Текст книги "Кларисса Оукс (ЛП)"
Автор книги: Патрик О'Брайан
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 19 страниц)
Позор, что такой скромной и воспитанной женщине так докучают и вынуждают её трапезничать в удручающем уединении мичманской берлоги; я уверен, что она не поощряла никого из них, даже в самой невинной манере, как это бывает на кораблях, никогда не говорила ничего вроде: «Вы не могли бы застегнуть мне эту пуговицу, у меня руки-крюки» или «Надеюсь, вам не кажется, что у меня шея слишком открыта». Нет. На том постыдном обеде в её честь в кают-компании, когда половина хозяев были немы, как рыбы, она очень смело поддерживала разговор. А мне смелость в женщинах нравится. Кстати, я совершенно ошибался насчёт Стивена, когда опасался, что он чересчур увлечён: вчера они вместе отправились на прогулку по острову и вернулись оба необыкновенно довольные и восторженные, с какими-то диковинными цветами и сумкой, полной Стивеновых птиц и жуков. Я думал пригласить её завтра с супругом на обед, отметить отплытие, но теперь уже не уверен. Я был настолько взбешён тем, какой опасности подвергся корабль из-за дурного обращения сегодня утром, что у меня нет особого желания развлекаться; да и сам Оукс, хоть и неплохой моряк, в остальном на диво скучен. Посоветуюсь со Стивеном: он сейчас как раз осматривает её в своей каюте.»
Накануне вечером Джек со Стивеном всласть помузицировали – доктор сидел, из-за крена упираясь ногами в специально приспособленную для этого прижимную шину от люка, а Джек играл на скрипке стоя; несмотря на это, когда капитан проснулся в начале утренней вахты в воскресенье, чувство унижения из-за позора его корабля было по-прежнему сильным, и он отчётливо помнил молчаливое удивление на лице Уэйнрайта, и как тот деликатно отвёл глаза, когда они поднялись на палубу. Где-то в подсознании у него сохранилось воспоминание о том, что ветер стихал всю среднюю вахту, поэтому он не был удивлён, обнаружив корабль под обвисшими, мокрыми от росы парусами, скользящим по серому морю с едва заметной рябью на сильной зыби, идущей с юга.
– Доброе утро, мистер Дэвидж, – произнёс он, беря курсовую доску. – Доброе утро, мистер Оукс.
– Доброе утро, сэр, – ответил Дэвидж.
– Доброе утро, сэр, – повторил Оукс.
Хотя на западе ещё виднелись звёзды и их отблески, на востоке небо достаточно посветлело, чтобы можно было разглядеть доску; а по состоянию неба по правому борту Джек понял, что затишье долго не продлится.
– Акул видели? – поинтересовался он. Дэвидж окликнул дозорного: нет, никаких акул совсем не видать, сэр.
– Я гляну под кормовым подзором, сэр, – сказал Оукс. – Иногда у нас там попутчики.
Минутой спустя он сообщил:
– Всё чисто, сэр.
– Спасибочки, мистер Оукс, – ответил Джек. Он прошёл к ограждению переходного мостика, повесил рубаху и штаны на леер, набрал полную грудь воздуха и нырнул поглубже.
Он слышал шипение пузырьков позади, вес тела как будто изменился, вода была достаточно прохладной и чудесно освежала. Он энергично проплыл с полмили и развернулся, рассматривая корабль, его дифферент, его совершенные обводы, то, как он поднимается и опускается, иногда совсем исчезая из виду за вздымающимися волнами зыби. Солнце поднялось уже достаточно, чтобы всё небо посветлело, окрасившись в нежно-голубой цвет, и Джек чувствовал тепло лучей на затылке. Но остаток мрачных мыслей всё равно сохранялся, и он не мог радоваться всем своим существом. Неодолимая ярость, однако, полностью рассеялась, когда, находясь в двадцати ярдах от фрегата, он заметил миссис Оукс, облокотившуюся на поручни квартердека, у самой кормы.
– Святые небеса, – вскричал он про себя. – Она же может увидеть меня голым. – Немедленно нырнув, он поплыл изо всех сил, чтобы продвинуться как можно дальше на одном глотке воздуха.
Ему не стоило переживать и задерживать дыхание до почти болезненного предела, потому что с одной стороны Оукс спешил к жене, чтобы прикрыть ей глаза, а с другой – Киллик с полотенцем, чтобы прикрыть самого Джека.
Киллик, который заметил приближение капитана издалека, с удивительной точностью подгадал время его первого завтрака – как служитель, которому приходится жить в одной клетке со свирепым могучим львом, должен успеть подготовить куски конины к тому моменту, когда в зверинце прозвучит первый удар колокола.
В кои-то веки Стивен присоединился к этому самому первому завтраку. Он был так поглощён шифрованием, что не успел изучить даже десятую часть образцов растений, а птицам и их паразитам вообще не смог уделить сколько-нибудь пристального внимания. Мысль об этом заставила его вылезти из постели при первых признаках рассвета, потому что он буквально дрожал или даже бурлил от возбуждения, знакомого ему с самого раннего возраста, когда он семилетним впервые увидел дабецию, а на следующий год лощину, заросшую рыжиком посевным, и всего лишь пару недель спустя – пиренейскую выхухоль, редкую и злонравную родственницу землеройки.
– Я тут только что чуть не продемонстрировал миссис Оукс ужасное зрелище, – сказал Джек, когда оба в молчании выпили по две чашки кофе. – Я уже плыл обратно и находился на расстоянии пистолетного выстрела, когда заметил её у поручней. Если бы она посмотрела в мою сторону, увидела бы голого мужчину.
– Да, это действительно было бы неподобающе, – ответил Стивен. – Передай, пожалуйста, кусок плода хлебного дерева. – Он припомнил более ранний случай, когда миссис Оукс действительно лицезрела голого мужчину через портик в каюте, где он её осматривал, оставаясь совершенно невозмутимой. Тогда Джек стоял в лодке, раздавая указания по подъему каната, перерезанного острыми кораллами, и собирался нырнуть сам; Кларисса рассматривала его с некоторым интересом.
– Капитан Обри очень видный мужчина даже по меркам Ирландии, не так ли? – спросила она. – Но как же он чудовищно изранен, правда?
– Едва ли я смогу сосчитать все его раны, которые мне пришлось зашить и перевязать, или мушкетные и пистолетные пули, которые я извлек, – сказал Стивен. – Но, как вы, должно быть, видите, мэм, они все почётные и находятся спереди, кроме тех, что сзади.
Это было задолго до их прогулки по Аннамуке. На самом деле, это был первый раз, когда он заметил нечто странное в её отношении к мужчинам, почти болезненно ненормальное, что привело его в замешательство, поскольку ни выражение лица, ни повседневное поведение не выдавали никаких нарушений в её жизни. Он всё ещё думал о ней, когда Джек сказал:
– Кстати о миссис Оукс: давно не слышал, как она исторгает вопли из альта Мартина, да и игру его самого, если на то пошло.
– Кажется, я понимаю его слова о неподходящем устройстве шеи или, возможно, головы. Как, по-твоему, вышло, что так мало людей играют на альте? На сотни тех, кто пытается освоить скрипку, едва ли находится один, который пробует альт. И это при том, что альт звучит – или может звучать – весьма приятно.
– Не могу тебе с уверенностью сказать. Возможно, альт не так легко достать. Возможно, им сложнее овладеть: подумай, как редки действительно первоклассные музыканты, сравнимые со скрипачами вроде Крамера или Крейцера, скажем, в моцартовском… Войдите. Том, заходи и садись, – воскликнул он, наливая ему чашку кофе.
– Благодарю, сэр. Я зашёл только потому, что в прошлый раз забыл спросить, хотите ли вы сегодня оснастить церковь.
– Да, – ответил Джек, и его лицо опять помрачнело. – Церковь, как ничто иное, вносит в жизнь понимание порядка. Но только покаянные псалмы и Свод законов.
Церковь в полном смысле слова, с тентом над квартердеком; но до церкви прошла церемония смотра отрядов, официальная проверка всех матросов, выстроенных в ряды вместе с отрядными офицерами, и их боевых постов. По мнению Джека, это была одна из лучших возможностей для капитана прочувствовать настроение команды. Проходя мимо строя, он мог посмотреть в глаза каждому матросу, старшине или унтер-офицеру на борту; и он будет полным тупицей, если по выражению или отсутствию такового на их чисто вымытых и свежевыбритых лицах не получит хоть какого-то представления об общем состоянии духа на корабле.
Это работало в обе стороны: сюрпризовцы тоже пытались угадать, что на уме у капитана. Продвигаясь вперёд в сопровождении Пуллингса и каждого из отрядных офицеров поочередно, он оставлял после себя уныние и тревогу. Несмотря на купание, завтрак и даже отличный устойчивый ветер, сердце его по-прежнему полнилось гневом и негодованием. Работы на корабле производились небрежно, что выставило его в дурном свете – все эти ругательства, крики и шум, не достойные ни моряков, ни офицеров, при выполнении простейшей процедуры, с которой прежняя команда «Сюрприза» управилась бы без малейшей суеты, достаточно было приказа «Сняться с якоря» – то есть так, как положено на военном корабле, а не на безалаберном капере. Это было поругание святынь, и, проходя вдоль строя, капитан буквально исходил недовольством. Улыбнулся он только однажды, когда подошёл к отряду главного канонира, где при мистере Смите находился Рид, впервые официально появившийся на палубе после несчастного случая.
– Рад вас снова видеть, мистер Рид, – сказал Джек. – Вы ведь здесь с позволения доктора?
– О, так точно, сэр; он считает, что я вполне годен к исполнению... – начал было Рид, но тут его начавший уже ломаться голос сорвался и превратился в глухое карканье: – ...несложных обязанностей.
– Очень хорошо. Но всё равно вам надо беречь себя. У нас не так много моряков на борту.
Далее он проследовал к Оуксу и фор-марсовым, отряду, который был всегда самым весёлым на корабле, но сейчас выглядел самым обеспокоенным. Это отчасти объяснялось чувством вины, а проявлялось в том числе преувеличенным вниманием к чистоте и красоте воскресных нарядов в попытках смягчить гнев; но было нечто ещё, что капитан не мог уловить. Он прошёл мимо с суровым лицом, не услышав ни одного тихого замечания, которыми обычно сопровождались построения. Затем к баковым и далее к Джемми-птичнику и его подопечным. «Как же они быстро растут», – подумал он. «Наверное, Фанни и Шарлотта уже такие же длинноногие». И хотя он приветливо посмотрел на девочек и спросил у них, как дела, они глазели на него более обеспокоенно, чем обычно. В их теперь уже далёком детстве в Меланезии официальные сборища иногда заканчивались человеческими жертвоприношениями – достаточное основание для тревоги, но помимо этого они гораздо лучше капитана чувствовали настроение матросов; так что их страх достиг невиданных высот, и они дрожали, отвечая ему.
Стивен и Мартин сидели в пустом лазарете, стараясь не помять выходную одежду, и слушали, как Падин гремит хирургическими инструментами, заканчивая полировать их и раскладывать в надлежащем порядке. Нарушив молчание, Мартин тихо произнёс:
– Я должен полнее объяснить вам своё вчерашнее поведение. Я не пошёл с вами и миссис Оукс потому, что уже некоторое время испытываю – как бы это сказать? – влечение, растущее влечение к ней, потакать которому было бы преступно. Я понял, что должен избегать её общества даже ценой неискренности и невежливости, о которых я, уверяю вас, Мэтьюрин, очень сожалею.
– Вы ничуть меня не обидели, мой дорогой Мартин, – сказал Стивен, пожимая ему руку. – Конечно, лучше сбежать, чем сгореть; а если оставить в стороне мораль, то с чисто научной точки зрения мы зато сумели охватить существенно бóльшую территорию.
– Потому-то я и сломал свой альт, – продолжил было Мартин свою мысль, а затем, осознав слова Стивена, хлопнул себя по карману и воскликнул:
– Точно! На обратном пути мы с доктором Фальконером присели между старых, трухлявых деревьев, поваленных каким-то давним ураганом – полагаю, вы не оказывались в подобном месте – и там я обнаружил огромное разнообразие жуков. Вот, – он вытащил из кармана плоскую коробочку. – Я собрал несколько и прошу вас их принять.
Стивен открыл коробочку и наклонился к свету.
– Какая славная добыча! – воскликнул он. – Дровосеки все до единого; нет, этот скорее из пестряков – какие цвета! Сэр Джозеф остолбенеет, а я вам бесконечно благодарен. Вижу, они все дохлые?
– Да, я не мог вынести их постоянных безнадёжных попыток выбраться, этот скребущий звук. Так что умертвил их винным спиртом.
Падин высунул голову из люка как кролик из норы и тут же втянул её обратно. «Дорогой господин, «сам» над нами», – нервно прошептал он, естественно на ирландском.
– Наверное, мне следует предупредить вас, что капитан намеревается пригласить вас пообедать с ним, Пуллингсом, четой Оуксов и мной.
– О, благодарю, – ответил Мартин с вымученной улыбкой. – Теперь, когда я заранее предупреждён, я смогу сохранять самообладание в течение обеда.
И всё же, когда Джек, исполнив ритуал осмотра лазарета, обратился к нему: «Мистер Мартин, я надеюсь, мы будем иметь удовольствие видеть вас сегодня на нашем обеде?» – Мартин ответил:
– Увы, сэр. Прошу меня извинить. Я крайне неважно себя чувствую, и даже вынужден воздержаться от церковной службы, но позвольте сказать, что я высоко ценю вашу доброту. Мне и впрямь очень нехорошо, только в таком на редкость нездоровом состоянии человек может отказаться от приглашения своего патрона и командира.
Отказываться от приглашения капитана на флоте было категорически не принято – это приравнивалось к декларации враждебных намерений, что граничило с мятежом, если не с государственной изменой; но Джек, который не считал ни Стивена, ни Мартина полноценными моряками, отреагировал совершенно спокойно, предположив, что тот съел что-то не то на Аннамуке, и посоветовал прилечь.
– Подушка – лучшее лекарство для мужчины; хотя мне и не следует говорить такое в обществе медиков. – Затем попросил посоветовать псалмов помрачнее и продолжил свой обход.
Когда они с Пуллингсом приближались к канатному ящику, дорогу им перебежала крыса, и Джек воскликнул:
– Будь я проклят! Это же здесь мы нашли миссис Оукс, переодетую мальчишкой. На самом деле, если задуматься, не такое уж далёкое событие ни в смысле времени, ни в смысле пройденного расстояния, а она уже кажется такой же частью корабля, как носовая фигура.
Пуллингс, который в равной степени почитал и ненавидел эту фигуру, что-то пробормотал в знак согласия, а Джек после паузы продолжил:
– Как ты думаешь, где она тогда раздобыла штаны? Оуксу они были явно малы.
– Они принадлежали несчастному Миллеру, сэр, – ответил Пуллингс, подразумевая мичмана, погибшего в их последнем бою. – На распродаже вещей у грот-мачты Рид купил его форму в надежде, что дорастёт до штанов ко времени, когда мы окажемся в Новом Южном Уэльсе. Однако не дорос, ну и, думаю, уступил их – но это я только предполагаю, сэр. Как было на самом деле, я не знаю, – добавил он, не желая показаться доносчиком.
– Вполне вероятно, – согласился Джек, вспоминая юного Миллера. – Они схожего размера.
Больше он ничего не сказал до того, как они вышли опять на свет дня, такой яркий, что пришлось прищуриться, но это заодно ясно показало команде, что внизу не произошло ничего, могущего изменить настроение шкипера, и что истинный ад близок.
Широкое открытое румяное лицо Джека Обри с голубыми глазами никакая мимика не делала злобным или некрасивым, но обида за корабль и затаённая ненависть к тем, кто так с ним поступил, придали ему выражение львиной ярости, производившее на удивление устрашающий эффект. Не изменилось оно и во время богослужения, строгого ритуала, на сей раз не смягчённого присутствием преподобного Натаниэля Мартина; тот хоть и не был силен в проповедях, всё же добавлял человечности, которой так не хватало сегодня. После обычных молитв, прочитанных решительно и сурово, и покаянного псалма команда услышала, как капитан, ещё немного возвысив свой и без того громкий голос, начал зачитывать наводящий ужас Свод законов военного времени – ещё более неумолимым тоном. Он сильнее обычного сделал упор на словах: «Если какой-либо офицер, матрос, морской пехотинец или иной служащий во флоте осмелится на ссору с вышестоящими офицерами, будучи при исполнении обязанностей, или не подчинится любому правомерному приказу кого-либо из вышестоящих офицеров – каждый такой человек, будучи признан виновным... будет казнён». «Если кто-либо во флоте устроит ссору или драку с кем-либо из сослуживцев, или попытается вызвать какую-либо ссору или беспорядки с помощью недостойных или оскорбительных речей или жестов, он, после признания его виновным, должен понести наказание, соответствующее его преступлению.» И затем: «Никто из лиц, состоящих на службе во флоте или имеющих к ней отношение не должен... нерадиво исполнять возложенные на него обязанности или оставлять свой боевой пост под страхом смерти…»
Из-за присутствия миссис Оукс и девочек он пропустил статью двадцать девятую, каравшую повешением за содомию, и сразу грозно зачитал тридцать шестую: «За все остальные преступления, не являющиеся уголовными… которые не перечислены в данном Своде, или для которых в данном Своде наказание не определено, должны последовать наказания в соответствии с законами и традициями, принятыми в подобных случаях в море», и после этого пристально посмотрел на собравшихся, так что те вспомнили о самых жестоких морских обычаях, вроде протаскивания под килем; из-за этого Эмили, которая была трусливее Сары и заметила, как изменилось лицо Джемми-птичника, опять начала хныкать.
Закончив чтение и проведя полуденные измерения, капитан отпустил матросов на обед – с тем аппетитом, который они смогли вызвать при помощи грога, и начал, как часто в последнее время, отмерять милю за милей вдоль наветренного борта квартердека.
Пробили «Сердцевину дуба», подавая сигнал к обеду в кают-компании, число участников которого уменьшилось: Мартин скрывался в своей каюте с парой припрятанных сухарей. Капитан в элегантном белом жилете ходил туда-сюда, суровый, как судья, выносящий смертный приговор. Ничто не предвещало весёлого собрания.
И всё же у Джека было превосходное представление о гостеприимстве: когда он только поступил на службу, то оказался под началом племянника любезного адмирала Боскауэна, а этот офицер придерживался традиции своего дяди, известной всему флоту – традиции, которая соответствовала природным душевным наклонностям капитана Обри. Поэтому, когда Киллик явился, чтобы сообщить, что доктор снаряжён и напудрен, парадный мундир его чести висит на спинке стула, а гости уже на одном якоре, он мгновенно просветлел и поспешил вниз по сходному трапу в каюту, которая формально считалась его спальней, но сейчас из-за малочисленности обедающих была превращена в столовую, где среди орхидей сверкало серебро – Килликова радость, а на стуле во главе стола висел мундир. Джек обрядился в великолепие золотого шитья и эполет, быстро оглядел стол и каюту, а затем прошёл в салон, где стояли наготове для гостей его скудные запасы джина, настоек и мадеры.
Гости прибыли все вместе, небольшие препирательства об очерёдности были слышны с галфдека; но война закончилась не начавшись, и в капитанскую каюту они зашли в соответствии с установленным порядком. Миссис Оукс, Багряная Жена[22]22
См. Апокалипсис, 17:3-4.
[Закрыть], как сифиане и некоторые другие её называли, вошла первой, одетая в своё бывшее свадебное платье, теперь немного переделанное; она присела перед капитаном Обри в изящнейшем реверансе с идеально прямой спиной, точно подгадав под качку, и отошла в сторону, чтобы пропустить Тома Пуллингса, почти такого же блистательного, как сам капитан; затем появился Стивен – как простому хирургу, то есть уоррент-офицеру, галуны на синем мундире ему не полагались, но разрешались вышитые петлицы на воротнике; самым последним был Оукс, у него никаких знаков отличия не было, и единственным украшением служили отполированные до ярчайшего блеска пуговицы.
Однако он был веселее всех в компании, улыбался и посмеивался про себя; очевидно, что он перед встречей подкрепился грогом, и когда Джек спросил Клариссу, что ей принести выпить, она ответила, что будет рада разделить с супругом его бокал мадеры, в такой свойственной всем жёнам манере, что женатые мужчины, включая Киллика с помощником, в душе улыбнулись. Но, когда по звону склянок они проследовали к столу, Клариссу посадили справа от Джека, с другой стороны от неё сел Стивен, а напротив – Пуллингс; Оукс оказался слева от Пуллингса, так что от жены его отделяло всё пространство стола. Правда, он часто посматривал на неё с какой-то собачьей преданностью и, поймав её взгляд, говорил Киллику «Хватит», когда тот едва успевал налить ему половину бокала.
И всё же ни ограничение в вине, ни зловещая атмосфера на корабле не сказались на настроении Оукса, и Стивену, который сидел прямо напротив, показалось, будто недавно что-то произошло между ним и Клариссой, какое-то новое понимание, возможно, скреплённое делом.
– Доктор, – заговорил Оукс, перегнувшись через стол и улыбаясь. – Вот вы человек учёный, а вы знаете, что это такое – чем больше от него отрезаешь, тем больше оно становится?
Стивен задумался, наклонил голову, отпил глоток вина и среди выжидательного молчания произнёс:
– Может быть, сельдерей?
– Нет, сэр. Не сельдерей, – ответил Оукс с явным удовлетворением.
Другие предположили сено, бороду, ногти; Киллик шепнул Стивену на ухо: «Попробуйте хрен, сэр». Но никто не угадал, и в итоге, когда уносили посуду после супа, Оуксу пришлось объяснить, что чем больше отрезаешь от дыры – например, на одежде – тем она больше.
Все признали его правоту, даже Пуллингс отвлёкся от переживания своей вины за нынешнюю обстановку на корабле и сказал, что это очень хорошо придумано – одна из умнейших вещей, что он слышал; Джек тоже теперь смотрел на Оуксов с каким-то новым уважением. А с галфдека, где готовили к подаче рыбу, доносился голос Киллика, объяснявшего своему помощнику и Криворожему Джеку этот кажущийся парадокс.
Оуксы скромно наслаждались этим триумфом, пока ели рыбу – благородное создание, похожее на бонито, но с пурпурными пятнами; Джек в это время объяснял Клариссе теорию пассатных ветров, Пуллингс с вежливым вниманием слушал, не отрывая от него взгляд, а Стивен изучал анатомию рыбы.
– Доктор,– сказал Оукс, полностью очистив тарелку. – Помните таверну «Батхерст» в Сиднее? Так вот, туда захаживал один солдат с парой друзей, и мы играли по полпенни за вист, и после каждых двух-трёх робберов он выкуривал трубку. И вот как-то раз он сидит без трубки. Мы его спрашиваем: «Разве ты не будешь курить?» – «Нет», – отвечает он. – «Вчера вечером я раскурил трубку свёрнутым листком, на котором была напечатана какая-то баллада, и с тех пор слышу в голове пение. Уверен, это та самая баллада.”
Стивен заметил обеспокоенное выражение на лице Клариссы, но супруг, вдохновлённый тем, как приняли его выступление, не заметил её взгляда и пустился рассказывать о человеке, который носил волосы ниже плеч, а когда лысый товарищ спросил его, почему он их так отрастил, ответил – хочу узнать, смогут ли они вырасти настолько, чтобы дать семена, которые можно будет посеять на лысых макушках.
– Отлично, отлично, мистер Оукс, – воскликнул Джек, стуча ладонью по столу. – Ваше здоровье, сэр.
Когда подали жареную свинину, он выпил за каждого из гостей, и в особенности за Клариссу: на его взгляд, под воздействием солнца и свежего ветра она стала выглядеть гораздо лучше.
– Возвращаясь к моим пассатам, мэм, – продолжал он. – Я надеюсь, что мы скоро столкнёмся с теми, что дуют с северо-востока, и тогда вы увидите, на что способен этот корабль, потому что нам придётся лавировать против ветра, галс за галсом, а «Сюрприз» отличный ходок в бейдевинд – ничто так не мило этому кораблю, как идти круто к устойчивому крепкому ветру.
– О, мне наверняка понравится, – ответила Кларисса. – Нет ничего более восхитительного, чем стоять, держась обеими руками, в то время как корабль сильно кренится, и брызги проносятся вдоль борта.
Она говорила с искренним воодушевлением, так что Джек одобрительно посмотрел на неё – даже более чем одобрительно – и быстро опустил глаза, чтобы никто не заметил его восхищения.
– Доктор, – обратился он через стол. – Бутылка у вас.
Оукс какое-то время молчал. Молчал, пока подавали пудинг с изюмом и пока его ели; но, проглотив последнюю ложку своей порции, поднял бокал и, счастливо улыбаясь всем сидящим за столом, продекламировал:
Жить надо с удовольствием, поверьте:
Ничто нас не убьет быстрее смерти.
А вот на форкастеле в последнюю собачью вахту веселья было мало, хотя вечер выдался прекрасный, спокойный и по всем статьям подходящий для танцев, которые обычно устраивали в это время по воскресеньям; одни только девочки играли в северную разновидность классиков, которой научились у оркнейцев – но делали это тихо, а матросы наблюдали за ними, почти не разговаривая.
На квартердеке и того не было, и когда Стивен поднялся туда незадолго до заката, то обнаружил несущего вахту Дэвиджа – тот стоял возле коечной сетки и выглядел осунувшимся, постаревшим и несчастным, а также Клариссу на её обычном месте у гакаборта в полном одиночестве.
– Я так рада, что вы появились, – сказала она. – Я начинала впадать в уныние, как кастрированный кот, а после такого прекрасного обеда это неблагодарно; а ещё это очень странно, потому что девочкой я никогда не была против побыть одной, а в Новом Южном Уэльсе только и мечтала об уединении. Возможно, это из-за того, что мне действительно неприятно, когда меня кто-то не любит… Рид, Сара, Эмили – мы были так дружны, ума не приложу, чем я могла их обидеть.
– Общеизвестно, что юность непостоянна.
– Да, полагаю, что так. Но это неутешительно. Посмотрите, солнце скоро коснётся моря.
Когда последняя оранжевая полоска исчезла и остались только лучи, пронизывающие лимонно-жёлтую дымку, она продолжила:
– Наверное, жизнь капитана в море должна быть очень одинокой. Конечно, у капитана Обри всё иначе, потому что есть вы, но большинству из них приходится сидеть взаперти, не имея никого, с кем поговорить… Многие ли берут в море жён или любовниц?
– Что касается жён – то крайне редко, а уж для дальних плаваний это почти неслыханное дело, думается мне. Любовниц же обычно никто не одобряет, от Лордов Адмиралтейства до простых матросов. Они вредят репутации офицера и его авторитету.
– Действительно не одобряют? Но ведь ни матросы, ни флотские офицеры не славятся целомудрием.
– Только на суше. Но в море вступают в действие другие правила. Они не особенно логичны и непоследовательны, но их хорошо понимают и соблюдают.
– Правда? Правда?– Она заинтересованно наклонилась вперёд, но затем вздохнула и, встряхнув головой, произнесла:
– Впрочем, как вам известно, я слишком мало знаю о мужчинах в обычном смысле слова, в обычной повседневной жизни – то есть о том, каковы они днём, а не ночью.
