Текст книги "Ночной поезд на Лиссабон"

Автор книги: Паскаль Мерсье

сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 27 страниц)

Хорошо, что ты не прочтешь этих строк. Почему ты возомнила, что должна объединяться с мамой против моего безбожия? Адвокат случая любит не меньше. И у него не меньше лояльности. Скорее больше.

Женщина, читавшая книгу, сняла очки и протерла их. Ее лицо немного напоминало незнакомку на мосту Кирхенфельдбрюке. Сходство было в асимметричности бровей: одна начиналась ближе к переносице, чем другая.

– Позвольте обратиться к вам с вопросом, – сказал Грегориус. – Имеет ли португальское слово « glória» помимо значения «слава» еще и «благо» в религиозном смысле?

Она задумалась, потом кивнула.

– А может его употреблять неверующий, когда хочет выразить то, что остается от религиозного смысла, если этот смысл убрать?

Она рассмеялась.

– Que c'est drôle! Mais… oui. Oui. [122]122
  Это забавно! Но… да. Да (франц.).


[Закрыть]

Поезд миновал Бургос. Грегориус читал дальше.

UM MOZART DO FUTURO ABERTO – МОЦАРТ ОТКРЫТОГО БУДУЩЕГО

Ты спускалась по лестнице. Как тысячу раз до этого я смотрел, как постепенно появлялась ты вся, и только голова скрывалась еще за встречным лестничным пролетом. Каждый раз я дорисовывал мысленно невидимое. И всегда одинаково. Было понятно, кто там спускается.

Но этим утром все вдруг стало иначе. Днем накануне дети с улицы выбили мячом цветное стекло, и освещение на лестнице изменилось. Вместо золотистого рассеянного света, напоминавшего церковный сумрак, беспрепятственно лился яркий солнечный поток. И этот новый свет будто пробил брешь в моих привычных ожиданиях и потребовал от меня новых мыслей. Вдруг мне стало любопытно, как будет выглядеть твое лицо. Этот внезапный интерес дал мне ощущение счастья, но и заставил содрогнуться. Уже многие годы во мне не возникало любопытства, давно закрылась дверь за нашей совместной жизнью. Почему, Фатима, должно было разбиться окно, чтобы я снова мог встречать тебя открытым взглядом, полным ожидания?

Потом я попробовал проделать это и с тобой, Адриана. Но наши отношения давно закостенели.

Почему открытый взгляд дается нам с таким трудом? Мы слишком инертные существа, привыкшие к давно знакомому. Любопытство – редкая роскошь на фоне привычного. Жить в давно устоявшемся и в то же время в любой момент уметь играть открытым взглядом – это большое искусство. Тут надо быть Моцартом. Моцартом открытого будущего.

Сан-Себастьян. Грегориус заглянул в расписание. Скоро Ирун, и ему надо будет пересесть в парижский поезд. Женщина снова закинула ногу на ногу и читала дальше. Он вынул последний лист из конверта.

MINHA QUERIDA ARTISTA NA AUTO-ILUSÃO – МОЯ ЛЮБИМАЯ ВИРТУОЗ САМООБМАНА

Множество наших мыслей и желаний для нас самих сокрыты в темноте, и иногда другие знают о них лучше нас? Кто когда-либо думал иначе?

Никто. Никто из тех, что живут и дышат рядом с другим. Мы знаем друг друга до малейшего вздрога тела, до последнего слова. Мы знаем и часто не хотим знать того, что знаем. Особенно тогда, когда зазор между тем, что видим, и тем, что думает другой, невыносимо велик. Требуется неимоверное мужество и неимоверная сила, чтобы жить с собой в полной откровенности как в отношении другого, так и себя. И тут нет повода для самобичевания.

А что, если она настоящая виртуозка самообмана и постоянно морочит мне голову? Наверное, я должен был подойти к тебе и сказать: «Нет, ты притворяешься, ты не такая». Это я тебе задолжал. Если вообще был тебе должен.

Откуда знать, что в этом смысле мы должны другому?

Ирун. «Isto ainda não é Irún», – это были его первые слова на португальском. Пять недель назад. И тоже в поезде. Грегориус помог женщине снять чемодан.

Едва он успел занять место в парижском поезде, как мимо купе прошла его прежняя попутчица. Она уже почти исчезла из виду, как вдруг остановилась, отклонилась назад, увидела его и, помедлив мгновение, вошла. Он снова поставил ее чемодан на полку.

На его вопрос женщина ответила, что специально выбрала медленный поезд, потому что хотела прочитать эту книгу, «Le silence du monde avant les mots». [123]123
  «Безмолвие мира до слов» (франц.).


[Закрыть]Нигде ей так хорошо не читается, как в поезде. Нигде больше она так не открыта новому. Так что можно сказать, давно стала экспертом по медленным поездам. Она тоже ехала в Швейцарию, в Лозанну. Да, верно, прибытие завтра ранним утром в Женеву. Очевидно, они оба выбрали один и тот же поезд для пересадки.

Грегориус укрылся пальто до глаз. Причина, по которой он выбрал медленный поезд, была иной. Он не хотел в Берн. Не хотел, чтобы Доксиадес снял трубку и устроил ему место в клинике. До Женевы поезд делал двадцать четыре остановки. Двадцать четыре возможности сойти.

Он все круче уходил вниз. Рыбаки смеялись, когда он танцевал с Эстефанией Эспинозой в кухне Силвейры. Все эти монастыри, из которых попадаешь прямо в пустые квартиры, где гуляет эхо. Их звенящая пустота стирает гомеровское слово.

Он, вздрогнув, проснулся. Лютрои. Он пошел в туалет и умылся холодной водой.

Пока он спал, женщина выключила общее потолочное освещение, оставив лишь лампочку у своего места. Она все читала и читала. Когда Грегориус вернулся из туалета, она на мгновение оторвалась от книги и рассеянно улыбнулась.

Грегориус снова натянул пальто на лицо и представил себе читающую женщину. «Я случайно оказался здесь, на этом месте, ты случайно появилась там, между нами бокалы шампанского. Так это было. И ничего другого».

– Можем вместе взять такси до Лионского вокзала, – предложила женщина, когда около полуночи они прибыли в Париж.

«Ля Куполь». Грегориус вдыхал аромат духов женщины рядом с собой. Он не хотел в клинику. Не хотел вдыхать больничные запахи. Запахи, через которые он продирался, навещая умирающих родителей в душных трехместных палатах, где даже после проветривания держался стойкий запах мочи.

Когда в четыре утра он проснулся под своим пальто, женщина спала, уронив в колени раскрытую книгу. Он выключил лампочку над ее головой. Она повернулась на бок и прикрыла лицо пальто.

Светало. Грегориус не хотел, чтобы светало. Официант из вагона-ресторана катил тележку с напитками. Женщина проснулась. Грегориус протянул ей кружку кофе. Молча они смотрели, как за тонкой облачной вуалью встает солнце.

– Странно, – нарушила молчание женщина, – что слово « glória» обозначает два совершенно различных понятия: внешнюю шумную славу и внутреннюю тихую благость. – И после паузы добавила: – Благо, блаженство, благость – что это такое?

Грегориус нес ее тяжелый чемодан по женевскому вокзалу. В двухэтажном бескупейном вагоне внутренних швейцарских линий люди громко разговаривали и гоготали. Заметив его раздражение, женщина показала на название своей книги и тихонько засмеялась. Он тоже принялся смеяться. Смех еще не улегся, как по динамику объявили Лозанну. Женщина поднялась. Он помог ей снять чемодан. Она пристально посмотрела на него.

– C'était bien, ça, [124]124
  Все будет хорошо (франц.).


[Закрыть]– сказала она на прощание.

Фрибур. Грегориус задыхался. Он поднимался на крепость и смотрел вниз на ночной Лиссабон. Он был на пароме через Тежу. Он сидел на кухне у Марии Жуан. Он блуждал по монастырям Саламанки и занимал место на лекцию Эстефании Эспинозы.

Берн. Грегориус сошел с поезда. Поставив чемодан, он обождал. Когда двинулся дальше, его ноги налились свинцом.

52

В холодной квартире он бросил чемодан и поспешил в фотоателье. И вот теперь сидит в комнате и не знает, чем бы заняться. Фотографии будут готовы только через два часа.

Трубка по-прежнему лежит на рычаге криво, напоминая ему о ночном разговоре с Доксиадесом. Пять недель назад. Тогда шел снег, сейчас люди ходят без пальто. Но свет все еще не яркий, никакого сравнения со светом на Тежу.

Пластинка с языковым курсом все еще лежит на проигрывателе. Грегориус завел ее и сравнил голоса дикторов с голосами в старом трамвайчике Лиссабона. Прикрыв глаза, он ехал из Белена в Алфаму и дальше на метро к лицею.

В дверь позвонили. Коврик у двери, она всегда по коврику узнает, дома ли он. Соседка, госпожа Лосли. Она передала ему конверт от дирекции гимназии, пришедший днем накануне. Остальную почту она уже отправила на адрес Силвейры. Что-то он неважно выглядит, озабоченно сказала она. Все ли в порядке?

Грегориус начал читать расчеты, поступившие от дирекции, и тут же посреди чтения забыл о них. В фотоателье он пришел раньше срока, так что пришлось ждать. Назад он мчался чуть не бегом.

Целая пленка с освещенной дверью в аптеке О'Келли. Он все время запаздывал щелкнуть. Три кадра получились, аптекарь был хорошо виден. Взъерошенные волосы. Большой мясистый нос. Вечно съехавший галстук. «Я возненавидела Хорхе». С тех пор как он узнал историю с Эстефанией Эспинозой, взгляд О'Келли начал ему казаться хитрым. Подлым. Как в тот раз, когда он из-за соседнего стола в шахматном клубе злорадно следил, насколько Грегориуса выводил из себя мерзкий звук, с которым Педру поминутно втягивал сопли.

Грегориус поднес фотографии близко к глазам. Куда делся добрый и усталый взгляд, который прежде он видел на широком крестьянском лице? Взгляд, полный горечи от потери друга. «Мы были как братья. Больше, чем братья. Я мог бы поклясться, что мы никогда не расстанемся». Грегориус не находил прежнего взгляда. «Она в принципе невозможна, эта безграничная откровенность. Одиночество через необходимость умалчивать, такое тоже есть». Теперь они снова вернулись, другие взгляды.

«Разве душа то место, где обитают факты? Не есть ли так называемые факты всего лишь обманчивые тени наших повествований, которые мы рассказываем о других и о себе?»– вопрошал Праду. Это можно сказать и о взглядах. Взгляды тоже не присутствуют априори. Они вчитываются. И существуюттолько как вчитанные взгляды.

Жуан Эса в сумраке приютского балкона. «Не собираюсь быть пожарной кишкой, помпой только того ради, чтобы протянуть пару лишних недель». Грегориус ощутил во рту вкус горячего, обжигающего чая, который он отхлебнул из чашки Эсы.

Снимки дома Мелоди в темноте не получились.

Силвейра на перроне, загораживающийся от ветра, чтобы прикурить сигарету. Сегодня он снова поедет в Биарриц и, как обычно, будет спрашивать себя, зачем он это делает.

Грегориус еще раз прошелся по фотографиям. И еще. Под его взглядом прошлое начало застывать. Память начинала избирать, компоновать, ретушировать, подменять. Самое же коварное заключалось в том, что выпадения, искажения, подмены скоро будет не разглядеть. Кроме памяти другой точки съемки нет.

Предстоял обычный будничный день в городе, где он провел всю свою жизнь. Как его провести? Что с ним делать?

Слова мусульманского географа эль-Эдриси о крае света. Грегориус вынул листы, на которых записал его слова о Финистерре в переводе на латынь, греческий и древнееврейский.

Внезапно его осенило, что он должен делать. Фотографировать Берн. Запечатлеть все, с чем бок о бок он жил все годы. Здания, улицы, площади, которые сами по себе были больше, чем просто кулисы его жизни.

В магазине фототоваров он купил новых пленок и до сумерек бродил по улицам Лэнггассе, где прошло его детство. Теперь, когда он рассматривал их в разных ракурсах с дотошным вниманием фотографа, они предстали совсем иными. Он продолжал снимать и во сне. По временам он просыпался и не мог понять, где находится. Тогда, сидя на краешке кровати, он начинал сомневаться, что отстраненный и оценивающий взгляд фотографа был тем самым подлинным взглядом, который может охватить мир чьей-то жизни.

В четверг он продолжил. В старый город он спустился на фуникулере от Университетской террасы и дальше по направлению к вокзалу. Таким образом удавалось избежать Бубенбергплац. Он отщелкивал пленку за пленкой. Кафедральный собор он увидел так, как еще никогда не видел. Органист упражнялся на инструменте. Впервые с момента возвращения у Грегориуса закружилась голова, и он ухватился за скамью.

Он отнес пленки на проявку. После этого направился к Бубенбергплац с ощущением, что берет разгон к чему-то грандиозному и неимоверно трудному. У памятника он остановился. Солнце спряталось, низкий перламутрово-серый небосвод накрыл город. Он постоял, ожидая, что подскажет внутренний голос: может он коснуться площади или нет. Голос молчал. Ощущение было не таким, как прежде, и не таким, как три недели назад во время его короткого возвращения. А каким? Он почувствовал усталость и повернулся, чтобы уйти.

– Как вам книга «золотых слов мастера»? – Это оказался продавец из испанской книжной лавки. Он подал Грегориусу руку. – Оправдала ожидания?

– Да, вполне, – довольно сухо сказал Грегориус.

Продавец заметил, что ему не до разговоров, и быстро распрощался.

В кинотеатре «Бубенберг» сменился репертуар. Экранизация Сименона с Жанной Моро уже не шла.

Грегориус нетерпеливо поджидал, когда будут готовы пленки. Кэги, ректор, вывернул из-за угла. Грегориус спрятался за стеклянными дверями магазина. «Иногда по моей жене видно, что она больше не выдержит», – писал ректор. Теперь его жена лежит в психоневрологической клинике. Кэги выглядел измученным и, казалось, не воспринимал того, что происходит вокруг. На мгновение Грегориуса охватило желание подойти к нему и поговорить. Но момент быстро прошел.

Наконец пленки были готовы, он сел за столик в ресторане отеля «Бельвью» и открыл конверты. Это были чужие фотографии, не имеющие к нему никакого отношения. Он рассовал их назад по конвертам и за обедом тщетно пытался понять, чего он ожидал, на что надеялся.

На лестнице в своем подъезде его опять настиг приступ головокружения, и пришлось крепко вцепиться в перила. Весь вечер он просидел у телефона, представляя себе, что случится необратимого, когда он позвонит Доксиадесу.

Засыпая, он каждый раз вздрагивал от страха, что погрузится в головокружение или обморок и наутро проснется без памяти. Когда над городом начало постепенно светать, он собрал все свое мужество. Когда появилась медсестра Доксиадеса, он уже ждал у дверей практики.

Грек пришел несколькими минутами позже. Грегориус был готов встретить его раздражение по поводу новых очков. Однако Доксиадес только на мгновение зажмурился, прошел впереди него в кабинет, а там попросил подробно рассказать о новых очках и о головокружениях.

– Не вижу причин для паники, – сказал он. – По крайней мере, на первый взгляд. Но надо провести ряд обследований и лучше всего понаблюдаться в стационаре.

Он положил руку на телефонную трубку, но прежде чем набрать номер внимательно посмотрел на Грегориуса. Грегориус пару раз глубоко вдохнул и наконец кивнул.

– В воскресенье вечером, – сказал грек, кладя трубку. – Лучше этого специалиста не найти.

Грегориус медленно брел по городу, мимо всех мест, которые были ему дороги. Да, именно это слово. Он перекусывал там, где делал это обычно, а потом пошел на дневной сеанс в кинотеатр, где мальчишкой смотрел свои первые фильмы. Картина оказалась скучной, но в зале пахло как в прежние годы, и он досидел до конца.

По дороге домой он встретил Натали Рубин.

– Новые очки! Класс! – восхищенно сказала она вместо приветствия.

Оба не знали, как держаться при встрече. Их телефонные разговоры остались где-то в прошлом, от них остался только отзвук, далекий, как отголосок приятного сна.

Да-да, сказал Грегориус, вполне возможно, что он снова поедет в Лиссабон. Обследование? Нет-нет, ничего страшного, так, рутинный медицинский осмотр.

А у нее застопорилось дело с персидским, пожаловалась она. Грегориус кивнул.

Привыкли ли они к новому учителю, спросил он под конец.

Она рассмеялась:

– Такой зануда, что не дай бог!

Разойдясь на несколько шагов, оба, как сговорившись, разом повернулись и помахали друг другу.

В субботу Грегориус долгие часы занимался тем, что просматривал все свои книги на латыни, греческом и древнееврейском. Глядя на многочисленные пометки на полях, он наблюдал, какие изменения претерпевал его почерк в течение десятилетий. Под конец он отложил небольшую стопку на стол, а потом упаковал ее в небольшой саквояж, который собирался взять с собой в больницу.

Он позвонил Флоранс и спросил разрешения навестить ее.

Оказалось, у нее был мертворожденный ребенок, а несколько лет назад она оперировалась по поводу рака. Рецидива болезни не последовало. Сейчас она работала переводчицей. Она вовсе не была такой усталой и потухшей, как показалось Грегориусу в ту ночь, когда он следил, как она возвращалась домой.

Он рассказал о монастырях в Саламанке.

– А раньше ты туда не хотел, – грустно улыбнулась она.

Он кивнул. Они посмеялись. О том, что ложится в клинику, он ничего не сказал. А когда вышел на Кирхенфельдбрюке, пожалел об этом.

Он обошел кругом совершенно темное здание гимназии. Неожиданно вспомнилась древнееврейская Библия, оставшаяся в письменном столе сеньора Кортиша, завернутой в его пуловер.

В воскресенье утром он позвонил Жуану Эсе.

Жуан спросил, что он собирается делать вечером, если, конечно, такой вопрос уместен.

– Ложусь в больницу, – ответил Грегориус.

– Ничего в этом страшного нет, – помолчав, сказал Эса. – А если что – насильно вас там никто держать не будет.

В обед позвонил Доксиадес и спросил, не хочет ли Грегориус сыграть партию-другую в шахматы. Тогда он зашел бы к нему, а вечером отвез в клинику.

– Вы все еще подумываете о том, чтобы оставить практику? – спросил после первой партии Грегориус.

– Да, все еще, и довольно часто. Но, может, это пройдет.

В следующем месяце собирается съездить в Фессалоники, сообщил грек, прошло больше десяти лет, как он был там в последний раз.

Когда закончилась вторая партия, время подошло.

– А что будет, если они обнаружат у меня что-то страшное? – спросил Грегориус. – Что-то, из-за чего я пропаду.

Грек посмотрел на него спокойным твердым взглядом.

– У меня полная рецептурная книжка.

В полном молчании они ехали по сумеречному городу в клинику. «Жизнь – это не то, что мы проживаем; она то, что мы живем в нашем представлении», – написал Праду.

Перед входом в больницу Грегориус обернулся и помахал. Потом вошел внутрь. Когда дверь за ним закрылась, пошел дождь.