Текст книги "Кларисса Оукс (ЛП)"
Автор книги: Патрик О'Брайан
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 19 страниц)
Глава седьмая
Стивен Мэтьюрин, будучи агентом разведки, связанным главным образом с делами флота, на протяжении многих лет испытывал раздражение, тревогу и глубокую печаль по поводу деятельности поклонников Наполеона среди высокопоставленных и хорошо осведомлённых людей в британской власти, которые передавали сведения французам. Их сообщения обычно касались перемещения судов, и из-за них было потеряно несколько военных кораблей, проваливались атаки, рассчитанные на эффект неожиданности, перехватывались конвои, причём иногда до половины торговых судов оказывалось в руках врага, а также (и это обстоятельство было наиболее болезненным для Стивена и его начальника сэра Джозефа Блейна) были арестованы британские агенты во всех тех странах, которые имели несчастье оказаться в составе искусственной империи Бонапарта.
С помощью человека, работавшего на одну из французских разведок, которому надоело это занятие и который опасался предательства, Стивену и сэру Джозефу удалось узнать имена двоих изменников: Эндрю Рэй, исполняющий обязанности второго секретаря Адмиралтейства, и его друг Ледвард, важный чиновник из Казначейства; но при аресте была допущена небрежность, преследование велось без особого рвения, и в итоге оба сбежали во Францию. Очевидно, что их защитил кто-то намного более высокопоставленный и разделяющий их взгляды. Стивен столкнулся с Ледвардом и Рэем, когда тех отправили в Пуло Прабанг в составе миссии, которая должна была добиться союза между местным султаном и Францией, в то время как Стивен был политическим советником делегации, прибывшей с противоположными намерениями. И он в прямом смысле порезал их на кусочки. Но их покровителя или, возможно, покровителей ещё предстояло найти, потому что после некоторого перерыва поток информации возобновился, уже не такой обильный и касающийся не только флота, но от этого не менее опасный.
Стивен расположился за своим письменным столом в капитанской каюте, это было единственное место, где он мог удобно разложить рукописи, шифровальные книги и донесения.
«Мой дорогой Джозеф», – написал он их первым, личным кодом, который оба знали наизусть. – «Как я хочу, о как же я хочу, чтобы это, самое первое, послание как можно скорее было вам доставлено, сначала китобоем «Дэйзи», направляющимся в Сидней, а затем самыми быстрыми способами, которые имеются в распоряжении губернатора (до Индии, а дальше по суше?). Похоже, нам выпал единственный шанс на миллион. Прошу, задумайтесь: герцог, хорошо принятый при дворе, имеет орден Подвязки, при этом хромой и со своеобразными нравами…»
– Войдите.
– Так это, команда «Все наверх», сэр, с вашего позволения, – сообщил Киллик.
– Передай капитану мои приветствия и просьбу меня извинить, – ответил Стивен, метнув на стюарда змеиный взгляд.
«Все наверх». Конечно, он же слышал сигнал боцманской дудки несколько минут назад. «...Со своеобразными нравами. До того, как он получил титул герцога, завёл связи в кабинете министров, стал членом Тайного совета и получил орден Подвязки, я видел его в Голландском...»
– Войдите.
Вошли девочки, одетые в новые платьица с синими бантами на рукавах, и, улыбаясь, сделали книксен.
– Вы сказали, что хотите посмотреть на нас, когда мы будем готовы, – сообщила Сара.
– И вы прекрасно выглядите, – сказал Стивен. – Повернитесь-ка кругом.
Они медленно повращались, держа руки подальше от жёстких юбок.
– Ну просто лучшие платья в мире. Эмили, дорогая, что это у тебя за щекой?
– Ничего, – ответила Эмили и плаксиво скривилась.
– Ну-ка доставай, доставай; неужели ты опозоришь нас всех жеванием табака перед самим королём островов Дружбы? – Он протянул корзину для мусора, и Эмили медленно и неохотно выплюнула жвачку.
– Ну, ну, – сказал он, целуя обеих. – Высморкайтесь и бегите. Не заставляйте мистера Мартина ждать: нельзя терять ни минуты.
– А вы пойдёте, сэр – придёте – явитесь, если вообще сможете? – спросила Сара.
«...Я видел его в Голландском доме[19]19
«Голландский дом» – загородное поместье в Кенсингтоне, служившее литературным и политическим клубом, а также общественным центром партии вигов.
[Закрыть]», – дописал Стивен и, откинувшись назад, чтобы освежить воспоминания, услышал как будто из другого мира голос Джека, который обращался к толпе на палубе: к тем, кто собирался на берег, и поэтому после тяжёлого рабочего дня нашёл время и силы переодеться в выходное платье – светло-синие куртки с медными пуговицами, белые парусиновые штаны, вышитые рубахи, широкополые шляпы с лентами и изящные лёгкие башмаки с бантиками – они стояли по правому борту; и к тем измождённым страдальцам, которые развлекались накануне вечером и пережили тяжёлый день после – по левому. Те, кто собирался на берег, где уже разожгли костры для пира, не могли дождаться, когда капитан закончит: они приплясывали на месте, и от этого припрятанные гвозди, болты и куски старого железа, похищенные ими для обмена, нестройно позвякивали.
– Повторяю для всей команды, – говорил Джек громко и веско. – Мы поднимем якорь с началом отлива. Все матросы должны вернуться к шлюпкам, как только увидят вторую сигнальную ракету; у вас будет пять минут после первой, чтобы попрощаться. Брать с собой женщин на борт запрещено. Никаких женщин, слышите?
– А как же миссис Оукс? – раздался полупьяный выкрик со стороны мрачного левого борта.
– Запишите его имя, мистер Уэст, – распорядился Джек, и те, кто стоял рядом с мясником, отодвинулись с ничего не выражающими лицами, оставив его в одиночестве.
– Команда моей гички на выход! – крикнул Джек; в скором времени он спустился по борту вниз, а Стивен вернулся к письму.
«Я видел его в Голландском доме во время мира, когда он только что вернулся из посольства в Париже. Когда дверь перед ним открылась, леди Холланд как раз говорила своим пронзительным металлическим голосом: «Я так восхищаюсь этим Наполеоном». Некоторые гости явно смутились, он же замер в тени дверного проёма, сжав руки, а лицо его осветилось, как если бы ему было даровано блаженное видение; затем он овладел собою и вошёл с обычными приветствиями. Леди Холланд побежала ему навстречу: «Какие новости из Парижа? Расскажите о вашем ужине с божественным первым консулом.»
А ещё этот человек участвовал в самых грязных вечеринках Ледварда и Рэя и, хотя он учился вместе с Ледвардом, публично никогда не показывал знакомства ни с ним, ни, конечно, с Рэем. Но окончательно меня убедил псевдоним, который они ему дали – Пилливинкс[20]20
Pillywinks (англ.) – тиски для пальцев, старинное орудие пытки.
[Закрыть], мы часто встречали это имя в преступно небрежных бумагах Рэя, но не смогли истолковать.
Чтобы и вы убедились в этом, позвольте рассказать о моём источнике: это та самая женщина, которая снесла из двустволки голову мистеру Кейли несколько лет назад; и, как вы, должно быть, вспомните (а я поначалу не сумел), наш товарищ по клубу Гарри Эссекс добился замены её приговора на ссылку. Так сложилось, что она присоединилась к нам в Новом Южном Уэльсе.»
Затем последовали: сжатое описание их путешествия, того, как оно было прервано, и текущих задач; более подробный отчёт о прогулке с Клариссой, в котором он не удержался от краткого упоминания о жуках для сэра Джозефа; и, наконец, детальное изложение того, что он запомнил из разговора о Ледварде, Рэе и хромом, начиная с первого упоминания их имен, всё услышанное по дороге к берегу – а это была долгая прогулка, затянувшаяся ещё больше из-за её стёртой ноги. Восстановить точную последовательность рассказа иногда было непросто, поэтому время от времени, чтобы сосредоточиться, он смотрел в окно. Фрегат стоял кормой к берегу, ярко освещённому целым рядом костров; ночь была безлунной, пламя плясало над раскалёнными углями на белом песке, позади темнели смутные очертания деревьев, небо было иссиня-чёрным; свет от костров падал на правый борт китобоя; а вдоль всей их линии под звуки ритмичной песни и барабанов плясали стройные молодые смуглые фигуры. Они чередовали многочисленные танцевальные па с чёткостью и совершенством, которым позавидовала бы даже гвардейская бригада. Вперёд, назад и поворот; поворот, назад, вперёд, пол-оборота и всё сначала, затем стоявшие рядом менялись местами, причём их шаги и плавные движения рук идеально совпадали. В середине за кострами был сооружён временный навес из пальмовых листьев, там рядом с вождями сидел Джек, а затем другие знатные люди; справа от них Кларисса с мужем, затем Уэйнрайт и доктор Фальконер, Рид, Мартин и девочки, теперь уже с цветочными венками на шеях – они смотрели вокруг с изумлением и восхищением. Все медленно и рассеянно потягивали каву из кокосовых чашек, наполняемых из родовой чаши, стоявшей перед вождём.
Стивен вернулся к шифрованию; перед глазами у него все ещё маячили отблески костров, и он вычеркнул несколько строк, в которых последовательность была неправильной. Он опасался, что будет не в силах передать совершенно убедительный, искренний характер слов Клариссы, но их точное воспроизведение, со всей несвязностью изложения, могло бы этому поспособствовать.
Когда он в следующий раз отвлёкся, то осознал, что уже какое-то время не слышит ни песен, ни барабанов, их сменил глухой гул, напоминающий рёв толпы на корриде: оказалось, что на берегу теперь идёт кулачный бой. Он постоянно слышал о таких развлечениях, но на удивление никогда не видел официальных соревнований – только потасовки между юнгами в предыдущих плаваниях или драки на причале. Схватка показалась ему несколько необычной. Стивен взял свою маленькую подзорную трубу, которую всегда держал под рукой, и первоначальное недоумение подтвердилось.
Две молодые женщины, красивые и хорошо сложенные, били друг друга голыми руками. Дрались яростно, в полную силу, и, судя по крикам зрителей, обмен ударами был достойным с обеих сторон. Кларисса смеялась, девочки, похоже, не знали, как к этому относиться, некоторые матросы и все островитяне поддерживали одну или другую девушку с величайшей горячностью. Но в самый кульминационный момент, когда ни одна из соперниц ни на йоту не сдавала позиций, по непонятной Стивену причине старый вождь ударил по чаше для кавы, слуга продудел в раковину, и в поединок вмешалась сестра вождя, так что обе девушки отступили и разошлись, одна при этом потирала щеку, а другая грудь. Моряки, которым нравилось зрелище, издали вопль разочарования, но практически сразу с другого конца линии костров принесли запечённых кабанов и собак, рыбу и птицу, завёрнутых в листья, ямс, плантаны и плоды хлебного дерева.
Часы Стивена издали тонкий серебряный перезвон, и, взглянув на кипу бумаги, столь неосмотрительно им исписанную, он взмолился: «Пресвятая Мария, матерь Божья, это никогда не кончится, а у меня уже глаза закипают и готовы вытечь». Он надел на свечу зелёный абажур, вытер слезы, сменил очки и открыл новую шифровальную книгу.
Он не отвлекался до тех пор, пока громкий рёв не выдернул его из омута механической работы. Неуклюжий Дэвис лежал лицом в песке, а на нём сидел здоровенный островитянин, удерживая его внизу ломающим руку захватом. Вероятно, Дэвис подал какой-то знак или что-то сказал, потому что островитянин выпустил его, помог подняться и крайне доброжелательно сопроводил обратно к товарищам.
Часы Стивена опять прозвонили, и, пока они отбивали время, взлетела первая ракета. «Оох!» – вскричали все, а затем «Аах!» – когда ракета взорвалась. Он успел зашифровать едва ли ещё четверть страницы, когда взорвалась вторая ракета, послышались команды, а затем прибыли шлюпки. Отдельные матросы умудрились упиться кавой вождя, но большинство поднялись на борт очень тихо, и там их вполголоса поприветствовала якорная вахта.
Пересчитав всех овец, Джек заглянул в каюту.
– Я тебе не помешал? – спросил он с порога.
– Ни за что в жизни, дорогой мой. Я просто переписываю: сейчас закончу этот кусок, и я в твоём распоряжении.
Много лет назад Джек, сам по себе неглупый и сведущий в морских делах, догадался, что Стивен не просто корабельный хирург и не только человек, к политическим советам которого в вопросах отношений с иностранцами следует прислушиваться капитану; постепенно его связь с разведкой стала настолько очевидной, что не было ничего странного в том, что он составляет зашифрованные сообщения, иногда на удивление длинные.
Закончив отрывок, Стивен положил поверх бумаг небольшой свинцовый грузик и сказал:
– Полагаю, ты приятно провёл вечер.
– Действительно, очень приятно, благодарю. Вождь был очень щедр, необыкновенно щедр; а ещё никто не сбежал, не было ругани, драки были только для развлечения, мы поужинали по-королевски, какая же вкусная была черепаха, Стивен! Но, боюсь, Бондену и Дэвису с утра понадобится твоя помощь, и ещё Эмили стало плохо.
– Что с ними случилось?
– Бонден побоксировал с местным, и ему свернули нос; у Дэвиса сильный вывих после борцовского поединка, и кто-то рассказал Эмили, как делают каву, которую она пила.
– Теперь она знает даже больше, чем я.
– Ну, они садятся вокруг огромного котла и жуют корни кавы, и хорошенько разжёванное выплёвывают в котел, и так продолжается, пока не наберётся несколько галлонов, а затем оставляют бродить. Когда она про это узнала, её стошнило, хотя к тому времени она и без того уже съела чрезвычайно много сахарного тростника и выглядела очень нездорово.
– Полагаю, она выживет.
– Думаю написать Софи перед сном. Хочешь ей что-нибудь передать?
– Мой сердечный привет, конечно. Я надеялся написать Диане, но сомневаюсь, что у меня останется время на что-либо, кроме краткой записки.
– Тогда не буду тебя больше отвлекать, – сказал Джек, проходя к столу в дальнем конце просторной каюты. Они скрипели перьями, пока приглушённый звон склянок раз за разом отсчитывал время. В какой-то момент Стивен услышал, как Джек на цыпочках удалился в свою спальную каюту; и мало-помалу первый шифр был переведён во второй, практически неприступный.
В конце концов, когда зрение уже предельно утомилось от перескакивания с одной страницы на другую, он снял очки, закрыл ладонями глаза и сильно нажимал на них в течение нескольких минут. Пребывая в как будто пронизанной искрами темноте, он услышал свисток боцмана и его громкий решительный голос: «Все наверх, с якоря сниматься. Все наверх. Живее, живее, сони», а когда убрал руки от лица, то увидел на берегу первые признаки начинающегося дня.
Из-за необходимости спешить ещё сильнее он отступил от первоначального текста. «Я не знаю, как это осуществить, но постараюсь отправить её в Англию с копией этого сообщения; могу ли я рассчитывать на ваше покровительство для неё? Я не слишком сведущ в законах, но опасаюсь, что, хотя она теперь и жена морского офицера, ей могут досаждать из-за того, что она вернулась раньше положенного срока. Она уже сообщила нам сведения, равных которым по ценности не так много попадало в наши руки; не исключено, что она может рассказать больше, если обращаться с ней крайне осмотрительно; и, помимо всего прочего, я очень хорошо к ней отношусь. Её неприкосновенность обоснована с политической точки зрения; а с неофициальной это наш долг. И наконец, дорогой мой Джей, не могли бы вы передать вложенную записку моей жене?»
Весь этот последний час снаружи доносились бестолковые крики и вопли, едва проникавшие в его сосредоточенное сознание. Когда он привёл бумаги в порядок, с носа донёсся крик «Якорь вышел!»; в каюте было уже совсем светло. В дверь постучался мистер Адамс.
– С наилучшими пожеланиями от капитана, сэр, если у вас есть что-то для отправки в Сидней, нужно это немедленно упаковать. У меня его пакет, и он ещё не запечатан; а как только мистер Уэйнрайт проведёт нас по фарватеру, он заберёт корреспонденцию на «Дэйзи».
– Эта чёртова кат-таль будет когда-нибудь основана? Уснули что ли? – вопросил капитан Обри очень громко и внятно, и крайне недовольно.
Доктор Мэтьюрин и мистер Адамс ошарашенно переглянулись: они, конечно, уже слышали намного больше команд помимо тех, что обычно подают при снятии с якоря, звучавших и громче и более раздражённо, но никогда – настолько грозно, и Стивен вполголоса сказал, размахивая последним листом:
– Только чернила высохнут, и я ваш.
Они упаковали бумаги, запечатали, обмотали шнуром, завязали и снова запечатали; к ним спустился Оукс, чтобы узнать, всё ли готово. «Через четыре минуты», – был ответ, и, поднявшись на палубу, они обнаружили, что капитан Обри смотрит на часы, Уэйнрайт переминается на переходном мостике, а команда его шлюпки беспокойно поглядывает вверх. Наспех попрощавшись, вельбот отвалил; ветер наполнил фор-марсель «Сюрприза», и, затаив дыхание, они обошли с наветра самый дальний отрог рифа.
Стивен стоял на самой корме, глядя на Аннамуку, которая всё уменьшалась, а став совсем маленькой, начала перемещаться по кругу, пока не оказалась на траверзе, а «Сюрприз» тем временем пересёк отчётливо заметную линию, где цвет воды внезапно сменился с сине-зелёного на ярко-синий; она обозначала границу между местными течениями и ветрами с одной стороны и постоянным ост-зюйд-остом с другой. Долгий плавный поворот, в котором корабль сопровождали три линяющих птицы-фрегата, привёл к тому, что ветер теперь дул прямо в борт, и капитан Обри постепенно прибавлял парусов; после того как поставили брамсели, он задал курс норд-норд-ост, полрумба к осту, и спустился вниз, оставив за собой тревожную тишину.
Его завтрак был на столе, но, хотя накрыто было на двоих, обычного компаньона на месте не оказалось.
– Так это, он всё ещё в лазарете, – объяснил Киллик. – Приводит в порядок Дэвиса и Бондена. Могу быстренько за ним сходить.
Джек отрицательно покачал головой и налил себе кофе. «Чёртовы салаги», – пробормотал он про себя.
На самом деле Стивен занимался скатыванием пилюль в аптечной кладовой и вполуха слушал объяснения Мартина, почему тот бросил его ради доктора Фальконера. Объяснения эти не были правдой, и Мартин, чувствуя их неубедительность, всё глубже погружался в многочисленные подробности, что ещё больше роняло его в глазах Стивена. Доктор ничего не имел против лжи как таковой, и его не обижало её умелое использование, но одним из самых привлекательных качеств Мартина как раз была простодушная честность.
А в сам лазарет, где Бонден и Дэвис лежали со всеми надлежащими удобствами, поскольку всё то немногое, чем могли помочь медики, было сделано, спустились посетители, чтобы поведать, как тем повезло избежать капитанского гнева на палубе.
– Я его не видел таким взбешенным с тех самых пор, как он вернулся на посудину в Драй Тортугас и обнаружил, что мистер Баббингтон не доглядел и канаты запутались, – рассказывал Плейс.
– Там был крыж с крестом, – сказал Бонден голосом человека, страдающего от очень сильной простуды или только что сломавшего нос. – Кошмарное зрелище. Он заткнул бедного мистера Баббингтона так, что тот чуть не плакал. Прямо жалко было смотреть.
– Это было ничто по сравнению с сегодняшним, – заметил Арчер. – Там были невежество и глупость, плоды юности, как сказано в Библии, а здесь вражда между оуксовцами и остальными, мы из-за этого чуть не пропустили отлив. Не удивлюсь, если он в ближайший понедельник прикажет выпороть всю команду, а в довершение боцман выдерет своего помощника.
– Моя совесть чиста, как ни крути, – заявил Уильямс.
– Это послужит тебе большим утешением, когда твоя рубаха намокнет от крови в понедельник, дружище.
– Он заставил перевооружать распускной шкентель семь раз, прежде чем его устроило: ругался просто свирепо.
– Распускной шкентель, ха-ха. В ближайший понедельник вы с ним поближе познакомитесь, – высказался Неуклюжий Дэвис со своим редким скрипучим смехом.
Мартин прекратил бесполезные оправдания и, стыдясь рассказывать Мэтьюрину об экспедиции с Фальконером, перешёл на чудовищный переполох ранним утром, ругательства, которых он ранее никогда не слышал, и упрёки.
– Вы, должно быть, спали с восковыми шариками в ушах, – сказал он. – Иначе бы точно услышали капитанскую ругань и крики. Кажется, манёвры были выполнены настолько скверно, что капитан Обри начал беспокоиться по поводу отлива – что ещё пять минут и береговой бриз задует нам в нос. Не понимаю, как офицер с его опытом….
– Будьте добры, передайте мне ртуть. Она нам, без сомнения, скоро понадобится. Вам, так же как и мне, хорошо известно, что это единственное надёжное средство от сифилиса.
Мартин протянул склянку через стол и, с беспокойством взглянув на Стивена, спросил:
– Надеюсь, я вас ничем не обидел?
– Как по мне, так капитан Обри не допускает ни малейших ошибок в командовании кораблём. Прошу, расскажите о вашей прогулке с доктором Фальконером.
– Она была вовсе не такой успешной, как я надеялся. Когда мы отправились коротким путём через нагромождение чёрных скал, доктор Фальконер упал, вывихнул лодыжку и разбил свою подзорную трубу. Дальше идти мы не могли, но и вернуться тоже, пока резкая боль не утихнет, поэтому так и сидели там на солнцепёке на скалах, беседуя о вулканах, потому что это образование, похоже, имело вулканическое происхождение. Вскоре мы захотели есть, а больше того пить, но тут выяснилось, что, хотя у нас в избытке полевых сумок, сеток и коробок для образцов, котомку с припасами и бутылками мы забыли. Доктор пожелал, чтобы я сходил к пальмам внизу на берегу и принёс несколько кокосов, а когда я вернулся с пустыми руками, несмотря на мои отчаянные попытки залезть на самую низко наклонённую пальму из всей маленькой рощицы, то он был на удивление раздражён. Всё же со временем он восстановил самообладание и пространно рассказал мне о частой вулканической активности в этих краях. Он считает, что есть прямая связь между извержениями, особенно подводными, и теми огромными волнами, которые опустошают побережья, разрушают корабли и топят тысячи людей; и был вне себя от того, что ему пришлось покинуть Моаху до того, как он взобрался на тамошний вулкан, потому что надеялся установить связь между перерывами в его рокотании и уровнем моря. Он поднимался на гораздо более мощный и более активный вулкан на Сандвичевых островах, один их многих там, и я много узнал о вулканических шлаках, пепле, раскалённой пыли, различных видах лавы, лапилли и стекловидной пемзе. Вы помните, что у доктора Фальконера необычайно громкий голос; под палящим солнцем он казался ещё громче, хотя, возможно, это было из-за эха. Никаких птиц мы не видели, за исключением двух олушей вдалеке и обычной тёмной крачки. И всё же во время нашего возвращения, медленного и с постоянными остановками, по сравнительно ровной и тенистой местности, он показался мне более интересным: рассказывал о значении вулканов в жизни полинезийцев. Помимо всего прочего, они зримые боги, и им часто приносят жертвы в надежде избежать обычной судьбы бедняков и безродных, чьи души медленно поедают злые духи, обитающие внутри кратеров.
– А, Стивен, вот и ты!– воскликнул Джек, угрюмое лицо его расплылось в улыбке. – Я оставил для тебя половину кофейника, но уверен, что тебе понадобится ещё один, раз ты так запозднился на вахте. Глаза у тебя красные, как у хорька. Киллик! Эй, Киллик! Ещё один кофейник для доктора.
– Мы идём хорошим ходом, не так ли? Делаем много узлов, ничуть не сомневаюсь. Посмотри, как наклонён стол.
– Вполне недурно. Мы поставили все паруса, которые фрегат может нести, и даже наверное чуть больше разумного; но при отходе меня так чертовски расстроила и обозлила эта куча проклятых неумех, из-за которых я чуть не пропустил отлив, что я нуждался в глотке свежего воздуха. Попробуй кусочек жареного плода хлебного дерева: они хороши с кофе. Сестра вождя прислала мне целую сетку сушёных.
Он медленно съел кусок хрустящего плода, допил чашку кофе и продолжил:
– И всё же, знаешь, это не произвело того действия, на которое я рассчитывал. Возможно, скоро станет лучше, когда ветер будет позади траверза.
Ветер, как он и предвидел, оказался позади траверза к концу предполуденной вахты; на наветренном борту «Сюрприза» поставили лисели, и к тому времени, как матросам просвистали к обеду, корабль шёл на скорости восемь узлов и три фатома; свежего воздуха было в изобилии, солнце сияло, и на губах чувствовался солёный вкус морской пены.
Офицеры на квартердеке наблюдали за капитаном, шагающим туда-сюда бессчётное количество раз, но сохраняли молчание, стоя на подветренной стороне; рулевые и их старшина тоже держались неестественно напряжённо, когда он проходил мимо.
– Капитан Пуллингс, будьте добры, – произнёс Джек, пройдя отмеренную милю. – Мне нужно с вами поговорить.
В каюте Пуллингс сказал:
– Очень рад, что вы велели мне зайти, сэр. Я хотел попросить вас оказать честь кают-компании и пообедать с нами завтра по случаю воскресенья.
– Это очень любезно, Том, – ответил Обри, глядя ему прямо в глаза. – Но в настоящее время я вынужден отклонять приглашения в кают-компанию. Однако не принимай это на свой счёт.
– Боюсь, в прошлый раз всё вышло не совсем так, как мы хотели, – покачал головой Пуллингс.
– Нет, Том, – ответил Джек после ощутимой паузы. – Корабль разваливается на куски. Когда в кают-компании царит вражда, настоящая вражда, корабль гибнет, даже с такой командой, как у нас. Я не раз в этом убеждался. Как и ты.
– Богом клянусь, это так, – сказал Том.
– Я подумал, что хотя бы в какой-то степени можно поправить дело, назначив Оукса исполняющим обязанности лейтенанта.
– О нет, сэр, – воскликнул Пуллингс; он покраснел, и жуткий шрам заметно проступил у него на лице.
– У вас за столом прибавится народу, но грубить и вести себя вопиюще невежливо станет сложнее; это поставит Оукса наравне с прочими офицерами, а значит, те более не смогут им помыкать и этим раздражать его отряд; он будет сам нести вахту, и таким образом не будет ни от кого зависеть. Для открытого моря его навыков вполне достаточно.
– Да, сэр, – ответил Пуллингс, а затем чуть слышно из-за замешательства и нежелания оказаться сплетником или доносчиком добавил:
– Но это означает, что миссис Оукс будет столоваться с нами.
– Разумеется. И это одно из моих соображений.
– Но сэр… Некоторые офицеры неравнодушны к ней.
– Смею думать, что так и есть – она очень милая молодая женщина.
– Нет, сэр. Я имею в виду, что это серьёзно, чертовски серьёзно, убийственно серьёзно, по самый хер серьёзно.
– Ох, – Джек Обри был ошеломлён. – Вот это последнее – ты же не в буквальном смысле?
– Нет, сэр. Я лишь грубо выразился, прошу прощения. Но всё может стать и настолько серьёзно, если она будет сидеть с нами за одним столом день за днём…
Помолчав, Джек сказал:
– Говорят, муж всегда всё узнает последним. Я сейчас о себе, потому что корабль для меня, как жена, ты понимаешь. Вот негодяи. Но уверен, она никого из них не поощряла. Ладно, Том, спасибо, что сообщил мне, теперь я всё вижу в новом свете. Да, действительно. Теперь о позорной криворукости, проявленной сегодня утром; с причастными к ней офицерами я поговорю, но также были матросы, которые вели себя скверно: строптиво и нерадиво, это пренебрежение своими обязанностями. Подготовь список, и я с ними разберусь; чертовски неприятное занятие.
Он подошёл к штурманскому столу и измерил расстояние, остающееся до Моаху.
– Мы должны сплотить команду до того, как появится малейшая вероятность вступить в бой, – сказал он. – Том, ты не пообедаешь со мной и доктором завтра? Возможно, я приглашу ещё Мартина и Оуксов.
– Благодарю, сэр. Буду весьма рад.
– Буду ждать с нетерпением. И Том, прошу, передай Уэсту и Дэвиджу, что я хочу их видеть.
Оба ожидали вызова. Джек поручил им сняться с якоря, пока он сам с Пуллингсом заканчивал свои дела с Уэйнрайтом внизу, а когда поднялся на палубу, то обнаружил, что обычнейшее действие выполнено из рук вон безобразно. Но они не ожидали ни настолько леденящей ярости, ни того, насколько далеко зашли его наблюдения.
– Я хочу поговорить с вами о том, как вы себя ведёте на людях, – начал капитан. – Вам прекрасно известно, что любая вражда сеет рознь и позорит корабль; вам также известно, что все разногласия между офицерами в кают-компании, вне зависимости от размера корабля, сразу становятся достоянием общественности, потому что прислуживающие за столом тут же всё рассказывают своим товарищам, и таким образом это сказывается на всей команде, даже если это скрывают, потому что у каждого офицера есть преданные ему матросы из его отряда. Но вы и не пытались ничего скрыть. Вы публично, напоказ грубите друг другу, и вы гоняете Оукса так, что начинают возмущаться его подчинённые, о которых он хорошо заботится. Поскольку ваши товарищи не сплетники, я и понятия не имел о вашем поведении в кают-компании; но вы не можете отрицать, что за последние недели я неоднократно намекал вам, и да, часто не записывал вам на счёт вашу грубость и неучтивость на палубе. Результатом этой вражды, разобщения и соперничества стало сегодняшнее возмутительное зрелище – я поднимаюсь на палубу, а вы собачитесь, как две торговки рыбой, корабль же подобен Варфоломеевой ярмарке, и всё это в присутствии капитана «Дэйзи» и его людей. Благодарю Бога, что хотя бы других военных кораблей Его Величества поблизости не было. Только представьте, к чему такое привело бы в бою! В другой раз вы опозорили корабль своим представлением перед миссис Оукс и её мужем: вы оба, Уэст и Дэвидж, позволили, чтобы ваша взаимная неприязнь стала всем очевидна. Вы не оказали должного уважения гостям в том, что составляло ваш долг перед обществом. Со своей стороны я только кто отклонил приглашение капитана Пуллингса на завтрашний обед.
– Я тогда ещё не совсем пришёл в себя после падения, сэр, – подал голос Дэвидж.
– Но вы же, конечно, принесли свои извинения Оуксам на следующий день? – уточнил Джек. Дэвидж покраснел, но не произнёс ни слова.
– Мне нечего сказать по поводу ваших частных, личных разногласий. Но я безусловно настаиваю на том, чтобы вы следили за своим поведением на людях и вели себя, как подобает офицерам: в кают-компании – если там присутствуют матросы, и всегда – на палубе. Я пока ничего не говорю о своём докладе в Адмиралтейство, но обещаю следующее: если к тому времени, когда мы разберёмся с делами на Моаху, я обнаружу, что вы не придали должного значения моим словам, то Бог свидетель, вы посеете что пожали[21]21
Так в тексте. Очередная оговорка Обри.
[Закрыть], я заменю вас шкиперами из числа тех, что есть среди матросов. У нас их хватает. Точка.
«Дражайшая Софи», – писал он. – «Тот, кто достоин называться капитаном, знает всё о своём корабле, его припасах, его слабых местах и так далее, а обычное ежедневное наблюдение выявляет для него мореходные и боевые навыки команды; но он так отдалён от своих офицеров и матросов, что о многом может узнать только от сплетников. Последние несколько недель меня беспокоила очевидная вражда среди членов кают-компании и то, как это плохо сказывается на дисциплине; я прямо и косвенно предлагал им вести себя более учтиво, но только сегодня утром от Тома, страшно смущённого тем, что приходится рассказывать о своих сотрапезниках, узнал истинную причину конфликта. Я списывал всё на усталость от продолжительного плавания с одними и теми же людьми, с повторяющимися шутками, возможно, усугублёнными какими-то дурацкими насмешками, которые зашли слишком далеко, проигрышами в карты, шахматы или в спорах – но всё зашло гораздо дальше, чем мне следовало допускать. Я очень виноват. Сегодня утром, как раз перед тем, как я вызвал их, чтобы сделать выговор за чудовищную неразбериху, которую они устроили при снятии с якоря, Том сообщил мне, что причиной их взаимной ненависти является миссис Оукс, и что не следует делать её мужа исполняющим обязанности лейтенанта, потому что её присутствие за столом в кают-компании может довести их соперничество до крайности.
