Текст книги "Кларисса Оукс (ЛП)"
Автор книги: Патрик О'Брайан
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 19 страниц)
Глава первая
Стоя у гакаборта, а точнее облокотившись на него, Джек Обри смотрел на кильватерный след фрегата – тот тянулся не слишком далеко и не особо выделялся на глади прозрачного сине-зелёного моря; впрочем, для столь лёгкого ветерка борозда была приличная. Судно только что сделало поворот и шло левым галсом, и, как Джек и ожидал, на следе была странная зазубрина там, где натуго выбрали и уложили шкоты – своенравный корабль немного рыскнул, невзирая на все усилия рулевого.
Джек знал «Сюрприз» лучше, чем любой из кораблей, на которых ему приходилось служить: ещё в бытность мичманом его пороли за нарушение дисциплины в каюте, над которой он сейчас стоял, а в качестве капитана этого корабля он сам нередко использовал грубую силу, чтобы объяснить юным фендрикам, что на корабле можно, а что нет.
Он прослужил на этом фрегате много лет и любил его даже больше, чем первый вверенный ему корабль; любил не как военное судно или боевую машину, потому что даже когда Джек впервые взошёл на борт «Сюрприза», тот не впечатлял размером и боевой мощью. Теперь же, после двадцати с лишним лет войны, когда стандартные фрегаты уже вооружались тридцатью восемью или тридцатью шестью восемнадцатифунтовыми пушками и имели водоизмещение в тысячу тонн, шестисоттонный «Сюрприз» с его двадцатью восемью девятифунтовками безнадёжно отставал. Собственно говоря, все суда этого класса, как и сам «Сюрприз», уже были либо проданы, либо разобраны, так что в строю не осталось ни одного, в то время как французские и американские верфи невероятно быстро наращивали свою мощь. Нет, Джек любил «Сюрприз» именно как корабль, быстрый и манёвренный, который в умелых руках мог обогнать любое известное ему судно с прямым парусным вооружением, особенно в бейдевинд. «Сюрприз» помог ему поправить пошатнувшееся положение, когда они оба оказались не у дел – Джека вытурили со службы, а корабль выставили на продажу – и Обри стал ходить на нём в качестве капера. Конечно, это сразу немного подогрело его любовь, но истинной её причиной было всё же искреннее восхищение самим кораблём, его ходом и всеми теми бесчисленными мелкими особенностями, которые и составляли его сущность. К тому же сейчас Джек был не только капитаном, но и владельцем судна, потому что Мэтьюрин, корабельный хирург, в своё время купивший выставленный на продажу фрегат, недавно согласился уступить его Обри. И что ещё более важно, они оба, корабль и человек, снова состояли в списках флота – Обри восстановили в чине после исключительно блестящей операции по захвату французского фрегата (а также избрания в парламент), а «Сюрприз» получил статус судна, зафрахтованного Его Величеством – не то, что было раньше, но всё равно неплохо.
Первым заданием «Сюрприза» в этом путешествии должна была стать доставка Обри и Мэтьюрина, который являлся не только медиком, но и агентом разведки, на западное побережье Южной Америки, с целью помешать французам заключить союз со стремящимися к независимости чилийцами и перуанцами и склонить симпатии последних в сторону Англии. А так как Испания формально считалась союзником Британской империи, действовать предполагалось под личиной каперов, нападая на промышляющих в южных морях американских китобоев и купцов, а также на французские суда, которые могут встретиться в восточной части Тихого океана.
Но этот план был сорван из-за высокопоставленного, чрезвычайно высокопоставленного и до сих пор не выявленного предателя в Кабинете Министров, поэтому операцию пришлось отложить. Обри и Мэтьюрина отправили на совершенно другое задание в Южно-Китайское море, так что с «Сюрпризом», укомплектованным прежней каперской командой и под командованием джекова первого лейтенанта Тома Пуллингса, они тайно встретились на другом конце мира в устье пролива Салибабу, 4 градуса северной широты и 127 восточной долготы. Оттуда они отправили свои призы в Кантон под конвоем «Муската утешения», восхитительного небольшого корабля, одолженного капитану Обри губернатором Явы, а сами проследовали на «Сюрпризе» в Новый Южный Уэльс, в бухту Сиднея, где Обри надеялся пополнить припасы и произвести важные ремонтные работы перед путешествием в Южную Америку и далее, а Мэтьюрин – познакомиться с чудесами природы антиподов, в частности, увидеть Ornithorhynchus paradoxus, то есть утконоса.
К несчастью, губернатор был в отъезде, и если надежды Обри пошли прахом из-за враждебности местных чиновников, то воплощение стивеновых мечтаний едва не стоило тому жизни, потому что возмущённый утконос, которого неосторожная рука схватила прямо в разгар брачных игр, всадил в неё ядовитые шпоры. Неудачная поездка в безрадостные и безлюдные края.
Но теперь ненавистные каторжные земли скрылись далеко на западе, вокруг была только чёткая линия горизонта, и Джек снова находился в своём привычном мире, на борту собственного любимого корабля.
Стивен исключительно быстро оправился от того болезненного состояния, когда он был отёкший, оглохший, ослепший и едва двигался. Цвет его лица сменился со свинцовой синевы на привычную желтоватую бледность. Сейчас было слышно, как он играет в каюте на виолончели развесёлую пьеску, которую сочинил по случаю рождения дочери.
Джек улыбнулся, думая о друге – он был очень сильно к нему привязан – но после пары тактов сказал себе: «Не представляю, как из Стивена вышел такой любящий отец. Он прирождённый холостяк – никакого представления о домашнем уюте и семейной жизни – совершенно не приспособлен для женитьбы, и менее всего на такой женщине, как Диана. Она, без сомнения, блистательное создание, прекрасная наездница и ей нет равных в бильярде и висте, но имеет склонность к крупной игре и некоторому разгулу – частенько проявляет строптивость – в любом случае, мало подходит Стивену – в ней нет книжной мудрости – больше увлечена разведением лошадей. И всё же они произвели на свет ребёнка. Ещё и девочку!»
Кильватерный след теперь уходил вдаль безукоризненно прямой линией. Джек после паузы продолжил мысль: «Он очень хотел иметь дочь, я знаю, и хорошо, что теперь она у него есть. Главное, чтобы она не оказалась для него чем-то вроде утконоса». Он бы, наверное, добавил ещё соображений на тему женитьбы и отношений между мужчинами и женщинами, отцами и детьми, зачастую никудышных, но его мысли прервал крик Дэвиджа:
– Уложить снасти!
«Уложить снасти». Команда была отдана машинально, небрежно, в ней не было необходимости, потому что после поворота оверштаг матросы, как само собой разумеющееся, начали быстро сворачивать бегучий такелаж, брасы и булини, как сотни раз до этого. Да, они сопровождали работу разговорами чаще, чем обычно принято на военных судах, но делали свою работу аккуратнее многих. Но без этой команды чего-то не хватало бы, какой-то крохотной частички флотской обрядности, на которой держалась корабельная жизнь.
«Жизнь в море – что может быть лучше?» – думал Джек. И действительно, в настоящий момент у него было всё, о чём можно мечтать: хороший и вполне сносно снаряжённый корабль (потому что вернувшийся губернатор успел сделать за несколько дней всё возможное), прекрасная команда из бывших моряков Королевского флота, приватиров и контрабандистов, лучших в своём деле, курс на остров Пасхи и тысячи миль плавания по синему морю. А прежде всего – он восстановлен в чине, и, хотя «Сюрприз» уже не был судном Его Величества в полном смысле слова, его будущее, как и будущее Джека как морского офицера было гарантировано, насколько вообще можно рассуждать о гарантии в таких тонких материях. Скорее всего, по возвращении на родину его ждёт назначение: увы, не на фрегат, фрегаты он уже перерос – но, вероятно, на линейный корабль. Возможно, даже коммодором небольшой отдельной эскадры. В любом случае, в не таком уж далёком будущем он станет адмиралом, тем более что это звание получают скорее за старшинство и за то, что удалось до него дожить, а не за заслуги. А тот факт, что Обри был членом парламента от Милпорта (гнилое местечко, подарок от кузена Эдварда), означал, что он вне зависимости от собственных заслуг почти наверняка поднимет свой флаг, ещё находясь на службе. Гнилое местечко или нет, а голос в парламенте это голос в парламенте.
Он осознавал это с того самого момента, когда в «Газетт» напечатали, что капитан Королевского флота Джон Обри восстановлен в списках с прежним чином и старшинством и назначен на тридцатидвухпушечный фрегат «Диана», и это наполняло всю его массивную фигуру непреходящим счастьем. А сейчас у него была и другая внезапная причина для радости: его друг чудесным образом выздоровел. «Почему же меня так всё бесит, чёрт возьми?» – спросил он сам себя.
Пробило пять склянок. Малыш Рид, вахтенный мичман, метнулся к кормовым поручням, а вслед за ним старшина-рулевой с лагом и катушкой. Лаг с плеском упал в воду, линь потянулся прямо за кормой. «Давай», – произнёс старшина сиплым голосом заядлого любителя пожевать табак, и Рид поднёс к глазам двадцативосьмисекундные песочные часы. Наконец он внятно и пронзительно крикнул: «Время!». «Три и полтора, приятель», – прохрипел старшина.
Рид лукаво взглянул на капитана, но, заметив мрачное и замкнутое выражение его лица, прошёл вперёд и доложил Дэвиджу: «Три узла и полтора фатома, сэр, с вашего позволения», – но достаточно громко и повернувшись к корме.
Кильватерный след вытягивался быстрее, чем Джек ранее предсказывал – отсюда этот лукавый взгляд. «Как с утра вышел из себя, так до сих пор не могу успокоиться, как сварливый старик. Какой позор!» – сказал тот сам себе и продолжил размышлять.
Глубокая привязанность с Стивену никак не мешала Обри временами испытывать по его поводу не менее сильное недовольство, иногда даже подолгу. Для быстрого и качественного переоснащения корабля прежде всего требовалось установить хорошие отношения с местной колониальной администрацией, которая была настроена категорически против ирландцев и католиков (Ботани-Бэй был переполнен участниками восстания Объединенных ирландцев девяносто седьмого года). В подобных условиях само присутствие Стивена, человека вспыльчивого, отчасти ирландца и несомненно католика сделало это невозможным. Справедливости ради, не столько само присутствие, сколько тот факт, что он ответил на оскорбление после обеда в доме губернатора в самый первый день их пребывания в поселении для ссыльных. Кровью залило все ступени из батского известняка. Джеку пришлось неделями сталкиваться с препятствиями и притеснениями со стороны чиновников: возмутительный досмотр корабля якобы в поисках сбежавших каторжников, задержание шлюпок, арест подвыпивших членов команды, получивших увольнение на берег – и только после возвращения губернатора Джеку удалось положить этому конец, дав обещание, что никто из каторжан не покинет Порт-Джексон на борту «Сюрприза».
Едва ли беднягу Стивена можно было винить за несчастные обстоятельства его рождения или за ответ на столь серьёзное оскорбление; но в чём он действительно был виноват – и Джек не мог найти этому оправдания – так это в том, что Стивен, даже не подумав посоветоваться с ним, спланировал побег своего бывшего слуги Падина Колмана, такого же паписта и в ещё большей степени ирландца (потому что он говорил только на родном языке), чей смертный приговор за кражу из аптеки лауданума, к которому он пристрастился на службе у Стивена, смягчили до отправки на каторгу в Новый Южный Уэльс. Джека поставили обо всём в известность, когда он был измотан работой и последними приготовлениями к отплытию, неописуемо раздосадован женским легкомыслием, своенравием и бесстыдством, а также страдал излишней желчью от официальных обедов в условиях непереносимой жары. И он был насколько возмущён, что это поставило их дружбу под угрозу. Побег случился во время суматохи после столкновения Мэтьюрина с утконосом, и в настоящий момент Падин находился на борту. Это случилось с согласия его хозяина и всей команды; но формально капитан Обри своего слова не нарушал, потому что беглец был не из Порт-Джексона, а из Вуло-Вуло, а это день пути на север. Но для себя Джек понимал, что это чистой воды отговорка; и в любом случае, выходило, что им воспользовались, а он этого страшно не любил.
Причём воспользовались не впервые. На протяжении всего плавания из Батавии в Сидней Джек вынужденно соблюдал обет целомудрия, потому что просто не с кем было его нарушить. И во время переговоров в Сиднее, напряжённых и неприятных, он также его сохранял, потому что был слишком измотан к концу дня. Но после возвращения губернатора Макквайра всё изменилось. На нескольких официальных и неофициальных приёмах он пересекался с Селиной Уэсли, симпатичной полной молодой особой с выдающимся бюстом, ничем не примечательной репутацией и жаждой романтических приключений. Пару раз они сидели рядом на обедах, ещё пару на ужинах, у неё были связи на флоте, она много знала о мире и очень много болтала, так что они без труда нашли общий язык. По её словам, она терпеть не могла попов и монахинь, а целибат считала противоестественной чепухой. И когда как-то раз в перерыве вечернего концерта, который давали в каких-то садах в пригородах Сиднея, она попросила Джека прогуляться с ней в лощину, где растут древовидные папоротники, тот испытал такое почти юношеское возбуждение, что едва мог слово произнести. Селина взяла его под руку, и они пошли, скрываясь от света фонарей, мимо беседки, вниз по тропе. «Похоже, мы сбежали от бдительного ока миссис Мак-Артур», – сказала она, хихикая и крепче сжав его руку.
Они спускались все ниже и ниже по лощине, пока из тени папоротников не вышла фигура. «А, вот и ты, Кендрик», – воскликнула миссис Уэсли. – «Я уж не чаяла тебя найти. Спасибо вам огромное, капитан Обри. Думаю, вы легко сможете найти дорогу назад по звёздам. Кендрик, капитан был так любезен, что проводил меня сюда по темноте».
У него были и другие поводы для недовольства, например, слабый или встречный ветер, задержавший их в окрестностях Птичьих островов, а затем необычное направление пассата, против которого фрегату приходилось пробиваться день за днём в крутой бейдевинд, меняя галс каждые четыре часа. Или более банальные, вроде того, что он взял в команду с «Муската» только двух мичманов, за которых чувствовал особую ответственность; но оба его весьма раздражали. Рида, симпатичного парня, потерявшего руку в битве с даяками, сюрпризовцы баловали сверх меры, отчего он зазнался. А Оукс, его лучший друг, вихрастый юноша лет семнадцати-восемнадцати, любит распевать совершенно не подобающим офицеру образом и весел, как телёнок на лужайке.
Джеку вспомнился Натаниэль Мартин, преподобный Мартин, пастор без прихода, человек начитанный и заядлый натуралист, который присоединился к команде «Сюрприза» в качестве помощника хирурга, чтобы посмотреть мир в компании Мэтьюрина. Мартин был крайне респектабельным джентльменом, к которому сложно было не испытывать симпатию, хотя его игра на альте вряд ли могла бы служить хорошей рекомендацией где-либо. И всё же Джеку он не нравился. Конечно, Мартин в определённых аспектах был лучшим товарищем для Стивена, чем он сам, но Джеку казалось, что они слишком уж много времени проводят вместе, болтая о приматах на крюйс-марсе или бесконечно перебирая стивенову коллекцию жуков и засушенных жаб в кают-компании. Джеку не хотелось углубляться в эти мысли, и он переключился на необъяснимо странное поведение команды. Конечно, это не Королевский флот – матросы независимы, не слишком почтительны и достаточно разговорчивы – скорее товарищи, а не подчинённые. Не то чтобы Джеку это не нравилось. Он к такому привык и считал, что хорошо узнал всех за время, проведённое вместе в каперстве и в долгом переходе от Салибабу в Новый Южный Уэльс. И всё же, похоже, в Сиднее что-то случилось. Все стали намного веселее, шептались о чём-то на баке, что вызывало внезапные взрывы смеха, и Джек постоянно замечал, как на него смотрят с заговорщицкими улыбками. На любом другом корабле это могло бы предвещать беду, но на «Сюрпризе» и офицеры порой вели себя странно. Временами ему казалось, что даже Том Пуллингс, которого он знал с самого первого своего назначения, посматривает на него задумчиво, нерешительно и с иронией.
Конечно, у него были поводы для недовольства и раздражения, но ни один не мог сравниться с унизительным эпизодом в папоротниковой роще, который постоянно всплывал в его сознании, полном неудовлетворённых желаний. И всё же этого было недостаточно, по его мнению, чтобы объяснить растущую раздражительность, недовольство чужими действиями и первые признаки сварливости – желание сорваться на ком-либо. Он даже в юности не испытывал ничего подобного – впрочем, его никогда ранее так не надувала женщина.
«Наверное, стоит попросить у Стивена синюю пилюлю», – подумал он. – «Или даже две. А то ещё удар хватит в таком-то возрасте».
Он прошёл вперёд, и при его приближении наветренная сторона квартердека опустела; только старшина-рулевой и матрос у штурвала повернули вслед ему головы, когда он миновал их. Внезапно «Сюрприз» рыскнул к ветру на полрумба, и наветренные шкаторины марселей угрожающе затрепетали.
– Следите за рулем, чёртовы салаги! Какого чёрта вы на меня пялитесь, как долбанутые олухи? За рулём следите, слышали? Мистер Дэвидж, Кранц и Уэббер сегодня без грога.
На квартердеке все изобразили удивление и помрачнели, но, спустившись по сходному трапу в свою каюту, Джек услышал взрыв хохота на баке. Стивен продолжал играть, поэтому Джек вошёл на цыпочках, приложив палец к губам и всячески делая вид, что он нематериален, невидим и неслышим. Стивен рассеянно ему кивнул, доиграл музыкальную фразу и произнёс:
– Вижу, ты спустился.
– Да, – ответил Джек. – Откровенно говоря, так и есть. Я знаю, что сейчас не самый удобный для тебя момент, но мне нужен твой совет, если позволишь.
– Всенепременно. Я всего лишь репетировал нелепые вариации весьма посредственной музыкальной темы. Но если ты хочешь поговорить о чём-то совсем личном, давай закроем люк и присядем на рундуке там сзади.
После отплытия большая часть консультаций касалась венерических заболеваний; кто-то из моряков их стеснялся, кто-то нет, но обычно офицеры предпочитали, чтобы об их болезни никому не было известно.
– Не то чтобы это совсем личное, – сказал Джек, тем не менее закрыв люк и усевшись на рундук у кормовых окон. – Но я чертовски не в духе… С самого утра зол и несправедлив ко всем. Есть какое-нибудь средство для улучшения нрава и вообще для благожелательности? Какой-нибудь экстракт счастья? Я думал о синей пилюле, может, с толикой ревеня.
– Высунь язык, – велел Стивен, а затем, покачав головой: – Ложиcь на спину.
Через некоторое время он произнёс:
– Как я и думал, причина твоего болезненного состояния – печень, ну или, как минимум, это самый нездоровый из твоих органов. Она увеличена в размерах и легко прощупывается. Мне это уже давно не нравится. И доктору Редферну твоя печень тоже не нравилась. У тебя есть и другие явные признаки разлития желчи: пожелтевшие белки глаз, тёмные круги под глазами, вечно недовольный вид. Конечно, как я говорил тебе все эти годы, ты слишком много ешь, слишком много пьешь и недостаточно двигаешься. А ещё я заметил, что в этом плавании, несмотря на то, что, с тех пор как мы покинули Новый Южный Уэльс, море было потрясающе спокойным, и двигались мы со скоростью, едва ли превышающей прогулочную, а главное – вокруг не было никаких акул, совсем никаких, хотя мы с Мартином пристально их высматривали – ты забросил купание в море.
– Мистер Харрис сказал, что мне это вредно. Сказал, что это закупоривает поры и вызывает преобладание чёрной желчи над жёлтой.
– Кто такой мистер Харрис?
– Человек удивительных талантов, его мне порекомендовал полковник Грэхем, когда ты отлучился в свою поездку в буш. Пользует тебя только тем, что растёт у него в саду или в окрестностях, а ещё натирает тебе позвоночник особым маслом. Он делает чудесные лекарства. В Сиднее его всячески превозносят.
Стивен ничего на это не ответил. Он видел слишком много вполне образованных людей, носившихся с подобными личностями удивительных талантов, чтобы кричать, спорить или испытывать что-либо кроме лёгкого разочарования.
– Я сделаю тебе кровопускание, – сказал он. – А ещё смешаю лёгкое желчегонное. И так как сейчас мы уже далеко от Нового Южного Уэльса и владений твоего чудотворца, советую возобновить купание в море и проворное лазанье на верхушки мачт.
– Ладно. Но, Стивен, ты же не хочешь сказать, что мне нужно принять лекарство сегодня? Завтра смотр, как ты помнишь.
Стивен знал, что для Джека Обри, как и для многих знакомых ему капитанов и адмиралов, «принять лекарство» означало проглотить немыслимое количество каломели, серы и турецкого ревеня (часто добавляемого к предписаниям их собственных медиков) и провести весь следующий день на стульчаке, пыхтя, тужась, потея и истязая нижний отдел пищеварительного тракта.
– Нет, – ответил Стивен. – Это просто микстура, после которой надо будет сделать несколько безобидных промываний.
Джек понаблюдал, как его кровь равномерно стекает в миску, затем прочистил горло и проговорил:
– Полагаю, у тебя есть пациенты с, кхм, желаниями?
– Было бы странно, если бы их не было.
– Я имею в виду, прости за грубость, что им хер покою не даёт.
– Да, я понимаю, о чём ты. Но фармакопея тут мало чем может помочь. Иногда, – он взмахнул ланцетом, – я предлагаю небольшую простую операцию – немного боли, возможно, вздох сожаления, и свобода на всю оставшуюся жизнь – тихое плавание на ровном киле без штормов страсти, без искушений, без грехов... Но когда они отказываются, а они всегда так делают, хотя и утверждали, что всё отдадут за избавление от страданий – то, если речь не об очевидном физическом недуге, всё, что я могу посоветовать, это научиться обуздывать свои чувства. Мало кто преуспел. А некоторые, боюсь, впали в безумные крайности. Но в твоём случае, братец, определённо есть физический недуг. Хочу обратить внимание, что Платон и прочие древние умы считали печень средоточием любви. Cogit amare jecur – печень учит любить, как говорили римляне. Поэтому я хочу ещё раз тебе напомнить о своей просьбе почаще купаться в море, подниматься на мачты, работать на помпе по утрам, не говоря уже об умеренности за столом, чтобы предупредить неразумные выходки твоего органа.
Он перевязал разрез на вене и, вымыв миску в штульце, продолжил:
– Что до меланхолии, на которую ты жалуешься, дорогой мой, не ожидай слишком многого от моих лекарств. Увы, юность и беспечное счастье нельзя заключить в аптечную склянку. Подумай вот о чём: некоторая меланхолия и раздражительность возрастают по мере того, как идут твои годы. Можно сказать, с возрастом характер у всех людей ухудшается. Достигнув среднего возраста, мужчина осознаёт, что его возможности уже не такие, как раньше, и выглядит он не так, как когда-то, у него отрос живот, и каким бы страстным он ни был в душе, женщинам он не интересен. И он восстаёт против этого. Сила духа, смирение и философский взгляд на вещи ценнее любых пилюль, что красных, что белых, что синих.
– Стивен, ну ты же не хочешь сказать, что я постарел?
– Известно, что мореходы живут недолго, поэтому стареют раньше, чем скромные сквайры. Джек, ты вёл самый нездоровый образ жизни из всех возможных, постоянно под воздействием сырости, часто промокая до костей, вставая посреди ночи по сигналу вашего чёртова колокола. Ты был ранен Бог знает сколько раз, и пашешь, как чёрт. Неудивительно, что ты весь седой.
– Я вовсе не седой. У меня волосы очень приятного светло-соломенного цвета.
Джек носил длинные волосы, заплетая их в косицу, перевязанную широкой чёрной лентой. Стивен дернул за край ленты, чтобы развязать бант, и предъявил Джеку конец его косы.
– Чёрт меня побери, – пробормотал тот, глядя на неё при свете дня. – Да, чёрт меня побери, ты прав. У меня есть седые волосы… много седых волос. Я совершенно седой, как барсук. А я и не замечал.
Пробило шесть склянок.
– Хочешь, расскажу о том, что тебя порадует? – спросил Стивен.
– Да, пожалуй, – произнёс Джек, отвлёкшись от своих волос и улыбаясь той особенно милой улыбкой, которая была хорошо знакома Стивену с первых дней их знакомства.
– Двое из наших пациентов были на островах, мимо которых ты планируешь пройти, а именно: Филипс на острове Норфолк, а Оуэн на острове Пасхи. Филипс побывал на Норфолке ещё до того, как оттуда убрали каторжников, и неплохо его изучил. Он провёл там год, по словам Мартина, а именно ему Филипс рассказывал об этом месте – во всяком случае, достаточно долго – после того, как корабль, на котором он служил, разбился. Название корабля не помню, какой-то фрегат.
– Должно быть, это «Сириус» капитана Ханта. Их вынесло на коралловый риф в девяностом, как нас едва не вынесло на скалы возле острова Инаксессибл. Боже, я в жизни так не боялся, как тогда. А ты разве нет, Стивен?
– Нет. Но не думаю, что мне следует мериться с кем-то мужеством: если помнишь, я всё время провёл внизу, играя в шахматы с беднягой Фоксом, и ничего не знал до того момента, как мы прибыли в пункт назначения. Так вот, как я говорил, Мартин пришёл в восторг, узнав, что там сейчас есть тонкоклювые буревестники. Он любит разных буревестников даже больше, чем я. Так что тонкоклювые его весьма интересуют. Он очень надеется, что мы сможем попасть на берег.
– Конечно. Буду рад сделать ему приятное, если высадка будет возможна: говорят, там иногда очень высокие прибойные волны. Я поговорю с Филипсом. И попрошу Оуэна рассказать мне всё, что он знает об острове Пасхи. При таком ветре уже завтра утром мы сможем увидеть Маунт Питт на острове Норфолк.
– Очень надеюсь, что мы сможем выйти на берег. Помимо всего прочего, там растут знаменитые норфолкские араукарии.
– Увы, боюсь, они уже давно изучены. Огромные деревья, но рангоут из них не выдерживает даже средних нагрузок.
– Действительно, помню, как мистер Сеппингс зачитывал нам в Сомерсет-хаусе интереснейший доклад. На самом деле я имел в виду, что такие удивительные и любопытные растения как араукарии могут служить пристанищем для столь же удивительных и любопытных насекомых, которые так же мало известны, как и место их обитания.
– Кстати, о Мартине, – заметил Джек, который и гроша ломаного бы не дал за жуков, какими бы уникальными они ни были. – Я вчера дважды о нём вспоминал. Первый раз, когда разбирал с Адамсом кучу бумаг по поместью, пытаясь привести их в некое подобие порядка – их прислали семь разных юристов после того, как я заплатил по закладным отца, а дети их все перемешали, чтобы добыть марки – и он обратил моё внимание, что я могу предлагать кандидатуры священников для трёх приходов. И для ещё одного, когда настанет моя очередь. Я подумал, что это, возможно, заинтересует Мартина.
– А они приносят какой-то доход?
– Понятия не имею. Когда я был мальчишкой, пастор Рассел из Вулкомба имел свой экипаж, но у него были средства и женился он на женщине с хорошим приданым. Больше ни о ком не знаю, разве что у викария в Комптоне был маленький и убогий дом. Ты же знаешь, я ушёл в море, когда был не сильно старше Рида, и больше не возвращался. Я надеялся, что Уиверс пришлёт мне общее описание активов в Сидней; уверен, это прояснило бы все детали.
– А почему ты вспомнил о Мартине второй раз?
– Я перетягивал струны на скрипке и вдруг подумал, что любовь к музыке и умение играть никак не связаны с характером человека, никоим образом, понимаешь? Отличные примеры тому – оксфордские друзья Мартина, Стэндиш и Полтон. Стэндиш играл очень хорошо для любителя, но с ним что-то было не так, понимаешь. И я это говорю не потому, что он постоянно страдал от морской болезни, или потому что он нас бросил, и не потому, что считаю его странным, просто он какой-то не такой. А с Джоном Полтоном, который играл ещё лучше, можно было обойти вокруг света без единого резкого слова или косого взгляда. Меня больше всего удивляет в Мартине, что он играл с двумя такими виртуозами, но ни один не смог убедить его правильно настраиваться.
Джек сразу же пожалел о том, что так резко высказался о друге Стивена – это прозвучало злобно, поэтому быстро продолжил:
– А самое странное, что оба подались в паписты.
– Ты находишь странным, что они вернулись к религии предков?
– Ничуть, – воскликнул Джек, чувствуя себя неловко. – Я всего лишь подумал, нет ли какой-то связи между музыкой и католицизмом.
– Так завтра у нас смотр, – сказал Стивен.
– Да. Жаль, что пришлось пропустить его на прошлой неделе. Это помогает сплотить команду после долгой стоянки, а также буквально прочувствовать пульс корабля. Люди определённо ведут себя странно последнее время, ухмыляются, паясничают…
В тоне Джека слышался отчётливый вопрос, но Стивен, который прекрасно знал, почему команда ухмыляется и паясничает, заметил только: «Надо не забыть побриться».
В настоящий момент на борту «Сюрприза» не было морской пехоты, и команда была гораздо меньше, чем у обычного военного корабля его ранга – ни салаг, ни юнг, и совсем мало золотых галунов и прочего великолепия. Но барабан на борту был, и в пять склянок предполуденной вахты, когда корабль шёл под громадой парусов при слабом устойчивом ветре в одном румбе от крутого бейдевинда, небо было идеально чистым, а на горизонте в двенадцати или тринадцати лигах впереди отчётливо виднелась гора Маунт Питт на острове Норфолк – Уэст, вахтенный офицер, скомандовал своему помощнику Оуксу: «Сигнал к смотру». Оукс обернулся к Пратту – музыкально одарённому матросу, и повторил: «Сигнал к смотру», после чего Пратт решительно взмахнул палочками, и сигнал общего сбора загремел, раздаваясь по всему кораблю.
Конечно, это не стало ни для кого сюрпризом: рубахи и парусиновые штаны были выстираны ещё в пятницу, а в субботу высушены и приведены в порядок. Во время долгого завтрака в воскресенье утром всем сообщили, что нужно приготовиться к смотру, а на случай, если кто-то пропустил мимо ушей, мистер Балкли, боцман, гаркнул предостерегающе: «Все слышали, от носа до кормы? Приготовиться к смотру, когда пробьют пять склянок». А его помощники ещё громче повторили: «Вы там все слышали? Переодеться в чистое и побриться к смотру в пять склянок».
Задолго до этого матросы предполуденной вахты принесли свои вещевые мешки и сложили их на пустом участке квартердека позади штурвала, оставив свободным только пространство у сходного люка, чтобы в капитанскую каюту проникал свет. Когда пробили четыре склянки, то и подвахтенные принесли своё барахло и сложили из него пирамиду на запасном рангоуте перед шлюпками, весело толкаясь и подначивая друг друга, со смехом и шутками о ночной вахте мистера О. В Королевском флоте такое было немыслимо, и кое-кто из старых вояк попытался присмирить своих товарищей-каперов. Но к тому моменту, когда офицеры всех выстроили, и каждый из них отрапортовал мистеру Пуллингсу, что в его отряде все «присутствуют, подобающе одеты и чисты, сэр», команда действительно выглядела вполне прилично, так что Пуллингс мог с чистой совестью повернуться к капитану Обри и, сняв шляпу, сообщить: «Все офицеры доложились, сэр».
