Текст книги "Кларисса Оукс (ЛП)"
Автор книги: Патрик О'Брайан
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 19 страниц)
Глава пятая
Барометр падал, ветер крепчал, и, хотя Джек Обри не мог гнать корабль так же безжалостно, как если бы впереди его ждала хорошо оборудованная верфь, он, досконально зная возможности «Сюрприза», вёл его на том пределе возможного, который считал оправданным. Что и говорить, ветер был долгожданным, но его едва ли можно было назвать приятным: он был слишком восточным и нёс с собой слишком много дождя; день за днём, галс за галсом «Сюрприз» шёл с выбранными втугую булинями, под бегущими по небу тучами – по морю, которое было серым и пенным, как Ла-Манш, и в то же время тёплым, как парное молоко, и фосфоресцировало в ночи.
Они шли быстро, в основном под марселями с двумя рифами и набором стакселей, который Джек находил самым предпочтительным для корабля; и всё же переменчивость ветра и моря требовали постоянного внимания, поэтому капитан большую часть времени находился на палубе, промокший до последней нитки.
Только преследование неприятеля доставило бы ему больше удовольствия, чем подобная гонка, и если бы не беспокойство по поводу обстановки в кают-компании, он был бы абсолютно счастлив. Он отдавал рифы при первой возможности, и часто, когда корабль оживлялся от этого ещё больше, сильнее кренясь и шире разбрасывая носовую волну, когда белая пена летела назад, а Рид сдавленно кричал: «Десять узлов один фатом, с вашего позволения, сэр» – Джек испытывал прилив искренней радости. Он заставлял своих офицеров и матросов работать без отдыха, но они были к этому привычны: ведь «Сюрприз» прежде был приватиром, и большая часть его команды осталась с тех времён, они шли в море не ради славы, а ради денег; и когда Джек начал с таким рвением пробиваться против ветра, они только обменялись улыбками и кивнули. При обычном ходе дел, когда капитан Обри вёл корабль из одного места в другое в отсутствие попутного ветра, он чаще поворачивал не оверштаг, а через фордевинд. То есть он не приводил корабль к ветру до предела, кладя затем руль под ветер и направляя нос прямо против ветра и дальше, так, что паруса наполнялись на новом галсе, а наоборот – позволял ему увалиться, пока он не окажется кормой к ветру, а затем ещё дальше, и таким образом осуществлял смену галса. Это было медленнее, потому что кораблю приходилось поворачивать на двадцать компасных румбов вместо двенадцати, выглядело как-то по-старушечьи и приводило к определённой потере пройденного расстояния, но было намного надёжнее, делалось меньшими силами и не с таким бешеным напряжением, тогда как поворот оверштаг, особенно при сильном ветре и неспокойном море, подвергал опасности рангоут и паруса, а также требовал участия обеих вахт. Когда Джек скомандовал поднять ещё больше парусов, так что даже Пуллингс встревоженно посмотрел на него, прежде чем передать приказ, матросы улыбнулись ещё шире. Они прекрасно знали своего шкипера и его удивительную способность захватывать призы – он набрасывался на добычу как будто по наитию, и команда была убеждена, что он прознал про торговое судно где-то к востоку; такой моряк как капитан Обри ни за что не двинулся бы против ветра, лавируя по такому морю, если бы не чуял зверя, поэтому матросы вполне охотно откликались на часто раздававшиеся свистки «Все наверх!» и последующий тяжёлый труд. «Руль под ветром!» – слышали они знакомый громовой рев с квартердека и немедленно, будь то в темноте или в ясную погоду, отдавали фока-шкот, шкоты фор-стень-стакселя и кливера, и ждали команды «Отдать галсы и шкоты», после чего отдавали грота-галс и грота-шкот, а также шкоты всех задних стакселей, которые переносили поверх штагов. Затем звучало «Пошёл грота-брасы», а после того, как корабль повернулся, грота-галс был посажен, а бакштаги обтянуты – «Пошёл фока-брасы». Лихорадочная деятельность, пока отдавали фока-галс и булини передних парусов, затем реи брасопили на новый галс, а булини выбирали под крики «Раз, два, три. Раз, два три, крепи!» Кто-то из промокших офицеров рапортовал квартердеку: «Булини выбраны, сэр», в ответ следовал приказ уложить снасти, после чего подвахтенные брели вниз к своим гамакам, и от стекающей с них воды на нижней палубе парило, как в турецкой бане.
Офицеры «Сюрприза» придерживались того же мнения; они достаточно прослужили под началом Джека Обри как приватира, и, поскольку на капере мичманов не было – привыкли вместо них самостоятельно лазить на мачты. Впрочем, за последние месяцы они расслабились, поэтому теперь Джек гонял их в хвост и в гриву. «Эй, мистер Уэст, вам туда гамак не прислать? Мистер Дэвидж, прошу, заберитесь снова на фор-марс: крайний сзади юферс по правому борту выглядит совершенно неподобающе». Голос капитана стал для них кошмаром.
Бурная погода повлекла за собой множество травм, и в корабельном лазарете было полно пациентов с вывихами, трещинами в ребрах, переломами и грыжей; в сочетании с обычными ожогами о камбузную печь при качке в те дни, когда её получалось разжечь, это не только загрузило Стивена, Мартина и Падина работой, но и позволило внести любопытные усовершенствования в лечение с помощью наложения гипсовых повязок.
В такие моменты подопечные Стивена – Сара и Эмили – были чрезвычайно полезны. Они ни в малейшей степени не были ни оскорблены, ни удивлены даже самыми отвратительными подробностями лазарета, поскольку уже привыкли к участию в анатомировании и в поддержании порядка в хозяйстве Джемми-птичника; ни на их родном захолустном острове в Меланезии, ни на борту «Сюрприза» никто с ними особо не нянчился. Теперь они выносили за больными, служили на побегушках, составляли компанию, утешали и рассказывали больше новостей о мире снаружи, чем можно было вытянуть из медиков. С простыми матросами они говорили по-матросски, на языке форкастеля, с характерным для западного побережья раскатистым «р»: «Шкиперр прриказал спустить гррот-стень-стаксель в одну склянку. Но, гррит, ск’ро ветр зайдет ещё к в'стоку, так что закррепите его на швиц-саррвенях фока, и как следует обнесите сезнем».
А со Стивеном и Мартином они говорили на языке квартердека.
– Сэр, Джемми-птичник сказал, что собирается попросить старого чёрта…
– Ох, Сарочка, где твои манеры? – пробормотал Уильям Лэмб, артиллерийский унтер-офицер, как бы между прочим.
– Прошу прощения, – поправилась Сара. – Собирается попросить боцмана мистера Балкли предложить капитану задраить люки: у нас на носу уже полно воды, и он опасается за наседок.
– Задраить, – повторил Мартин. – Я слышу этот термин уже в который раз, как «принайтовить» или «обстенить», но не понимаю значения. Может быть вы, сэр, мне его объясните?
– Конечно, – сказал Стивен. Присутствовавшие матросы не произнесли ни слова, их лица ничего не выражали, лишь двое украдкой переглянулись. – Конечно, но в таких случаях лучше один раз нарисовать, чем сто раз объяснять, давайте поднимемся наверх и найдем бумагу и чернила.
Они едва успели дойти до двери в сопровождении Падина, как от сходного люка послышались крики, и им передали Рида, истекающего кровью. Его ударило падающим блоком так, что он упал прямо на свайку, которую держал в руке. Её неудачно заклинило между ребрами, так что он был почти без чувств от боли.
– Так его и держи, и посади на ступеньку, – приказал Стивен Бондену, который нёс паренька. – Падин, два рундука в его «берлогу» и большой фонарь, живо.
Рундуки связали вместе, чтобы сделать подобие стола; Рида уложили на спину, подстелив запасной лисель. Губы его были плотно сжаты, дыхание быстрое и неглубокое; хирург осмотрел его под ярким светом, вытирая кровь и осторожно ощупывая свайку, рану и кости на предмет переломов.
– Это будет крайне болезненно, – сказал Стивен на латыни. – Схожу за опием.
Он поспешил вниз, где отпер спрятанный лауданум, налил солидную дозу в бутылочку и, прихватив кое-какие инструменты, побежал обратно. Вернувшись, он крикнул:
– Падин, немедленно принеси мне длинный зонд из слоновой кости и две пары ретракторов, – и, как только тот ушёл, поднял голову мальчика и влил снадобье ему в рот. Как Рид ни крепился, слёзы лились у него рекой.
В помещение заглянул Джек Обри.
– Приходи через полчаса, – сказал Стивен. В течение этого получаса волны боли накатывали и отступали, достигнув невыносимого уровня, когда Стивен сдвигал осколок кости, нажав на грудной нерв. Рид лежал теперь вялый, бледный и обильно потел.
– Ну вот, дорогой мой, худшее уже позади, – прошептал Стивен ему на ухо. – У меня ещё ни разу не было такого смелого пациента.
И, обращаясь к Джеку, стоящему у двери:
– С Божьей помощью, он выкарабкается.
– Искренне рад это слышать, – откликнулся Джек. – Я зайду снова в восемь склянок.
К восьми склянкам Рид уже задремал, и Стивен, услышав шаги Джека, подошёл к двери. Они вполголоса обменялись несколькими словами, и Джек сказал:
– Миссис Оукс спрашивает, позволишь ли ты ей посидеть с ним сегодня вечером?
– Давай я сначала посмотрю, в каком он будет состоянии?
– Да, конечно, – ответил Джек.
– Можно ему койку вместо гамака, а также двух крепких ребят, чтобы его туда переложили?
– Немедленно распоряжусь.
Койку подвесили; Бонден и Дэвис, тщательно подгадав под качку, подняли паренька на туго растянутой парусине и переложили так аккуратно, что он даже не пошевелился, а затем молча ушли.
Стивен снова сел рядом с пациентом, размышляя о самых разных вещах – наличии высокоразвитой системы обнаружения и распознавания запахов у альбатросов, парадоксальном отсутствии её у хищников, о том, что корабль идёт куда легче и издаёт меньше шума, об обстановке в кают-компании. Когда пробило две склянки, Рид пробормотал, как лунатик: «Думаю, мы сейчас вряд ли идём быстрее восьми узлов».
– Послушай, дружок, – сказал Стивен. – Ты бы хотел, чтобы с тобой какое-то время посидела миссис Оукс? Миссис Оукс, слышишь?
– А, она, – отозвался Рид. И после долгой паузы продолжил:
– Они то входят в ту дверь, то выходят, как в борделе, я вижу их отсюда, – затем отвернулся и опять задремал.
Когда Джек вернулся, Стивен сообщил ему, что врачебное наблюдение всё ещё необходимо, поэтому завтра пациента по возможности надо будет отнести вниз в лазарет, чтобы он был под постоянным надзором, а его самого Мартин сменит уже меньше, чем через час.
– Похоже, буря закончилась, – сказал доктор, проходя в освещённую каюту. – Здесь наверху стало вполовину тише, и я поднялся по трапу почти не спотыкаясь.
– Ветер постепенно спадает, – ответил Джек. – С тех пор как прошёл последний дождь – господи, как же лило! Брызги от палубы долетали аж до пояса, а из подветренных шпигатов хлестало, как из пожарных рукавов; если бы мы заранее не задраили люки, спать бы тебе в промокшей постели – но после этого ливня небо очистилось… но ладно, как там наш парень?
– Он крепко спит и похрапывает. Сама по себе рана несерьёзная – легочная плевра не задета – и вытащить свайку было не слишком сложно, но она сдвинула осколок ребра вплотную к нерву, и вправлять его следовало крайне осторожно. И теперь, хотя все уже позади, ему нужно пребывать в покое; если не случится инфекции, что, к счастью, в море редкость, вскоре он встанет на ноги. Молодые на удивление живучие.
– Очень рад это слышать. А тебя, полагаю, обрадует то, что мы знаем, где находимся. Мы с Томом произвели два прекрасных наблюдения луны, с Марсом и с Фомальгаутом. Если бы ветер не зашёл чуть сильнее к северу, то мы уже завтра достигли бы островов Дружбы.
– Ради всего святого, ты же не хочешь мне сказать, что мчался по океану сквозь шторм день и ночь, как бешеный бык, сам не зная куда? А если бы ты со всей силы налетел на остров, неважно дружественный или нет, что бы с нами стало, дьявол забери твою душу?
– Как ты знаешь, есть счисление пути, – ответил Джек примирительным тоном. – Может, поедим?
– С преогромной радостью, – воскликнул Стивен, внезапно осознав, что измучен, устал и умирает от голода.
– Так это, у нас есть лучшие куски той курицы, что сдохла, – сообщил Киллик в манере третьесортной пантомимы, так хорошо им знакомой. – И камбузная печь всё ещё горячая, может, вы захотите немного бульона, размочить сухари.
– Бульон и курица, замечательно! – воскликнул Стивен и, когда Киллик ушёл, продолжил:
– Джек, скажи, как бы ты объяснил выражение «задраить люки»?
Судя по пронзительному взгляду, который Джек бросил на Стивена, он едва поверил в то, что над ним не насмехаются, но всё же ответил:
– Прежде всего, я должен сказать, что мы используем слово «люк» в довольно широком смысле, часто подразумевая помимо собственно проёма даже сходной трап – например, говоря «он поднялся по фор-люку», имеется в виду, конечно, вовсе не проём. И в твоём случае это слово обозначает то, чем эти проёмы закрывают – рустерные решётки и крышки. Как тебе теперь прекрасно известно, когда на борт попадает много воды с поверхности моря, с неба или отовсюду одновременно, мы накрываем эти решётки и крышки просмоленной парусиной.
– Думаю, я видел, как это делается, – ответил Стивен.
«Не более пяти тысяч раз», – подумал Джек и вслух продолжил:
– Но если ветер и дождь особенно сильны, мы используем шины – прочные деревянные рейки, которые крепятся к комингсу, такому высокому порогу вокруг люка, и держат парусину натянутой. Некоторые прибивают их гвоздями к палубе, но это плохо, неправильно и недостойно настоящего моряка, поэтому у нас есть прижимные клинья. Завтра утром первым делом покажу их тебе.
У матросов первым делом с утра, начавшегося в самый тягостный час на исходе изнурительной ночи, стало окатывание водой из трюмных и баковых помп и без того мокрых форкастеля, опердека и квартердека, после чего они, полусонные и промокшие, продвигаясь группами от носа к корме, скоблили, драили песчаником, подметали и протирали до относительной сухости палубу; но для некоторых утро началось с перетаскивания Рида, все ещё осоловелого от опиума, в отгороженное продолжение лазарета, где за ним мог присматривать Падин.
Стивен же вёл отсчёт дел именно с начала обычного христианского дня, так что для него первым как раз стало то, что к нему пришёл Оукс с наилучшими пожеланиями от капитана и предложением посмотреть на клинья, про которые они говорили. Мичман больше не был нескладным юношей-переростком, он стал молодым мужчиной, бледным, молчаливым и грозным на вид, но он всё же улыбнулся Стивену и добавил, что доктор сможет увидеть кое-что ещё.
Это «кое-что» означало море с лёгкой рябью волн, цвета берлинской лазури до самого горизонта под бледно-голубым безоблачным небом; солнце только что взошло над океаном на востоке, с противоположной стороны заходила луна, а справа по носу виднелся небольшой куполообразный остров, ещё далёкий, но сиявший зеленью под косыми лучами солнца словно изумруд. Ветер, дувший прямо от него, был таким слабым, что едва шептал в такелаже и не в силах был хоть как-то ощутимо наполнить громаду парусов; тем не менее Стивену показалось, что он доносит запах земли.
– Где капитан, Барбер? – спросил он моряка на переходном мостике.
– На салинге, сэр.
Похоже, что все, кто располагал местом на возвышении и подзорной трубой, были заняты одним и тем же. Ещё не дали команду свернуть гамаки, но подвахтенные уже вышли на палубу по своей воле и стояли там, глядя на остров вдали с огромным удовлетворением, почти не разговаривая. Пробили шесть склянок, и Джон Бремптон, молодой контрабандист и капер из Шелмерстона, из сифианцев, но не такой косный, как его единоверцы, закончил смену у штурвала и, проходя на нос, пожелал доктору доброго утра в своей обычной жизнерадостной манере.
– Доброе утро, Джон, – ответил Стивен. На что тот приостановился и спросил, насколько доктор впечатлён действиями капитана.
– Бьёт без промаха. Мы знали, что он так гонит не забавы ради, и посмотрите – вон корабль!
– Где же? Где?
– Прямо там, рядом с островом. Дядя Слейд углядел его c фор-брам-салинга в подзорную трубу, когда солнце осветило его паруса. Капитана не надуешь, ха-ха! – Всё ещё смеясь, он ухватился за фока-ванты и полез к своему дяде.
– Доброе утро, доктор, – поздоровался Джек, спустившись на палубу по фордуну, его мальчишеская ловкость резко контрастировала с измученным лицом. – Есть новости про Рида?
– С ним всё хорошо, – ответил Стивен. – Лихорадки нет, ощущения неприятные, но без сильной боли; он спокойно лежит в лазарете, с ним мистер Мартин.
– Очень рад, – откликнулся Джек. – Прошу прощения, что был наверху, когда послал за тобой: мы увидели парус. Но ты же пришёл посмотреть на прижимные клинья? Давай спустимся на опердек.
– Может, сначала расскажешь мне, что это за остров и что за парус?
– Ну, это Аннамука, открытая капитаном Куком, в точности там, где он её обозначил.
– Один из островов Дружбы?
– Именно. Разве я не говорил о нём вчера?
– Нет, но мне отрадно это слышать. А что за корабль?
– Он совсем рядом с берегом. С мачты его неплохо видно в подзорную трубу: европейское судно, почти наверняка китобойное – навскидку я заметил не менее двадцати китовых фонтанов.
– Надеюсь, мы к нему подойдём, захватим, а затем высадимся на берег для внимательного изучения островной флоры, фауны и...
– Кофе готов, сэр, – объявил Киллик.
– Давай спустимся, – предложил Джек, и на опердеке показал Стивену ахтерлюк, его комингс и клинья. – Видишь, через это отверстие в клине проходит штырь, и тем самым шина плотно удерживается на месте. Не я это изобрёл, но мой предшественник. Помнишь Эдварда Гамильтона?
– Кажется, нет.
– Да ладно тебе, Стивен. Сэр Эдвард Гамильтон, который командовал «Сюрпризом» во время захвата «Гермионы». Человек, которого уволили со службы за то, что он приказал привязать главного канонира к вантам.
– А это запрещено?
– Конечно же, да. Его защищает патент, как и тебя. Любого другого можно привязать и даже выпороть, но офицера с патентом, старшего или младшего, можно только запереть в каюте до тех пор, пока он не предстанет перед трибуналом. Правда, Гамильтон был в милости у принца Уэльского, поэтому его достаточно скоро восстановили в чине. Есть какая-то причуда судьбы в том, что обоих капитанов «Сюрприза» сначала разжаловали, а потом вернули.
Джек пригласил на завтрак Пуллингса и Оукса, и, так как в этот раз за трапезой было разрешено говорить о служебных делах, они подробно обсудили западные течения, приливы и отливы, неблагоприятный ветер, возможное происхождение и национальную принадлежность корабля вдалеке; поговорили о том, что крайне необходимо пополнить запасы воды, скота, овощей и кокосов на фрегате, а ещё желательно усиленно поработать с такелажем, и стоячим и бегучим; но Джек завёл разговор и о других предметах, отдельно спросив, как дела у миссис Оукс.
– У неё все отлично, спасибо, сэр, – ответил Оукс, покраснев. – Но во время шторма она ударилась о рундук, поэтому хочет побыть какое-то время у себя в каюте.
Стивен извинился и ушёл пораньше; помимо всего прочего, это был самый тоскливый завтрак из всех устроенных Джеком, потому что и хозяин был не в духе, несмотря на появление на горизонте земли, и гости казались подавленными и какими-то неискренними.
Мартин, которого в восемь склянок сменили Падин и девочки, уже стоял у поручней.
– Поздравляю вас с тем, что мы достигли островов Дружбы, и c возможностью обретения достойного приза. Все матросы, поднимавшиеся на грот-брам-салинг, уверяли меня, что это американский китобой, изрядно гружённый спермацетом и, без сомнения, огромным количеством серой амбры. Как вы считаете, капитан планирует прямо подойти к нему, как делал Нельсон, захватить, а затем позволить нам пробежаться по острову? Я очень на это надеюсь!
– Да, и я тоже. Разве кто-то может быть равнодушен к призам? А вдобавок к этому, возможность неделю гулять по Аннамуке – это просто блаженство. Кажется, там обитает очень любопытная кукушка каштанового окраса, а также некоторые виды пастушков, и люди там очень дружелюбные, разве что немного склонны к воровству.
– Слышал, что на островах Дружбы есть какая-то сова, – начал Мартин.
– Вон фонтан! – закричал Стивен, одновременно со многими другими сюрпризовцами: направленная вперёд одиночная струя в ста ярдах с наветра сменилась вздыбившейся чёрной спиной кита, который повернулся и ушёл на глубину – старый одинокий самец с рваным хвостом.
– Вы сказали сова, Натаниэль Мартин? Сова в Полинезии? Поразительно.
– Я слышал об этом из авторитетного источника. Кстати, вот идёт боцман, он бывал на Тонгатапу, это недалеко отсюда. Мистер Балкли! – крикнул он, наклонившись к шкафуту. – Вы видели на Тонгатапу сов?
– Сов? Да Бог с вами, сэр, – ответил боцман своим зычным голосом. – Было там одно дерево, рядом с тем местом, где мы набирали воду, так на нём сидело столько сов, что не поймёшь, где совы, а где само дерево. Пурпурные совы.
– А уши у них были, мистер Балкли? – спросил Мартин, но как будто сомневаясь в том, что стоило задавать такой вопрос.
– Не могу вам в этом поклясться, сэр, боюсь соврать, если скажу да или нет.
– С ушами или без, – произнёс Стивен некоторое время спустя, – боюсь, пройдет ещё много времени, прежде чем мы увидим и приз, и пернатых. Капитан Обри почти сразу употребил это зловещее и неприятное слово «пока» – «пока корабль видно с определённой высокой точки». За завтраком он объяснил мне, что дело не только в ветре, бризе, этом болезненном нерешительном зефире, который дует на нас прямо с острова, но в дополнение к встречному и, вероятно, временному отливу есть ещё постоянное течение, которое относит нас на запад. Он сказал – вполне возможно, что нам придётся лавировать туда-сюда, постепенно отдаляясь, несмотря на все наши усилия – посмотрите, как матросы круче брасопят рей и подтягивают булини. Какое усердие! Они в восторге от приза.
– Я тоже, – ответил Мартин. – Не то чтобы меня можно было назвать почитателем Маммоны, но призовые деньги – это другое дело, я чувствую себя как тигр, который однажды отведал человеческой крови. И всё же надеюсь, что капитан подшучивал над вами точно так же, как почти наверняка боцман надо мной сейчас.
– Вполне возможно; но я помню, что нам уже как-то приходилось дрейфовать или лавировать туда-обратно, пытаясь войти в порт, а то и выбраться из него – по целым неделям, страдая от голода, жажды и досады. Но давайте не поддаваться унынию: допустим, что завтра мы подойдём к берегу, перебьём всех китобоев до единого, заберём их груз и направимся с нашими сачками для ловли бабочек и коробочками для образцов в эти изумрудные заросли.
«Сюрприз» тихонько шёл вперёд, двигаясь под углом к Аннамуке, и, когда они с Мартином стояли, перегнувшись через борт и глядя на воду, которая теперь стала ярко-синей с более светлыми участками то тут то там на гладкой поверхности, и обсуждали прежние экспедиции и надежды на новые в ближайшем будущем, Стивену показалось, что рядом с ним снова старый добрый Мартин, открытый и искренний. Стивен не мог точно сказать, когда тот успел измениться, возможно, это было связано с появлением достатка или семейными заботами, ревностью или причинами ещё не заметными; как бы то ни было, связывавшие их в прошлом тесные дружеские узы ослабли. Однако этим утром они болтали без остановки. Увидели незнакомую крачку и обсудили её сходство с известными им видами; заметили кого-то очень похожего на альбатроса Лейтема, но чересчур далеко; солнце тем временем начинало припекать всё сильнее.
Один раз их отвлекли, когда спускали шлюпку, чтобы тянуть нос корабля, если не хватит хода для поворота оверштаг; в другой раз их попросили пройти дальше в корму, чтобы натянуть тент.
– Сегодня отличный день для миссис Оукс, чтобы подышать воздухом, – заметил Стивен. – Она не появлялась на палубе с тех пор, как поднялся ветер: ей, кажется, не повезло удариться головой во время непогоды, поэтому приходится оставаться в каюте. Я спросил Оукса, надо ли её осмотреть, но он ответил, что это всего лишь синяк и лихорадка – без сомнения, из-за внезапного крена.
– Мерзавец, – произнёс Мартин с тихой яростью, совершенно переменившись в лице. – Чёртов щенок, он её бьёт.
Капитан Обри их не разыгрывал. День за днём «Сюрприз» лавировал против ветра, и иногда, по прихоти прилива или из-за усиления ветра, ему удавалось подобраться поближе, так что корабль у берега Аннамуки было видно даже с палубы, но ночью мёртвый штиль возвращал их обратно.
И хотя сокращение запасов продовольствия вызывало беспокойство, Джек не хотел уходить на Тонгатапу, имея перед глазами возможный приз. Матросы, а тем более офицеры Королевского флота чрезвычайно любили призовые деньги, единственной доступный им способ добыть себе состояние. Но это было ничто по сравнению с всепоглощающей каперской страстью, когда захват добычи стал стилем жизни и единственным смыслом существования. Поэтому команда «Сюрприза» управляла кораблём с величайшим вниманием к любому изменению ветра, предвосхищая приказы и держа как можно полнее несмотря на то, что с течением часов и дней вероятность того, что далёкий китобой станет их законной добычей, неуклонно таяла. А тот демонстрировал раздражающую невозмутимость и явно не был расположен сбежать под покровом ночи: каждое следующее утро он по-прежнему оказывался на месте, реи подняты, паруса привязаны. Хорошее настроение на «Сюрпризе» сменилось чем-то похожим на беспокойное недовольство, с угрозой дальнейшего его нарастания.
Вечером в четверг после построения миссис Оукс снова появилась на палубе, усевшись на своё обычное место у гакаборта. Под глазом у неё красовался старый синяк, который по краям уже стал жёлто-зелёным, а чтобы прикрыть голову, она обернула вокруг неё кусок ткани – ветер был такой, что пришлось взять все рифы на марселях.
– Надеюсь, у вас всё хорошо, мэм, – поприветствовал её Стивен, кланяясь. – Мистер Оукс сказал, что вы неудачно упали, мне следовало зайти к вам, но он отговорил меня.
– Жаль, что вы не пришли, дорогой доктор, – ответила она. – Мне было ужасно скучно. У меня не было причин соблюдать постельный режим, это всего лишь жалкий гнусный синяк. Но даже если бы мне не пришлось оставаться в каюте из-за ужасной погоды, я считала, что не могу появляться на людях в таком виде – я же не кулачный боец. Я бы и сейчас не вышла, если бы не стало темнеть.
Джек пришёл на корму, задал несколько вежливых вопросов и вернулся к своим попыткам хоть как-то продвинуться вперёд против ветра, несмотря на крайне неблагоприятные обстоятельства. Появились Мартин, Пуллингс и Уэст; они довольно оживлённо общались, но Стивену показалось, что, хотя их взаимная неприязнь или, по меньшей мере, напряжение между ними возросло, то их внимание к Клариссе уменьшилось в той же степени, что и её привлекательность. Она же, в свою очередь, была исключительно мила с ними всеми и удивительно обаятельна.
При последующем размышлении это объяснение показалось ему слишком простым. Среди команды наблюдалось и ещё одно явление, наилучшим определением для которого, пожалуй, было бы «недостаток обходительности»; но Стивен не мог сказать, с чьей именно стороны. Как не мог и припомнить конкретных проявлений.
Но такое впечатление у него создалось, и на следующий день оно усилилось не только из-за тона офицеров, но и поведения некоторых матросов. Хотя многие, даже большинство, улыбались Клариссе с прежней искренней теплотой, на лицах некоторых читался вопрос, недоумение и даже показное отсутствие эмоций.
Однако главным событием наступившего дня стала замена всех парусов по порядку на такие же, но из более тонкой парусины. Джек Обри предугадывал перемены погоды, как кошка, и барометр подтверждал его смутные предчувствия, но пока он не мог точно предсказать направление ожидаемого ветра и, чтобы не разочаровывать матросов, просто отдал распоряжения. А поскольку полный гардероб «Сюрприза» содержал более тридцати парусов, их замена требовала большой работы. Зачем это делалось, Стивен понять не мог – ему и нынешнее убранство корабля казалось более чем подходящим – но вот что он видел и прекрасно осознавал, так это то, что в отсутствие капитана на палубе там стало гораздо больше разнородных проклятий, а также препирательств, споров и неохотного подчинения – такое бывает на каперах, но для Королевского флота редко и опасно.
Доктор также заметил, что на одного матроса, искоса смотрящего на Клариссу, приходилось с полдюжины тех, кто неприязненно поглядывал на Оукса. И всё же это была не вахта Оукса, когда Джек занимался измерениями солёности воды, перегнувшись через борт вместе с Адамсом, и услышал, как в ответ на крик «Лопни твои глаза, ты что, не знаешь, что сначала надо продеть шкимушку?» с фор-салинга негромко, но вполне отчётливо произнесли: «Да кому какое к чёрту дело, что ты там сказал». Джек поднял глаза и распорядился: «Мистер Уэст, запишите его имя», после чего вернулся к своей работе.
Ветер, который он ждал, подул с юга, прямо по траверзу фрегата, в конце предполуденной вахты. К тому времени, как матросам дали сигнал к обеду, вода пела у борта, палуба наклонилась градусов на десять-двенадцать, и общее настроение тоже сменилось на смех и веселье.
К тому времени, как матросы закончили трапезу, остров стал гораздо ближе, настолько, что занимал уже одну восьмую горизонта, и они увидели, что большое прекрасное пахи, двухкорпусное судно с рубкой, отчаливает от берега, поднимает свой огромный заострённый парус и выходит, чтобы встретить их на контргалсе.
– Киллик, – позвал Джек. – Достань мою коробку с красными перьями, сундук с подарками для островитян и всё, что у нас осталось из сладостей.
– Сэр, – доложил Оукс. – С топа передают, что на борту белый человек.
– В мундире?
– Да, сэр, и при шляпе.
– Превосходно, мистер Оукс, благодарю. Киллик, самый лёгкий мундир, какой найдешь, скребок номер три и пару чистых парусиновых штанов. И позови капитана Пуллингса. Том, ты знаешь островитян южной части Тихого океана не хуже меня. Они существа очаровательные, но никому не дозволяется спускаться на нижние палубы, за исключением тех, кого я приглашу к себе в каюту, и всё съёмное на палубе должно быть намертво прикручено, даже якорь. Доктор, кто из нашей команды, по вашему мнению, лучше всех владеет языками Южного моря, и в то же время достаточно смышлён, если такое возможно?
– Есть боцман, но, возможно, для переводчика он слишком склонен пошутить. Я бы предложил Оуэна, или Джона Бремптона, или Крэддока.
Тому Пуллингсу едва хватило времени придать кораблю достойный вид; капитан в безупречно чистых штанах провёл на безупречно чистой палубе не более пяти минут, как летящее подобно птице пахи оказалось на расстоянии окрика. «Сюрприз» лёг в дрейф, обстенив грот-марсель, а пахи, в согласии с морским этикетом, обогнуло его корму и подошло вплотную к подветренному борту.
