марсе, потому что первые же рывки выбираемого талрепа вторглись в его сон; а вот оглушительная чистка палубы песчаником несколько часов спустя никак его не потревожила, он слегка похрапывал и улыбался, как будто видел во сне что-то особенно приятное.

Теперь, когда трюмные клапаны были оставлены в покое, их далёкий повелитель спал по утрам в своё удовольствие, чтобы восстановиться после бесчисленных ночных часов на палубе. Хотя он не нёс какую-то определённую вахту, про такого капитана как Джек Обри можно было сказать, что он нёс их все, особенно в ненастную погоду, всегда заранее готовый к тому, чтобы противостоять ураганам, подветренным берегам и неотмеченным на карте рифам, которые, как показывал весь его прошлый опыт, наверняка их ожидали.

Он спал, и его сон не нарушали обычные повседневные звуки, которые сопровождали настойчивое, неторопливое, спокойное и лишённое приключений продвижение корабля в направлении архипелага Тонга. Он вставал для утреннего купания, только когда солнце оказывалось заметно выше горизонта, и иногда даже пропускал первый завтрак. В эти дни он спал много, часто растянувшись после обеда на рундуке у кормовых окон или в своей койке, где проводил большую часть ночи; и ему снились сны. Многие были эротическими, некоторые в особенности, потому что Новый Южный Уэльс оставил его до крайности неудовлетворённым, а ещё он обнаружил, что Кларисса вошла не только в его сны, чему он не мог препятствовать, но и до неподобающей степени в мысли, когда он бодрствовал, и с этим можно и нужно было что-то сделать. Он был твёрдым моралистом не более, чем большинство полнокровных сангвиников его возраста и рода занятий, но тут дело было не в нравственности: оно касалось дисциплины и надлежащего управления военным кораблём. Ни один капитан не сможет сохранить свой авторитет, наставив рога подчиненному.

Джек прекрасно об этом знал; ему случалось видеть, как иное поведение пагубно сказывалось на всей команде корабля, этом сложном, тщательно сбалансированном сообществе. И как бы то ни было, он из принципиальных соображений считал жён моряков неприкосновенными, за исключением тех редких случаев, когда женщина однозначно давала понять, что не хочет считаться таковой; но миссис Оукс определённо никогда не делала ничего подобного. От этого она становилась неприкосновенной вдвойне, так что даже думать о ней в плотском смысле было нельзя, и всё же снова и снова ему на ум приходили распутные образы, слова и жесты, не говоря уже о гораздо более непристойных снах.

Поэтому он старался избегать квартердека, когда она сидела там у гакаборта, иногда неумело плетя кружево, но по большей части разговаривая с офицерами, которые заходили на корму спросить, как у неё дела. Так что он пропустил развитие некоторых событий, а именно начало сближения миссис Оукс с Пуллингсом и Уэстом. Оба они были изрядно обезображены – у Пуллингса огромный шрам через всё лицо от сабельного удара, а у Уэста не было носа – он отморозил его к югу от мыса Горн. Они были очень робки, когда дело касалось женщин, и на протяжении сотен миль произносили только «Добрый день, мэм» и «Тепло сегодня, правда?», и то когда не могли этого избежать; но её открытое, искреннее дружелюбие и скромность воодушевили их, так что со временем они начали присоединяться к доктору Мэтьюрину, который теперь часто сидел с ней, высматривая желтоклювого альбатроса (по сообщениям, он должен был быть в этих широтах), потому что завершил свою утомительную расшифровку, а в лазарете наступило затишье, обычное для хорошей погоды со спокойным морем, благо все обычные источники инфекций остались далеко позади.

Само собой разумеется, что Джек также пропустил и разговор Стивена с Дэвиджем на следующий день после того, как тот отправил Оукса на фор-марс. В то утро Стивен завтракал не в капитанской каюте, и Киллик удовлетворённо кивнул, услышав, что еду нужно подать в кают-компанию. Оба рулевых и их старшина слышали каждое слово, так что об этом сразу стало известно всем на корабле.

Уэст всё ещё спал после средней вахты, но все остальные офицеры были на месте, когда Стивен вошёл и произнёс: «Доброе утро, джентльмены».

– Доброе утро, доктор, – ответили они.

Стивен налил себе чашку того, что в кают-компании считалось кофе, и продолжил:

– Мистер Дэвидж, как так вышло, что вы заговорили со мной вчера ночью настолько дерзко, что спросили, пойду ли я наконец спать?

– Ну, сэр, – сказал Дэавидж, покраснев. – Прошу прощения, вы, должно быть, неправильно поняли. Я просто пошутил, для оживления. Но вижу, что неудачно. Сожалею. Я готов дать вам любое удовлетворение по вашему выбору, когда мы окажемся на берегу.

– Не стоит, не стоит. Я просто хочу удостовериться, что, когда вы в следующий раз увидите, как мы с миссис Оукс беседуем на корме, то позволите мне закончить фразу. Вдруг я вот-вот скажу что-нибудь остроумное.

Задолго до того, как корабль оказался в точке измерения высоты полуденного солнца, почти вся команда знала, что доктор жёстко отчитал мистера Дэвиджа за грубые речи во время первой вахты прошлой ночью; протащил его туда-обратно по кают-компании, избивая своей тростью с золотым набалдашником, так что тот плакал кровавыми слезами. В тот момент Джеку было прекрасно известно, что вскоре его дорогой «Сюрприз» пересечёт тропик Козерога, но он понятия не имел, как безжалостно его хирург обошелся со вторым лейтенантом.

Он также не знал, что Мартин учит миссис Оукс играть на альте. Пока несколько дней спустя, когда они со Стивеном готовились продираться сквозь дуэт Клементи – одну из многих партитур, которые следовали за ними через полмира с завидным постоянством – до кормы не долетел пронзительный звук, более нестройный, чем обычно.

– Боже, – воскликнул Джек. – Я не раз слышал, как бедняга Мартин выдает зловещий скрежет, но никогда на всех четырёх струнах одновременно.

– Думаю, это была миссис Оукс, – сказал Стивен. – Он уже некоторое время учит её играть на своём инструменте.

– Я и не знал. Почему ты мне не сказал?

– Ты же не спрашивал.

– Она способная?

– Ни в коей мере, – ответил Стивен. – Бога ради, нет, повторяю, нет, и не пытайся спрятать мою канифоль себе в карман бриджей.

Во время этого своеобразного уединения капитан Обри с помощью Адамса, который числился его клерком, но по сути также являлся казначеем фрегата и был очень умелым секретарем, погрузился в бумажную работу и неплохо продвинулся по пугающему лабиринту юридических документов. Он также тратил больше времени, чем обычно, на письма Софи; во вторник начал очередной лист, четвёртый по счёту, с подробного описания плана расширения зелёных насаждений Эшгроу-коттеджа от южного края Фонтхилл Лейн вниз к реке – сначала строевым лесом, затем рощей каштанов, которые так хорошо подходят для бочарных клёпок, и ольхой в самом низу, однако оставляя везде место для рыбалки. Он давно придумал этот проект и долго его вынашивал, но только сейчас обрёл досуг и спокойствие духа, чтобы им заняться; он всё точно себе представлял, пространно описывая достоинства ясеней, буковых деревьев и скальных дубов, которые будут радовать их праправнуков, и даже рисуя в подробностях эти деревья в расцвете сил. Затем наступила пауза, во время которой он сидел, покусывая перо – эта привычка осталась у него с детства, он считал, что вкус чернил помогает сочинять; и, как это часто случалось в прошлом, изжёванный кончик размочалился и пришёл в негодность, так что ему пришлось очинить перо, очень осторожно обстругав его с боков бритвой, которую он держал именно для этой цели, и обрезать кончик щипчиками.

Изобразив пером изящный росчерк, он продолжил: «Наша неожиданная свадьба оказалась к лучшему. Оукс стал относиться к своим обязанностям серьёзнее и внимательнее прежнего, поэтому я назначил его помощником штурмана, что при следующем назначении послужит ему преимуществом. А миссис Оукс все обожают, и матросы, и офицеры. Юный Рид ей беззаветно предан – так приятно видеть, как она добра к нему и девочкам, а Стивен и другие офицеры так часто сидят с ней на квартердеке, как будто это настоящий салон. По многим причинам, например, из-за измерений для Гумбольдта и бумаг по поместью, я редко там бываю, кроме случаев, когда это необходимо для управления кораблём, поэтому слабо представляю, о чём они там говорят. Но как бы то ни было, Том болтает без умолку и смеётся так, что ты бы удивилась, зная, как он робок в компании. На текущий момент я не в курсе подробностей, как это часто бывает с капитанами, но всё же заметил, что она пользуется большим успехом, поэтому я задаюсь вопросом, почему кают-компания до сих пор не организовала пир в честь новобрачной. Хотя я уверен, что они намеревались сделать всё на высшем уровне, с размахом, принеся в жертву все свои запасы скота, но их овцы передохли, на кур напала хандра, а так как мы не смогли зайти на Фиджи за свининой, потому что встречные ветра вынудили нас спуститься к Тонга, она может стать матерью, так и не сев за праздничный стол – разве что им придётся довольствоваться обычным морским пирогом с собачьей тушей[6]6
  Сленговое название гороховой каши.


[Закрыть] и варёным младенцем[7]7
  Жирный пудинг с изюмом.


[Закрыть] на десерт. Тем не менее она не обиделась, сидит там, плетёт кружево, слушает их истории, и её присутствие улучшает настроение на корабле. И это касается не только квартердека: когда матросы собираются вечером танцевать на баке, им прекрасно известно об её присутствии, поэтому они выше подпрыгивают и поют душевней. Определённо она улучшает настроение на корабле. Главное, чтобы не слишком сильно. По секрету только тебе я скажу, что немного опасаюсь за Стивена, который бывает там очень часто. Не то чтобы она была прямо писаной красавицей – не из тех, ради которых сжигают Трою. Тем не менее, она вполне привлекательна: светлые волосы, серые глаза, хотя на лицо довольно бледна, и фигура худая; ничего особенно выдающегося, но держится она с достоинством. С другой стороны, она жизнерадостная, искренняя и благовоспитанная – не жеманничает, не стремится привлечь к себе внимание – приятная собеседница, которая внесла серьёзные изменения в обычную наскучившую рутину кают-компании. Но, конечно, женщина – всегда женщина, если ты понимаешь, о чём я, а в данном случае она одна на сотни миль. Я прямо слышу, как ты говоришь: «О, Стивен вне опасности. Стивен такой благородный и рассудительный, что он вне опасности». Ты права: не знаю никого более здравомыслящего, сдержанного, чем он; маловероятно, чтобы он поставил себя в глупое положение; но чувства могут настигнуть мужчину до того, как он их осознает, даже самые мудрые могут сбиться с пути. Он сам говорил мне, что даже святой Августин был не в себе, когда речь шла о молодых женщинах, и мне будет очень жаль, если с ним такое случится».

Внутренние часы подсказали Джеку, что через несколько минут он услышит вторые склянки первой собачьей вахты. И действительно, не успел он закрыть ящик стола, как плотник мистер Бентли и его помощники уже дышали под дверью, ожидая возможности ворваться внутрь со своими киянками и снять все переборки и двери, нарушив уединение и уничтожив всякое отличие капитанской каюты от остального опердека – знаменитая «подготовка корабля к бою», которую проводили на «Сюрпризе» почти каждый день пребывания в море с тех пор, как Обри получил удовольствие им командовать. В спину плотникам дышали Киллик, его помощник и Падин, в разы превосходивший их по силе, готовые увязать всё движимое имущество и отправить его вниз; а за ними, на расстоянии, которое едва ли можно было назвать приличным, мялись расчёты четырёх двенадцатифунтовок, наступавшие друг другу на ноги в нетерпеливом стремлении добраться до своих орудий.

Джек надел мундир, быстро прошёл сквозь них и поднялся по трапу. Там с наветренной стороны или, во всяком случае, справа от коечной сетки стоял Пуллингс, несший вахту, и рядом с ним барабанщик. Старшина-рулевой, согласно ритуалу Королевского флота, скомандовал воображаемому морскому пехотинцу: «Перевернуть часы и отбить склянки», сам выполнил первую часть приказа и поспешил к судовому колоколу.

На втором ударе Джек сказал: «Капитан Пуллингс, бейте тревогу».

Это были обычные, много раз повторявшиеся ранее команды, после которых как обычно загремел барабан, послышался приглушённый торопливый топот босых ног, бегущих на свои боевые посты, затем капитану традиционно доложили «Все в сборе, с вашего позволения, сэр!», и вот уже Джек стоял, созерцая молчаливых, сосредоточенных людей на палубе – орудийные расчёты сгруппированы в неизменном порядке вокруг своих пушек, дымятся фитили, вся боевая машина готова к немедленным действиям.

Это было что-то невероятное. Вся громада парусов, от нижних до трюмселей, висела тряпками, с обвисшим пузом; дым фитилей поднимался вертикально вверх, а по левому и по правому борту на мили вокруг простиралась зеркальная водная гладь, которой садящееся солнце придавало необычный пурпурный оттенок. И нигде, ни в безоблачном небе, ни на атласной поверхности огромного океана не было никакого движения, ни живого, ни мёртвого.

И в этой тишине было слышно только, как доктор Мэтьюрин сурово говорит какому-то очень тугоухому матросу, страдающему расстройством пищеварения, что причина его недомогания – «угрызения совести провинившегося желудка», что ему нужно прожевывать каждый кусок еды не менее сорока раз и «отказаться от этого ужасного грога».

– Что ж, капитан Пуллингс, – наконец произнёс Джек. – Так как завтра будет праздничный салют, мы просто подвигаем пушки туда-сюда полдюжины раз. Затем уберём трюмсели и бом-брамсели и посвятим остаток дня чествованию короля.

Бедняга король очень любил юного Моцарта, сидел рядом с ним за фортепьяно и переворачивал страницы нот. Ему, наверное, понравились бы пьесы, которые они играли тем вечером, все настолько моцартовские, насколько их могла сделать таковыми любовь к этому великому человеку. И хотя канонических дуэтов для скрипки и виолончели у них не было, дерзкий ум мог переложить дуэты для скрипки и альта, как и множество других композиций, где скрипка задает тон, а виолончель ей как бы аккомпанирует. Но в разы бóльшая смелость нужна, чтобы покуситься на оперы, согласованно играя разные пассажи и затем по очереди импровизируя. Вероятно, их игра не всем нравилась – и определённо злила Киллика – но им самим доставляла огромное удовольствие; поэтому, когда они отложили смычки после своей версии «Песенки ветра», Джек сказал:

– Не знаю ничего другого столь же прекрасного и трогательного. Я слышал, как её исполняла Ла Сальтерелло со своей младшей сестрой, когда был помощником штурмана, как раз перед тем, как меня произвели в лейтенанты; Сэм Роджерс – пьяница и развратник, каких поискать, упокой Господи его душу – сидел рядом со мной в онемевшем зале, и было слышно, как слезы капают ему на колено. Боже, Стивен, радость нагоняет на меня сон. А тебе от радости не хочется спать?

– Нет. И я считаю, что ты слишком много спишь последнее время, конечно, после всех этих нудных бесконечных мучительных и беспокойных недель или даже, прости Господи, месяцев в этой гнусной каторжной колонии тебе необходимо было как следует восстановиться; но прими во внимание, что сон и ожирение идут рука об руку, как добро и зло. Вспомни об осенних сонях или ежах, впадающих в спячку – мне будет жаль, если ты ещё наберешь вес. Возможно, тебе стоит ограничиться одной тарелкой поджаренного сыра перед отходом ко сну. Судя по запаху, его уже несут.

– Когда-нибудь в другой раз обязательно, – ответил Джек. – Но сегодня канун ночи Гая Фокса, поэтому из уважения к приличиям надо праздновать по полной. Любое другое граничит с изменой и отдаёт непроходимым папизмом. О Боже, Стивен, меня опять увалило под ветер. Прости.

Необыкновенное спокойствие моря и, как следствие, неподвижность койки создали у спящего капитана полное ощущение, что он находится дома; иллюзия была настолько сильной, а сон таким глубоким, что всё его тело размякло и расслабилось так, что даже двойное надраивание палубы с последующей сушкой (в честь праздника) не достучались до его сознания. Рид тоже с трудом его добудился, когда прискакал в шесть склянок с докладом, что корабль получил пробоину.

– Вахта капитана Пуллингса, сэр, в борту пробоина ниже ватерлинии чуть в корму от орудия, называемого «Умышленное убийство». Он подумал, вы захотите знать.

– У нас течь?

– Не совсем. Это меч-рыба, и её меч закупорил дыру.

– Когда закончите шутить свои шуточки, мистер Рид, пойдите и сообщите доктору. Полагаю, рыбу не вытащили?

– Пока нет, сэр. Неуклюжий Дэвис бросил в неё гарпун так сильно, что он прошёл насквозь через её голову. Теперь пытаются завести булинь вокруг хвоста.

Неуклюжий Дэвис числился матросом первого класса, потому что следовал за капитаном Обри с корабля на корабль, что бы Джек ни делал, а на «Сюрпризе» не было ни салаг, ни моряков второго класса – но он не обладал никакими морскими навыками, кроме способности швырнуть гарпун с ужасающей силой, которая до сих пор не пригодилась ему ни в одном плавании за последние десять или двенадцать лет. К тому времени как Джек поднялся на палубу, меч-рыба, не спешившая покориться смерти, наконец перестала биться. Булинь завели, и группа ютовых под единоличным руководством Дэвиса, который не допускал ничьего вмешательства, даже со стороны офицеров, осторожно поднимала рыбу из воды; та блестела в лучах утреннего солнца, её серый спинной плавник повис.

– Кто-то из histiophori, – заметил Стивен, стоявший в одной ночной рубашке. – Вероятно, pulchellus.

– А есть его можно? – спросил Пуллингс.

– Конечно, можно. Он гораздо вкуснее вашего обычного тунца.

– Тогда мы можем наконец закатить пир, – сказал Пуллингс. – Последние две недели меня с каждым днём все сильнее мучает стыд, даже в глаза ей совестно смотреть – она же новобрачная, и всё такое. Доброе утро, сэр! – крикнул он, увидев Джека возле уступа на фальшборте. – Мы тут рыбу поймали, как видите.

– Я её поймал, сэр, – крикнул Дэвис, крупный, сильный, смуглолицый мужчина, обычно замкнутый, мрачный и погружённый в раздумья, но сейчас преображённый радостью. – Я поймал её. Осторожней там, чёртовы салаги. Я вбил гарпун прямо в её чёртову башку, ха-ха-ха!

– Отличная работа, Дэвис. Первоклассная, честное слово. Она, должно быть, весит фунтов пятьсот.

– Забирайте её хвост и брюхо, сэр. Вы ими наедитесь до отвала.