Текст книги "Княжна Тобольская 4 (СИ)"

Автор книги: Ольга Смышляева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 22 страниц)

Князь Артемий осел в кресле. Кажется, упал в обморок.

Повинуясь телепатическому приказу Омского, к сцене тут же поспешили стражи.

– Ты ответишь за всё, Фридрих, – произнесла я шипящим от злости голосом.

– Не думаю, – его губы растянулись в улыбке слепой ярости.

Слишком поздно до меня дошло, почему всё это время он был так спокоен. Тому, кто в любой момент может исчезнуть, нечего бояться.

Предчувствие взвыло сиреной. Я рефлекторно потянулась за своим клинком, но схватила лишь шёлк платья. Чёртов дресс-код!

В то же мгновение руки фрица сомкнулись кольцом вокруг моих плеч. Хлопок ладоней, и мир раскололся на миллиарды хрустальных осколков.

Глава 40

Холодный проливной дождь барабанил по асфальту и отражался в лужах, подсвеченных тусклым жёлтым светом уличных фонарей. Всполохи молний трещинами рассекали чёрное ночное небо. Мы очутились на пустынной парковке авторынка – огромной и заброшенной в столь поздний час. Редкие машины застыли под напором непогоды, их тени казались призраками. «Лада», «Вольво», «Рено»… Никаких «Каракалов» или «Астр».

Прямо напротив высилась Белая башня – легендарный символ Уралмаша, монструозное строение эпохи конструктивизма, высеченное из бетона и дерзости авангарда. Её ни с чем не спутаешь. На нас смотрел мой город, родной до боли в груди и в то же время невозможно чужой.

Пресвятая дичь, я дома!

Зэд, небось, сейчас посмеивается из своего злодейского ада. Он говорил, что Фюрстенберг способен создавать порталы в отражённый мир не только для себя, а я не поверила.

– Сменил обстановку, не возражаешь? В Парламенте стало слишком шумно.

Фридрих обнаружился в нескольких метрах правее. Стоял под дождём и деловито приглаживал намокшие волосы, чтобы в глаза не лезли. Каков джентльмен! Дал время собрать мысли в кучу, прежде чем напомнить о себе.

– А тут слишком мокро. – Я поднялась на ноги.

Холодные капли уже успели промочить платье насквозь, ткань потемнела и неприятно облепила ноги. Спрашивать «Где это мы?» не стала, а сам Фридрих рассказывать не спешил, полагая, что шок и неведение заставят меня нервничать сильнее.

– Василиса Тобольская, кузина Александра, жертва номер восемь, – произнёс он канцелярским тоном, будто досье читает. – Я помню тебя и ту, кто должен был стать тобой. Её звали Ксюша. Милая, наивная глупышка. К сожалению, ритуал провалился. Барменша из клуба для психов влезла в процесс и всё испортила.

– Видимо, эта барменша была очень храброй девушкой.

– Храбрость, где не просили, – красивое название для глупости. Она умерла от моей руки.

Горький факт сам по себе немного порадовал. Значит, компромат в телефоне Игрека был единственным. Фридрих не догадывается о моей настоящей личности, пусть так и остаётся.

– А ведь иронично получилось, майне либе, – протянул он. – Благодаря моей ошибке в ритуале, ты единственная из жертв, кто не только выжил, но даже умудрился сохранить своё «я». И чем ты мне отплатила? Уничтожением.

– Я просто злопамятная, знаешь ли. Вы трое обнулили меня и выставили кровавой язычницей на потеху всему Княжеству. За такое не «спасибо» говорят, а бьют, как бешеного пса.

Фридрих недобро усмехнулся:

– Ух ты, какая колючая стала, малышка! Тобольский не позволил добить тебя, когда была возможность. Уверял, что ты не доставишь проблем… Зря мы пошли у него на поводу, очень зря. Ты испортила такой план!

– Грандиозный, но обречённый, – холодно отрезала я. – Правда о подменных губернаторах всплыла бы не сегодня так завтра. Вы задействовали слишком много людей, их всех не удержать под контролем длительное время.

– Не удержать, – легко согласился Фридрих. – Секретность уже трещала по швам, ведомства начали задавать всё больше неудобных вопросов. Появились мутные люди, наводящие справки. Кое-кого пришлось ликвидировать – помощников, подкупленных родственников, мелких чинуш. Мы с Шадринским оттягивали неизбежное как могли, но всё равно подходили к пропасти. Это нормальный процесс. Полностью закономерный и прогнозируемый. У плана изначально не было цели остаться тайной навечно, только продержаться месяц-другой после выборов Князя.

– А там хоть потоп?

– В определённом смысле, – подтвердил он. – Всего один Высочайший манифест об объявлении войны, подписанный государем и поддержанный Парламентом, запустил бы необратимый процесс…

Он замолчал, уставившись в сторону Белой башни невидящим взглядом.

– Грохнули столько денег и сил ради одного документа? – я нарушила его меланхолию. – Почему тогда сразу не заменили душу Князю Олегу? Как бы сильно его не охраняли, всё равно это менее рискованно и гораздо проще, чем возиться с Артемием и кучей губернаторов.

Фридрих со смехом покачал головой:

– Какой удивительно наивный вопрос для выпускницы факультета «Управления и политики»! Князь Олег последовательно выступает за мир, резкая смена риторики вызовет подозрения и даст повод признать его недееспособным ещё до того, как манифест попадёт на рассмотрение Парламентом. Или думаешь, что судьбоносные документы подписываются так же легко, как поздравительные открытки?

– Не знаю. Я была не самой прилежной курсанткой.

Торопить или провоцировать его не собиралась, просто стояла и мокла под дождём. Если хочет поговорить – пусть, всё равно отсюда некуда деться. Триумф победы в Парламенте медленно оборачивался для меня ужасом поражения. Без желания Фюрстенберга в Екатериноград мы не вернёмся, а он не желает. По крайней мере, не сейчас и совершенно точно не со мной. Так какая разница, чего он там планировал?

– Парламент может оспорить любой княжеский манифест, но только если хватит голосов. Понимаешь ли, фройляйн, Артемий лишь спусковой крючок, он не так важен, как губернаторы. После объявления войны они должны были саботировать её, направить свои войска не на Германию, а на Екатериноград. Или на своих соседей, плевать. Двойного удара стране не пережить, и… её бы уничтожили.

– Интересный план. Был.

– Был, – повторил немец с задумчивым равнодушием. – Неприятная ситуация, не находишь?

Посмотрев на дождливое небо родного мира, я кивнула:

– Более чем. Холодно и льёт как из ведра.

Ощущение опасности стабильно держалось на критически высоком уровне. Переминаясь с ноги на ногу, я будто невзначай скинула туфли. Шпильки на мокром асфальте – верный способ вывернуть лодыжку в первой же атаке. Жаль, не могу проделать того же с платьем! Знала бы прикуп, надела бы юбку.

Одновременно активировала Ауру победы и иммунитет на стихию огня, доминантную у Фридриха. Он трио-практик баснословного семнадцатого ранга, а на мне всего лишь шёлковые тряпки. Если подловит, будет больно.

Фриц медленно достал оба клинка.

– Здесь ты никто, Василиса, и не представляешь для меня угрозы. Но оставлять тебя в живых нельзя. Люди отражённого мира не знакомы с эссенцией стихий, мы для них диковинные создания, которых не так-то просто убить. Ты привлечёшь внимание, наговоришь лишнего и выдашь мою личность, похоронив возможность остаться в тени.

– Убьёшь, значит? Прямо тут?

– И сейчас, – подтвердил он. – Хотелось бы успеть заскочить домой в Екатериноград за кое-какими вещами и документами, прежде чем туда нагрянут люди Омского. У меня впереди долгая жизнь, сытая и счастливая, а твоя судьба – умереть от моей руки, как та барменша. Беги же, майне либе.

– В платье-то? Не смеши, фриц.

Периферийное зрение затянуло фиолетовой дымкой, и в тот же миг все автомобили в пределах видимости недвусмысленно развернулись мордами к Фридриху. Тяжёлые железные звери, готовые рвануть по первому моему приказу. Физическим предметом стихийника серьёзно не покалечишь, но отвлечь и дезориентировать можно. А если повезёт, то даже вырубить.

Мерзкая улыбка с лица немца слезла, сменившись сперва удивлением, затем оторопью и, наконец, пониманием с долей страха.

– Твои глаза, они…

– Сияют?

– Псионик, значит.

– Разве Шоджи не говорил, что Тобольская вытягивает его эссенцию? Или ты, как Саша, ему не поверил?

Забавно, а ведь теперь я – Зэд. Даже глаза горят таким же фиолетовым светом, когда использую большой объём силы. Эссенция клана Икэда настолько мощно текла в моих жилах, джедай позавидует. Только я не проиграю; у Фридриха нет верных волков-помощников.

Фриц рванул вперёд с такой скоростью, что предчувствие едва успело уловить его намерение. С обоих клинков разом сорвался жгучий заряд комбинированных стихий огня-воздуха максимального ранга – убийственный даже для стихийника в доспехах.

Огонь разбился о моё тело раскалённым ветром, оплавив платье и только, а воздух я рассеяла на подлёте и тут же ушла кувырком в сторону.

Ещё до того, как закончила манёвр, восемь автомобилей ринулись на врага с жалобным всхлипом покрышек по сырому асфальту, несмотря на заклиненные ручником колёса.

Раскатистый небесный гром совпал с громом на земле. Парковку осветили электрический свет молнии и огненные вспышки щитов Фридриха. Практик семнадцатого ранга – это нечто! Под напором его стихий железные махины буквально разлетелись на составные части и взмыли в воздух. Во все стороны брызнуло пахучее содержимое бензобаков.

Металлолом не успел рухнуть на землю, как по парковке пронеслась ударная волна раскалённой эссенции. Асфальт вспороло длинными, глубокими бороздами. Одна из них перерезала опору ближайшего фонарного столба, провода оборвались. На секунду парковка погрузилась во тьму, а затем вспыхнул разлитый бензин. По лужам заплясало яркое жёлто-оранжевое пламя, шипящее от капель дождя.

Охренеть! В сравнении с ударами Фридриха моя «Ревущая кара» покажется щекоткой пёрышком.

Вместо того чтобы чесать языком, нужно было бить сразу, без предупреждения. Ох, не зря Леонидыч кричал на меня на каждой тренировке: «Начинай первой, Ирэн! Всегда!» К слову, кричал он в намного более грубой форме.

Фюрстенберг бил во всю мощь, ни капли сдержанности или осторожности. В меня без пауз летели молниеносные удары, издающие громкий треск за счёт резкого нагрева воздуха по пути эссенции. Но я быстрее, манёвреннее и способна к левитации. Фриц не псионик и не обладает ускоренным анализом обстановки, чтобы сражаться со мной на равных, как тот же Зэд. Однако выносливости у него побольше. Затягивать бой с таким противником строго противопоказано. Без доспехов никакой иммунитет не спасёт меня от досрочного знакомства с апостолом Петром, поэтому сразу переходим к двенадцатому раунду.

Подловив мгновение между двумя ударами, я разом подняла в воздух каждый обломок, каждую железяку, каждый осколок разбитого стекла и кусок полыхающего асфальта – всё, до чего смогла дотянуться мыслью.

А теперь вперёд, моё послушное войско!

Фридрих моментально переключился с атаки на круговую защиту. Его клинки замелькали с запредельной скоростью, кроша мусор ещё на подлёте, чем, как скоро выяснилось, делали только хуже – бездушного противника не убить, а мелким осколкам гораздо проще пробиться к телу.

И тут в игру вступили оборванные провода! Змеями скользнув по земле, они обвили ноги Фридриха и резко дёрнулись в сторону. Несчастный мужик рухнул на спину. Левый клинок вылетел из его руки и, описав сверкающую дугу, затерялся где-то за пределами горящей площадки.

Фурией сократив дистанцию, я босой ногой с силой промышленного пресса наступила на вражье запястье, сжимавшее оставшийся клинок. Раздался крайне нехороший хруст. Жаль, что это не шея, но поддаваться эмоциям нельзя. Пусть сперва вернёт меня домой.

– Сука, – сквозь боль выплюнул Фридрих. – Добивай, чего ждёшь?

– Ты нужен мне живым.

Представление закончилось. Ставшие ненужными обломки застучали вокруг нас безвольным дождём. Парковка замерла, и в образовавшейся тишине послышался вой полицейских сирен. Какие бдительные они сегодня! С первого удара прошло не больше двух минут.

Опустившись на корточки возле поверженного врага, я перехватила его запястье рукой и сжала сломанные кости.

– Возвращай нас обратно в Парламент, или будешь умирать мучительно долго, майн либер.

Фон Фюрстенберг тихо засмеялся. Короткая битва внесла радикальные перемены в его лощённый облик аристократа, теперь даже бомжи побрезгуют подходить к нему, чтобы не испачкаться. Сама я отделалась только безнадёжно испорченным платьем и до крови располосованным левым бедром. Попала под эфирный след от удара стихией воздуха. На адреналине ещё ничего, а потом будет больно.

– Я лучше умру, чем вернусь в Княжество, – Фридрих перешёл на родной немецкий язык. – А ты навсегда останешься здесь. Одна в незнакомом мире, погрязшем в демократии. Без документов, денег и друзей, но уже с багажом необычного убийства. Знаешь, сколько вокруг уличных камер? Они всё засняли.

Две полицейские машины затормозили посреди дороги. Хлопнули дверцы.

– Возвращай нас сейчас же! – зарычала я, тоже переключившись на немецкий.

Ответом мне стала новая порция торжествующего смеха.

– Успевай убить, пока есть возможность. Или… Или я исчезну. Сразу, как только ты отпустишь мою руку. Ну же, фройляйн, порадуй себя перед долгой, очень долгой жизнью в одиночестве.

– Чёртов фриц, – я встряхнула его, вызвав очередной стон боли. – Живо возвращай нас в зал Парламента!

– Женщина, немедленно отойдите от него! – закричали полицейские. Подходить к нам не рискнули, вокруг ещё горел бензин.

Фюрстенберг самодовольно заулыбался. Понял, что я его не убью, а значит – он выиграл.

Паника начала выходить из-под контроля, меня затрясло. Я не хочу оставаться здесь, в Екатеринбурге, но совсем не по тем причинам, которые озвучил Фридрих. Ещё год назад я бы не раздумывала дольше пары секунд и с радостью вернулась в свою прошлую жизнь к родителям, друзьям, тренеру Леонидычу и белому мотоциклу с аэрографией кролика. Но теперь вся моя жизнь там, рядом с людьми, ставшими дороже жизни.

Нет, мне нельзя оставаться.

Отпустив запястье Фридриха, я схватила его лицо в ладони и впилась взглядом в глаза. Эссенция псионики вскипела, вырезая из восприятия реальности всё, кроме нас двоих. Мир виделся в ярко-фиолетовом свете уже не человеческого зрения.

– Возвращай, – вложила в приказ всю силу ментального воздействия. Точно так же я разговаривала с Рексом, когда заняла место альфы.

– Нет… – Немец дёрнулся, пытаясь отвернуться, но я ему не позволила. Крепко держала, ещё немного – и треснут кости черепа.

Ну же, псионика, сработай! Клянусь счастливым кроликом, если получится, я забуду о личной мести и позволю другим решить судьбу этого ублюдка.

– Ты будешь подчиняться мне, слышишь? Будешь!

– Не могу… – простонал он, будто его пытают.

– Можешь! – мой голос сорвался на крик. – Должен!

– Отойдите от него, женщина! Последнее предупреждение, – не унимались полицейские. Их крики, треск шипящего в дожде пламени и небесный гром доносились будто из другой вселенной.

«Можешь, должен и хочешь», – мысленно повторяла я, словно языческую молитву. – « Можешь, должен и хочешь»…

Горячая струйка крови потекла из моего носа и закапала на лицо недруга.

Раздался выстрел.

Фридрих дёрнулся от резкого звука, на долю секунды сбив себе фокусировку, и обмяк. Его взгляд потух, стал пустым и покорным.

– Могу, должен и хочу, – эхом отозвался он, поднимая руки.

Как только его ладони сомкнулись за моей спиной, грянул второй выстрел. Пуля полицейского «грача» ударила мне в плечо, и в то же мгновение мир снова раскололся хрусталём.

Глава 41

Наше эффектное появление произвело фурор в Парламенте. Подозреваю, даже больший, чем предшествующее исчезновение. В общей сложности мы отсутствовали десять минут, однако выглядели так, словно успели за это время пройти Хазарское ущелье в апреле восемьдесят четвёртого. Мокрые, грязные, в крови и воняем гарью. Я с безумным видом вцепилась в лицо Фридриху, а он таращился сквозь меня стеклянными глазами и не шевелился, будто уже умер, причём в муках.

Зал взорвался гомоном. Голоса накладывались друг на друга, превращаясь в сплошной гул. Присутствующие подались к тронному возвышению, стремясь увидеть сцену собственными глазами, а не её проекцию на голоэкране. Кто-то кричал, требуя объяснений. Кто-то, наоборот, призывал всех успокоиться. В этой какофонии я с трудом различала отдельные слова.

Какой-то мужчина рывком поднял меня на ноги, вынудив разжать пальцы, и набросил на плечи пиджак. Я узнала в нём отца.

– Василиса, ты в порядке? – обеспокоенно спрашивал он.

– Д-да. Несколько порезов и только.

Пуля серьёзного вреда не причинила. Кожу стихийников не пробить простым стрелковым оружием, но синяк будет здоровенным.

«Не дайте Фюрстенбергу сомкнуть ладони, иначе он снова исчезнет», – мысленно предупредила Омского, чтобы не кричать.

«Сделаем», – ответил он.

Отец протянул мне платок вытереть с лица кровь и, бесцеремонно расталкивая столпившихся вокруг нас мужчин, повёл к ближайшему креслу. По совпадению им оказался трон его высочества Артемия. Тот всё ещё лежал без чувств. Долго что-то; видимо, серьёзная неприятность со здоровьем приключилась на нервной почве. Его переместили на пол, вокруг хлопотал целитель в мундире с нашивкой красного креста.

Присесть – хорошая идея. Меня штормило. Мир плыл и мерцал, как плохая голограмма. Манипулировать сознанием человека без соответствующей подготовки – опасное занятие и крайне неприятный опыт, повторять который я больше не намерена ни под каким соусом. Кроме спасения жизни, разумеется, но это негласное правило номер один.

Переполох поднялся знатный! Благо, всю прессу выставили прочь на самом интересном месте – ещё до нашего появления в зале, поэтому развязки они не увидели. Хватит с них сенсации.

Подставных губернаторов задержали, предварительно забрав их клинки. У болванок нет эссенции, чтобы воспользоваться оружием в полной мере, но лезвия от этого ничуть не затупились. Лишь глава Орловской губернии остался с клинками – в подмене души обвиняется его жена, а не он сам. Пока не выяснят степень его вовлечённости в заговор, Орловский будет находиться в статусе свидетеля.

Шадринского уже не было. Не думаю, что сумел сбежать, скорее всего, его не хотели оставлять рядом с болванками, чтобы исключить попытки сговора.

Фюрстенберга увели сразу, как только он очнулся. Немец не понимал, почему вокруг золотистый зал Парламента, а не горящая парковка, и чувствовал себя абсолютно дезориентированным. Похоже, я перестаралась с воздействием на его разум. Пустячок, но приятно.

Будем считать, с убийцей Ирэн покончено. И даже хорошо, что он жив. Смерть для такого человека была бы слишком простым выходом хотя бы потому, что на парковке он предпочёл её, нежели вернуться в Екатериноград.

– Так Фридрих действительно кровавый язычник? – шушукались парламентарии, не стесняясь в выражениях. – Какой скандал, куда смотрело Третье отделение?

– А я всегда говорил, что немцам нельзя доверять!

– Не нужно делать поспешных выводов! – громогласно призвал Омский чуть охрипшим голосом. – Мы во всём разберёмся.

– Уже разобрались, если вашу работу пришлось делать девчонке, – едко откликнулись из толпы.

– Господа, умоляю, не вносите смуту там, где её и так предостаточно…

Обо мне шептались не меньше. Ну ещё бы! Одиозная дочь князя Тобольского обличила государственную измену, до полусмерти избила такого сильного поли-практика, как Фюрстенберг, и, ко всему прочему, оказалась псиоником. Это всё, или ещё чем-нибудь удивит?

– У тебя невероятная сила, княжна. – Омский выкроил время, чтобы подойти к нам с отцом. – Откуда она? Не припоминаю, чтобы за последние четыре поколения в роду Тобольских были псионики.

– Были, – вместо меня ответил отец. На его лице прописалась целая гамма ярких эмоций: недовольство, тревога, отчасти злость, но никак не удивление. – Прадед Василисы был псиоником, – и добавил уже гораздо тише: – до того, как обнулился.

Каким именно образом обнулился, князь Тобольский не сообщил, оно и так ясно. В мире существует лишь один известный способ потерять эссенцию стихий – провести кровавый ритуал.

Прошлым летом отец рассказывал мне историю Афанасия Тобольского. При помощи практик Крови отчаявшийся прадед пытался вырвать из лап смерти своего неизлечимо больного сына, но не преуспел. Тот ритуал обошёлся ему очень дорого и в конце концов вынудил уйти в монастырь, а семья, желая отгородиться от «чёрной овцы», вычеркнула его из генеалогического справочника рода.

Значит, он был псиоником…

Хорошенькое открытие, блин! Всего строчка. Одна, дичь заклюй моралистов, строчка, и я бы не молчала о своих способностях к стихии разума всё это время. Не отрабатывала бы «Лестницу» до седьмого пота с мастером Шэнем и не зависала в тренировочном зале с Ярославом, изобретая линзу. Не доказывала бы Таганрогскому и всем остальным, чего я стою, находясь в заведомо слабой позиции.

Впору бы разозлиться, да злости не было. И не только потому, что я устала. Эти тренировки закалили меня и, в конечном итоге, помогли выиграть.

Хотя… Я бросила на отца быстрый взгляд. Он прожжённый политик, а врать они умеют очень убедительно. Имя прадеда действительно вымарали из семейного древа, поэтому подтвердить или опровергнуть версию с псионикой доподлинно нельзя. Отец вполне мог обмануть Омского, чтобы защитить меня от неудобных допросов и избавить семью от очередной волны сомнительных слухов.

Врёт он или нет, в данный момент совершенно неважно. Важно, что Омский купился. Точнее, сделал вид. Псионика двенадцатого ранга так легко не провести.

– Не думал, что моя дочь унаследует семейные способности к стихии разума, – сказал отец будничным тоном. – Вероятно, после обнуления спящие гены пробудились в полную силу.

– Не только унаследовала, но и существенно приумножила, судя по всему, – многозначительно уточнил Владимир Юрьевич. – Какого ты ранга, Василиса?

– Тринадцатого, ваше превосходительство.

Мой отец сдавленно крякнул, оттянув галстук в сторону, когда как Омский всего лишь кивнул:

– Российскому Княжеству не помешает такой сильный практик. Чуть позже, когда ты отдохнёшь, мы ещё поговорим на эту тему.

– Разумеется.

В его голосе звучала мягкость, но обманываться не стоит. Глава Третьего отделения смотрел на меня так, будто прикидывает, как использовать в будущем. Остаться в стороне уже не получится, как бы ни хотела, поэтому и занизила свой ранг. Назвала бы ещё меньше, да Омский чувствует, что я «старше» его, а настоящее число слишком опасное, чтобы его озвучивать. Уж оно гарантированно не даст мне спокойной жизни, а к такому я пока не готова.

Закончив разговор с братьями, Князь Олег нашёл силы подойти к нам без посторонней помощи. Строгий тёмно-зелёный мундир с серебряной отделкой подчёркивал его нездоровую худобу, борода скрывала впалые скулы, серо-голубые глаза ярко выделялись на бледном лице. Никакой короны или соболиной мантии на нём не было. Высокий статус монаршей особы определяли только голубая андреевская лента с усыпанной бриллиантами звездой на груди, два золотых клинка за поясом и эполеты с гербовыми орлами на плечах.

– Ну и заварили же вы дельце, княжна Тобольская, – заговорил он тихим, безмерно усталым голосом. – Не каждое десятилетие в прямом эфире показывают такие ужасы.

Пальцы отца чуть крепче сжали мою руку, рекомендуя быть особенно милой. И немногословной.

– Спасибо, ваше величество, в какой-то степени это похвала.

– Удар по государству ваши откровения нанесли мощный, с этим не поспоришь. Всего за полтора месяца до выборов вы, ничуть не смущаясь, ввергли Парламент в хаос.

– Иначе было нельзя. Иногда выбирать приходится не между добром и злом, а между злом и катастрофой. Я предпочла то, что принесёт наименьший вред.

Князь Олег легко улыбнулся в бороду:

– Жестокость как высшая форма милосердия… Я не осуждаю тебя. Многие великие правители руководствовались этим принципом: лучше быть проклятым за жёсткость, чем оплакивать страну, погубленную мягкотелостью. Держава в неоплатном долгу перед тобой. Ты спасла нас от страшной беды.

– Только если всё сказанное ею подтвердится, – скептически фыркнул князь Василий, возникший за спиной брата бесшумной тенью. – Пока же это только слова.

– Часть уже подтвердилась. Мы все слышали признания самозванцев, – вставил князь Любомир, появившийся с другой стороны, и продолжил с особым подтекстом: – Измена – печальное событие, но нас утешает мысль, что в рядах верных слуг престола нашлись столь смелые люди, преданные правильной политической позиции.

– Тобольская губерния всегда стояла на страже истинных интересов Княжества, – мой отец в почтении склонил голову, верно уловив потайной смысл слов его высочества.

Василий в свою очередь натужно улыбнулся, будто в последний момент сдержал зубовный скрежет.

То, что заговор раскрыт представительницей Тобольска, сыграло на руку Любомиру больше, чем кажется на первый взгляд. Губернии, прежде поддерживающие Артемия, теперь, скорее всего, примкнут к нему, нежели к Василию. В итоге на трон сядет Любомир, а мой отец, как его последовательный соратник, получит дополнительные преференции.

Политика – грязное дело, но тут я полностью на стороне папеньки. Как Тобольской, мне тоже выгодно, чтобы наша губерния выбилась вперёд.

– Ты достойна награды, Василиса. – Князь Олег взял мою руку в свою жилистую ладонь и накрыл второй. – Какой пожелаешь.

– Рано говорить о наградах, – снова вставил Василий.

– Разве? – парировал Любомир. – Время не прощает нерешительности! Делайте сегодня то, что до́лжно, ибо завтра вам уже не дано будет это совершить. Государство держится не на обещаниях, а на свершениях!

Князь Олег поддержал довод младшего брата и уставился на меня в ожидании ответа. Пальцы отца вновь впились когтями хищной птицы, предупреждая не продешевить.

Неважно чего бы родитель выбрал, а я достаточно приземлённая в вопросах награды.

– Позволите сразу несколько просьб, ваше величество?

Величество царственно кивнул. Бурный вечер порядком вымотал его ослабленный организм, он едва держался на ногах. Такое впечатление, что согласится сейчас на что угодно, лишь бы поскорее закончить. Я и сама устала. Адреналин потихоньку отступал, суета и мокрое платье начали порядком надоедать, поэтому не медлила:

– Освободите Ярослава Красноярского. Он пролил кровь язычника и предателя родины…

– Не продолжай, – остановил Омский. – Если всё так, его освободят без твоей просьбы. Сразу, как только будут улажены сопутствующие нюансы и соблюдены положенные формальности.

– Спасибо, – ответила я и переключилась на следующий пункт, пока кто-то другой не вставил реплику: – Также попрошу за Надира Самаркандского, двоюродного племянника главы Самаркандской области. Если вам непременно нужно кого-то наградить, то наградите его. Это он собрал немалую часть доказательств и помог мне оказаться здесь сегодня. Многого не нужно, только убедите его дядю не настаивать на браке с Диларой. Или на любой другой девушке.

Господа озадаченно переглянулись. Такого поворота они точно не ожидали. Ни деньги, ни слава, ни протекция, а… свобода от брака? Но именно эта просьба была самой важной для Надира. Всего остального парень способен добиться сам, не взирая на металл своего медальона. И, чего лукавить, покровительство от девчонки там, где не прошено, гордый представитель восточного народа сочтёт оскорблением.

– Пожалуй, это можно устроить, – с полуулыбкой кивнул Князь. – Не переживай за друга.

– Буду очень признательна. Больше ничего не…

Отец недвусмысленно кашлянул, и я благоразумно замолчала на полуслове.

– Моя дочь ранена и очень устала, ей нужно хорошенько отдохнуть. Мы благодарим ваше величество за предложенную милость и просим отложить дальнейшие разговоры до завтрашнего дня, когда страсти улягутся, а разум будет яснее.

То есть, когда он даст мне инструкцию, чего на самом деле нужно просить в таких случаях. Не что-то для других и даже не деньги, а госконтракты для губернии и орден Святой Екатерины себе лично.

Князь Олег согласился с заметным желанием и едва уловимым облегчением в глазах. Галантно поцеловал мне руку, ничуть не смущаясь, что она измазана грязью, развернулся и зашагал к дверям, пока ещё остались силы сделать это самостоятельно. Спина прямая, плечи расправлены. Показывать слабость сейчас, когда государство взбудоражено предательством в самом сердце, непозволительно для Великого Князя.

Вслед за ним откланялся Омский. У главы Третьего отделения впереди бессонные дни и ночи.

Как только мы остались одни, отец устремил на меня тяжёлый, оценивающий взгляд с оттенком удовлетворения. Его превосходительство Тобольский никогда не славился умением выражать тёплые чувства, однако сейчас, могу поклясться, я прочла в выражении его лица то, что можно принять за гордость.

– Предсказывать твоё поведение неблагодарное занятие, Вася, – заговорил он. – С самого детства над тобой брала верх кровь моего рода: эти неуправляемость, безрассудство, твёрдость и упрямство даже в ошибках. Роковой набор, сгубивший многих Тобольских. Благодарение святителю Иоанну, ты всё же сумела обуздать кровь и превратить недостатки в достоинства до того, как они безвозвратно одержали победу. Сделанное тобой сегодня… – Отец едва удержался от крепкого словца. – Буду честен, я зол по многим причинам. Просто в ярости от твоего своеволия и скрытности! Тебе следовало сразу рассказать мне обо всём.

– Ты бы не поверил. Я собирала сведения о ритуалах долгие месяцы по слухам и обрывкам памяти. Конкретика появилась лишь несколько месяцев назад, включая имя Шадринского. Ты бы пошёл к нему в первую очередь, а он к Александру или Фридриху, и тогда всё могло рухнуть.

Отрицать отец не стал. Он человек вспыльчивый, сам знает. И место для семейной драмы неудачное. Ещё немного, и парламентарии в нас дыру прожгут любопытными взглядами.

– Я неимоверно горжусь тобой, дочь, – сказал он после выразительной паузы, – Чего бы ни случилось дальше, тебе хватит характера отстоять интересы Тобольской губернии, а это главное.

– Спасибо, отец. Твоя гордость дорого для меня стоит, – ответила я в соответствии с ожиданиями и каким-то странным ощущением, что капелька правды тут всё же есть. Маленькая такая. – А что до моих семейных черт… Они ещё не раз сослужат нам пользу. Просто позволь мне побеждать по-своему.

Князь сурово нахмурил брови, а потом внезапно рассмеялся:

– Чёрт бы побрал твою дерзость, Вася! Чёрт бы побрал…

* * *

Скандал на церемонии открытия Парламента всколыхнул государство на всех уровнях. Задержания, аресты, проверки… Третье отделение сработало быстро и без лишней волокиты. Имея в своём распоряжении главу преступного заговора и уже готовый пакет доказательств, люди Омского очень скоро раскрутили всю спираль преступной схемы и предъявили обвинения широкому кругу лиц. Сбежать удалось немногим! Одним из таких везунчиков оказался глава Эстляндской губернии. Скорее всего, он и есть последняя болванка, но наверняка теперь не узнать, и, горячо понадеюсь, мужика не найдут.