Текст книги "Железное Сердце (ЛП)"

Автор книги: Нина Варела

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 19 страниц)

У Эйлы защипало в глазах.

– Да, – хрипло сказала она. – Нам надо держаться вместе, несмотря ни на что. До самой смерти, а потом и дальше. Но… что ты там сказал… ты ошибаешься, – она сжала кулаки, а потом разжала их и размяла пальцы. – Ты ошибаешься. Я не… Крайер мне не нужна. Я не могу любить её. Я вообще не смогу полюбить пиявку.

Бенджи долго не отвечал. Наконец, он лишь произнёс:

– Ладно, Эйла, – и сказал это так мягко, что ей захотелось ударить его или заплакать.

* * *

Занятия начались на следующий день после завтрака.

Едва служанки убрали посуду после завтрака и поспешили покинуть комнату, Эйла села на кровать, похожую на облако, и стала ждать. Она никогда раньше не делала ничего подобного. Раньше она сидела на бесконечных занятиях Крайер в дворцовой библиотеке, но это было так скучно: высшая математика, дипломатия, мельчайшие подробности событий, которые произошли тысячу лет назад в королевствах, о которых Эйла едва слышала. Она делала всё возможное, чтобы не слушать.

Она не знала, чего ожидать, но точно не леди Дир.

Эйла возненавидела её с первого взгляда.

Леди Дир была автомом-аристократкой, и всё в ней говорило об этом: тёмно-фиолетовое платье; драгоценности на шее, запястьях, ушах; кольца, инкрустированные драгоценными камнями, на каждом пальце; белый фарфоровый гребень, удерживающий волосы. Её кожа была светло-коричневой, как речное дно, ключица покрыта чем-то, что блестело в свете лампы, как будто она размазала по коже звёздную пыль.

– Не надо так на меня смотреть, – было первое, что сказала леди Дир после того, как представилась, глядя на Эйлу свысока.

Она была старше, возможно, около 50 лет, хотя у автомов возраст трудно определить.

Эйла попыталась смягчиться. В памяти всплыли слова королевы Джунн: "Тебе не хватает утончённости".

– Будь внимательна, девочка, – сказала леди Дир, и её голос прозвучал не так холодно и устало, как могла ожидать Эйла. – Сейчас её величество считает, что ты можешь быть ей полезна. Лучше, если ты не будешь заставлять её передумать.

4

После всего того, что рассказала ей Фэй, мысли о собственном уничтожении стали казаться незначительными. Крайер нужно рассказать отцу о планах Кинока. Если то, что сказала Фэй, было правдой, если Кинок планирует уничтожить Железное Сердце, этого будет достаточно, чтобы отец понял, на что способен Кинок – что Движение За Независимость это не просто движение. Для Кинока оно означает абсолютный контроль, абсолютную власть. Судьба всех автомов будет в его руках. Как только правитель поймёт это, он, конечно, не станет заставлять дочь выходить замуж за монстра. Свадьбу отменят, Кинока арестуют – и всё будет кончено.

– Оставайся здесь, – приказала Крайер Фэй.

Гвардейцы за дверью Крайер удивились, насколько вообще были способны удивляться. Крайер представила себя: одетая для собственной свадьбы, с перекошенным от ужаса и... гнева лицом. Она была зла. Она выпрямилась во весь рост:

– Отведите меня к отцу.

– Леди Кр...

– Я сказала, отведите меня к отцу, – повторила она твёрдо. – И не смейте задавать вопросов.

Не говоря ни слова, они повели её по длинным коридорам в северное крыло, в покои отца. Крайер попыталась успокоиться. Если она будет взволнованной, отец отмахнётся от неё как от ребёнка, закатившего истерику, и не будет слушать, что бы она ни говорила. Ей надо быть абсолютно спокойной.

Взгляд скользнул по гобеленам на стенах коридора, сценам из истории её народа: там было много картин из Войны Видов, всегда триумфальных – давка побеждённых человеческих тел, склоняющихся перед превосходящими автомами, прямо на поле боя. Крайер выросла в окружении этих образов, никогда по-настоящему не подвергая их сомнению. Она прочитала так много книг по истории человечества, написала так много очерков, выступая за лучшее отношение к человечеству, но никогда даже не обращала внимания на изображения батальных сцен на стенах собственного дома. Войны выигрывались той стороной, которая причиняла больше страданий другой. Как этим можно гордиться?

Теперь назревает новая война. С наступлением ночи тени сгущаются. Кинок и Движение За Независимость против... всех. Уровень страданий, которые Крайер даже представить себе не могла.

Они добрались до покоев отца, где у дверей его спальни стояло ещё больше гвардейцев. Крайер проигнорировала подозрительные взгляды, которыми её одарили, и крикнула:

– Отец!

Когда Эзод открыл дверь, вид у него был недовольный. Похоже, он собирался отправиться в бальный зал и появиться перед гостями; он был одет в тёмно-красное, лоб украшала тонкая золотая повязка, которую Крайер видела на нём раньше всего пару раз. Его красная мантия уже была приколота к плечам, на шее красовался семейный герб; он был меньше похож на её отца и больше на монарха, чем когда-либо прежде.

– Заходи, – отрывисто сказал он, и едва дверь за Крайер закрылась, он повернулся к ней. – Что ты вообще делаешь?

– Отец...

– У тебя меньше чем через час свадьба. Ты должна быть в бальном зале. Что, чёрт возьми, ты делаешь здесь?

Крайер вздрогнула. Она никогда раньше не слышала, чтобы отец ругался.

– Отец, я должна тебе кое-что сказать. Пожалуйста, не гони меня прочь, а выслушай.

Как можно быстрее, стараясь говорить спокойно и хладнокровно и не выдавать ужаса, она рассказала ему о том, что узнала, не упоминая о Фэй. Она всё ждала, что он возмутится, но выражение его лица оставалось непроницаемым.

– Отец, – сказала она, когда закончила, а он ничего не отвечал. – Отец, ты что, не понимаешь, что я тебе говорю?

Эзод просто смотрел на неё. В отчаянии Крайер протянула руку, но отец так сильно схватил её за запястье, что казалось, чуть не сломал.

– Что ты делаешь? – спросила она, вырываясь из его хватки. – Отец, пожалуйста, послушай меня, Кинок планирует...

– …уничтожить Железное Сердце? – закончил за неё Эзод. – Глупая девчонка. Думаешь, я не знал?

Она замерла.

– Глупая девчонка, – повторил он. – Я создал тебя с интеллектом, но ты его используешь только для чтения книг. Ты ничего не понимаешь в этом мире. Ты действительно считаешь, что я не вижу, какая тьма бушует в моей собственной стране, в моём собственном дворце? Не все мы такие, как ты, дочь моя, – он сжал её запястье, и она чуть не вскрикнула боли. – Как думаешь, почему ты выходишь за него замуж?

– Чтобы... – прошептала она. – Чтобы... преодолеть различия между... Традиционализмом и Движением За Независимость. Чтобы укрепить... союз.

– Я ожидал, что ты будешь видеть истинную подоплёку этого союза, – сказал Эзод, – но, полагаю, я слишком многого от тебя хочу. В прошлом я переоценивал тебя, дочь моя; я не повторю этой ошибки снова. Ты выходишь замуж за скира Кинока, потому что он одновременно угроза и благо. Я не могу убить его. Если он умрёт, то станет мучеником. Его последователи восстанут против меня; половина Красного Совета отвернётся. И... я больше не хочу убивать его. Его работа может принести пользу мне и всем нам… если она будет успешной.

Турмалин. Он, должно быть, говорил о поисках Турмалина. Он просто не знает того, что известно Крайер.

Её отец тоже жаждет бессмертия?

Неужели он, подобно Рози с Паслёном, попался на ложь Кинока?

"Отец, – подумала она. – Что он тебе наобещал?"

– Поэтому ему нельзя умирать, – сказал Эзод. – Но не обольщайся: я не доверяю ему. Я хочу знать, что он там делает, сейчас и всегда. Держи врагов поближе, как говорят люди. Умная мысль – у них есть поговорки на все случаи жизни, – он наконец отпустил её руку. – Вот почему ты выходишь за него замуж, дочь моя. Вот зачем я тебя создал. Ты – шахматная фигура, подношение, жертва, которую я готов принести. Я давно играю в эту игру. Я всегда знал, что когда-нибудь появится враг, которого не смогу убить.

– Так ты всё знал о его планах? – глухо сказала Крайер. Остальные его слова просто не укладывались у неё в голове. – Он хочет править всеми нами, и ты это знал? Но… что тогда будет с людьми?

Что всемогущий Кинок сделает с человечеством?

– Разве волков волнует забой овец? – спросил Эзод.

Крайер отшатнулась, потом снова.

Она посмотрела на Эзода, по-настоящему посмотрела на него, и попыталась примирить стоящего перед ней автома с тем, кто её вырастил. С тем, кто позволял ей сидеть с ним в кабинете всю ночь, читать книги, разбирать корреспонденцию, иногда даже говорить о политике. С тем, кто... позволял ей делать всё это только для того, чтобы снисходительно улыбаться и отмахиваться от неё, когда она высказывала какие-либо убеждения, которые не совпадали с его собственными. С тем, кто знал, как сильно ей хотелось занять место в Красном Совете, пойти по его стопам, и ни разу, даже на мгновение, не воспринимал её всерьёз. С тем, кто считал её глупой и наивной за то, что... она не хотела быть чудовищем.

– Понятно, отец, – сказала она, склонив голову. – Ты прав, конечно. Прошу прощения за свою глупость.

– Ты испытываешь моё терпение, дитя моё, – сказал Эзод. Затем, на её глазах, холодная маска спала; он снова стал очаровательным, весёлым правителем Эзодом, которого забавляет наивность дочери. – Но я прощаю тебя, при условии, что ты немедленно отправишься в бальный зал. Церемония скоро начнётся, и служанки волнуются, где ты.

– Да, отец, – сказала она. – Увидимся там.

И она ушла от него.

В груди, там, где должно находиться сердце, было пусто. Возможно, у Крайер есть что-то общее с Киноком. С этого дня она больше не верит в семью.

С этого дня Эзод больше ей не отец.

Мысли странным образом успокоились. Она чувствовала себя вне собственного тела, будто удалилась в какой-то дальний уголок своей головы, в какое-то мягкое и беззвучное место. Тело что-то делало, а она только смотрит, как отстранённый наблюдатель, которому любопытно знать, что произойдёт дальше.

Тело подождало, пока она с гвардейцами окажутся вне пределов слышимости стражи отца. Затем тело приказало гвардейцам идти в бальный зал впереди, поскольку отец велел ей побыть несколько минут в одиночестве – последние минуты в качестве свободной девушки. Когда гвардейцы заколебались, тело сказало:

– Приказ правителя. Хотите вернуться и оспорить его приказ?

Оставшись одна, Крайер прошла через дворец в покои Кинока. Она шла ровным шагом, высоко подняв подбородок, по позолоченным коридорам, спустилась по мраморным лестницам и прошла мимо множества гвардейцев, и никто из них не осмелился приблизиться к ней. Она добралась до покоев Кинока, и тело открыло замок на двери в его кабинет. Это было легко; она делала это раньше. Он в это время был наверху, приветствовал гостей, обаятельный и любезный со всеми.

Тело скользнуло внутрь. Позади стола стоял книжный шкаф. На одной из полок, рядом с маленьким стеклянным шариком, лежал тяжёлый золотой медальон с красным драгоценным камнем. Он выглядел точно так же, как тот, что сейчас спрятан в её матрасе этажом и двумя крыльями выше. Тело взяло его, сунуло за пазуху платья и покинуло кабинет.

Тело, двигавшееся теперь быстрее, вернулось в её покои.

Фэй по-прежнему находилась там, сидела на кровати Крайер, уставившись в пространство, и ей потребовалось много времени, чтобы отреагировать, когда Крайер вошла. Как будто она тоже была здесь и не здесь одновременно.

– Миледи, – сказала Фэй. – Разве вам скоро не выходить замуж?

– Нет, – сказала Крайер. – Нет, не думаю. Мне снова нужна твоя помощь, Фэй.

Фэй посмотрела на неё долгим взглядом. Это было так странно, то, как она приходила в себя и теряла ясность, то, как она иногда всё понимала, а иногда терялась. Может быть, это было не так уж странно.

– Кажется, это будет что-то опасное.

– Это и есть опасно, – подтвердила Крайер.

– Что мне терять? – воскликнула Фэй, и Крайер услышала: – Я уже потеряла самое дорогое.

Считанные минуты – и Фэй сбросила с себя одежду, а Крайер в отчаянии выпутывалась из свадебного платья, как насекомое, застрявшее в тонкой паутине. Она влезла в одежду судомойки Фэй: свободную рубашку и брюки из грубой красной ткани, коловшей кожу, пахнущую щелочным мылом и человеческим потом. Вместо мягких тапочек она сунула ноги в потрёпанные кожаные туфли Фэй. Она стерла с лица всю косметику, сняла все церемониальные украшения, оставив только пару медальонов, затем дрожащими руками расчесала волосы из витиеватой косички и заплела их сзади в единственную растрёпанную косу, заправленную сзади под рубашку.

Закончив, Крайер посмотрела на себя в зеркало. Она не стала похожа на человека. Она всё так же была выше большинства девушек, а её лицо было безошибочно Рукотворным. Но она также не была похожа на леди Крайер, дочь правителя.

Вот и хорошо.

– Всё готово, миледи, – сказала Фэй, оборачиваясь.

Она переоделась в самую простую одежду, которая была у Крайер – синее хлопчатобумажное платье, достаточно простое, чтобы не привлекать внимания, пока она вернётся в помещение для прислуги и переоденется в другую форму. Когда она увидела преобразившуюся Крайер, то фыркнула:

– Никогда не видела, чтобы кто-то из вашего Вида выглядел столь... заурядно.

– Тебе идёт синий, – ответила Крайер. – Пойдём. Пока за мной не пришли гвардейцы.

Вместе они поспешили из спальни. Склонив головы, Крайер надеялась, что они просто похожи на пару домашних слуг. План состоял в том, чтобы добраться до конюшен, до лошади. К этому времени большая часть дворцовой стражи соберётся в бальном зале и вокруг него. Если она хочет сбежать, то сейчас самое время. Если придётся убегать от гвардейцев, то пришлось бы бежать быстрее автома.

Они направились по главному коридору, но Фэй быстро нырнула в другой, гораздо меньший и менее украшенный проход, которым пользовались только слуги. Крайер прожила в этом дворце всю жизнь и никогда не пользовалась ни одним из этих проходов. Её взгляд никогда не замечал его. Теперь они были её единственным шансом на спасение. Церемония должна была начаться менее чем через полчаса; гвардейцы наверняка поняли, что её “несколько минут наедине" слишком затянулись. Она успокоила себя -сейчас стоит думать не об этом. Ей приходилось сдерживать сердцебиение. Последнее, что ей было нужно, – это срабатывание сигнала тревоги, оповещающий каждого стражника во дворце о том, что с ней что-то не так.

Спустя, казалось, целую вечность, коридор закончился дверью.

– Вход для прислуги, – пробормотала Фэй и толкнула её.

Глаза Крайер мгновенно привыкли к солнечному свету. Они вышли из дворца сразу за северным крылом. На востоке раскинулись цветочные сады, а за ними – море. Прямо перед ними, за широкой лужайкой, поросшей морской травой, располагались конюшни. Крайер разглядела ряд экипажей и карет, принадлежащих гостям на свадьбе, за их лошадьми ухаживали конюхи.

– Не отставайте, леди, – сказала Фэй. – Не убегайте, пока я вам не скажу.

Крайер кивнула.

Они пошли по краю лужайки, где она граничит с садом; там была низкая каменная стена, и им показалось, что они находятся на открытом месте, хотя стена доходила им всего до пояса и не давала никакой реальной защиты. Крайер всё ждала, что её поймают, кто-нибудь крикнет: "Вот она!" – но они с Фэй беспрепятственно добрались до конюшен. Вероятно, гвардейцы обыскивали сначала дворец. Вероятно, они ещё не начали обыскивать территорию. Вероятно, Эзод предположил, что Крайер расстроена, но по-прежнему остаётся его послушным ребёнком и просто прячется где-нибудь во дворце, ожидая, когда её найдут. Он никогда не думал, что она на что-то способна. Он определённо не думает, что она способна сбежать.

Конюшни делились на две части: одна лошадей правителя, все чистокровные и боевые кони самых лучших пород, а другая для лошадей слуг, которые тянули плуги и перевозили посыльных. Фэй повела Крайер в комнату для прислуги, и вместе они толкнули тяжёлые деревянные двери в прохладную темноту, где воздух пах сеном и мускусным запахом животных. Все конюхи были заняты лошадьми гостей; Фэй и Крайер были одни. Они быстро оседлали одну из почтовых лошадей – молодую, сильную кобылу, которая привыкла преодолевать большие расстояния.

– Куда вы направляетесь, миледи? – прошептала Фэй, засовывая удила в рот лошади. – Можете сказать хотя бы это?

Крайер ещё не знала сама. В голове у неё созрел наполовину оформившийся план: сначала она отправится в поместье Рози, дождётся, когда Рози вернётся с несостоявшейся свадьбы. Рози заискивала перед Киноком. Если Крайер убедит её, что Кинок спланировал это, что её исчезновение было частью сверхсекретного плана, и он доверяет Рози, как никому другому, защищать Крайер, возможно, Рози приютит её, пока она не придумает, что делать и куда идти дальше.

В глубине души Крайер уже знала, куда пойдёт дальше. Она просто не хотела в этом признаваться.

– Найду единственного человека, который может помешать Киноку, – сказала она и вскочила на лошадь.

Не успела она просунуть ноги в стремена, когда двери на другом конце конюшни распахнулись.

– Сюда!

Гвардейцы нашли её.

Они с Фэй одновременно посмотрели друг на друга, обменявшись полными ужаса взглядами. Крайер начала говорить:

– Быстро, поднимайся сюда ко мне, давай…

– Н-но-о! – сказала Фэй и с силой хлопнула лошадь по боку.

Лошадь вздрогнула, заржала и бросилась вперёд, через открытые двери конюшни, навстречу солнечному свету. Крайер ахнула, оборачиваясь, чтобы посмотреть на Фэй – гвардейцы уже добрались до неё, нет, нет – но Фэй даже не выглядела испуганной. Она стояла как вкопанная, глядя вслед Крайер, даже когда один из гвардейцев схватил её за горло. Другие гвардейцы бросились за Крайер. Они были автомами и двигались быстро. Они догнали бы её и всё было бы напрасно, если бы она хотя бы на мгновение замешкалась.

Крайер натянула поводья, вонзила пятки в бока лошади и оставила всё, что когда-либо знала, позади.

* * *

Место рождения Магических Искусств долгое время было предметом споров среди историков; каждое королевство претендует на этот титул, каждое может проследить за появлением Магических Искусств при своём дворе; остается загадкой, кто из них прав. Однако в таком праве нельзя отказывать королевству Варн – территории, которая имела много названий: с 311 по 429 годы, под властью клана Та'эн, золотые холмы назывались Хи'рос-Кай; после поражения Та'энов иностранным принцем, известным только как принц Кель или Принц-Ворон, Хи'рос-Кай стал Кель–деном; в середине эры 600 предки нынешнего короля Тирена свергли Принца-Ворона и заняли трон, сначала назвав своё королевство, которое тогда было примерно вполовину своего настоящего размера, Варнанданна; к эре 800 королевство расширилось на запад до края Великого Хребта, а название, напротив, сократилось до Варн – нельзя отрицать, что в королевстве Варн практиковали Магические Искусства на протяжении сотен лет; действительно, одно из первых известных упоминаний об этих Искусствах было найдено в личных записях девушки, чьё имя с тех пор затерялось во времени (далее именуемой Алхимик X), до эры 100. Она провела свою жизнь в шахтёрской деревне на территории нынешнего юго-запада Варна. Труды Алхимика Х включали обширные заметки сначала о желании превратить свинец в золото, позже – найти и искусственно воссоздать человеческую душу; Х была очарована первоматерией, этой бесформенной сущностью, корнем всех вещей. Именно Алхимик Х разработала первый элементарный алхимический алфавит, начинающийся с пяти символов: земли, огня, воздуха, воды, золота. – из книги «История южных территорий», написанной Айви из дома Фань-Тиэль, 3029510850, эра 900, год 19

5

Через 3 часа после начала первого урока с леди Дир Эйла уже задумывалась, стоит ли того встреча со Сторми. Обучение чтению и письму – как родному языку, так и алхимическому, языку мастеров, – было достаточно утомительным и без того, чтобы леди Дир нетерпеливо фыркала каждый раз, когда Эйле требовалось больше двух секунд, чтобы запомнить какую-либо букву.

Она уже выучила несколько слов и могла написать своё имя, имя Бенджи, Роуэн. Автом, человек, бунтарь, сердце. Также она могла распознать несколько других слов по форме, если не произнести их по буквам. Когда дело доходило до языка мастеров, она знала всего несколько символов: восьмиконечную звезду, выгравированную на ожерелье, унаследованном от матери; символы соли, ртути и серы – тела, разума и духа; ещё пирамиды из огня и воздуха, которые превращались в воду и землю. Вот и всё. В письменном языке Зуллы использовалось всего 24 буквы, но даже самый простой алхимический алфавит включал более сотни символов. Всё дело было в запоминании, в чём Эйла не была сильна.

Леди Дир сидела рядом с Эйлой за маленьким письменным столом, перед ними были разложены листы пергамента, некоторые – исписанные идеальным витиеватым почерком леди Дир, а некоторые – каракулями Эйлы. Они занимались этим достаточно долго, и послеполуденный солнечный свет падал на стол, окрашивая пергамент в бледно-жёлто-золотистый, почти светящийся цвет; чёрные чернила казались синими. Пылинки, похожие на звёзды, кружились перед глазами Эйлы. Ей что-то вспомнилось. Где она это уже видела: мягкий запах пергамента, резкие нотки чернил, солнечный свет, согревающий комнату?

Девушка у окна, склонившаяся над книгой. Силуэт на фоне раннего зимнего заката, свет разливается вокруг неё, небо в огне поглощает само себя, голубизна сгорает, открывая нежнейший розовый цвет. Девушка смотрит вверх, как будто её зовут. У Эйлы внутри всё сжалось от страха: "Неужели я произнесла её имя вслух?"

Нет, это было воспоминание. Но всё происходит сейчас. За тридевять земель.

– Представь себе это немного по-другому, – сказала леди Дир, постукивая длинным пальцем по листу пергамента, на котором она написала алфавит Зуллы. – Это язык повествования. На языке Зуллы вы пишете письма, книги, записываете мысли, воспоминания и сообщения, идеи, мечты, если они у вас есть. Ты человек – у тебя есть мечты. Это язык сердца. А это... – она указала на одну из длинных цепочек алхимических символов, – …это язык науки, разума. Язык, который используют для работы с настоящей магией. В этих символах заключён другой вид власти, девочка. Расположи их в правильной последовательности – и сможешь вдохнуть жизнь в камень.

Сердечник.

Восьмиконечная звезда на ожерелье Эйлы. Кулон, который при активации каплей крови, отправил Крайер и Эйлу в воспоминания о ком-то давно умершем. Сиена. Эйла видела, как её бабушка, невероятно молодая, смеялась в объятиях юноши, который позже стал дедушкой Эйлы Лео.

– Что-то не верится, чтобы язык повествования мог вдохнуть жизнь в камень, – сказала Эйла, а затем поморщилась. Так сказала бы Крайер. Крайер и её волшебные сказки.

– Умно, – сказала леди Дир. – Теперь напиши первые пятнадцать символов: от "огонь" до "золото".

Эйла чуть не застонала. В какую игру играет королева Джунн? Вслух она спросила:

– Кто переводит язык мастеров в письмо?

– Ты слышала о языке цветов, девочка?

– Нет. Что это?

– Это представление, что определённые цветы несут в себе определённый смысл, – сказала леди Дир. – Красные маки обозначают удовольствие; лилии – красоту и чистоту; камелии – страстное желание, бархатцы – ревность, белые розы – тайну, олеандр – осторожность. Сложи вместе разные цветы – и у тебя получится целое послание. То же самое и язык мастеров, – она откинулась назад, звёздная пыль на её ключице блеснула в свете лампы. – И именно поэтому у нас есть внутренние глаза и уши, девочка.

О…

Ещё одно воспоминание нахлынуло на Эйлу.

"Ты можешь быть нашими глазами и ушами, дорогая. Только представь, что находишься в самом сердце паучьего гнезда, – Роуэн с горящими глазами улыбается, гордясь Эйлой. – Звезды и небо, пташка".

Другое воспоминание: Роуэн, насквозь пронзённая мечом, падает на землю. Роуэн, мучительно умирающая посреди толпы; Эйла, запертая в карете, неспособная даже забрать её тело или предать земле.

Она не осознавала, что плачет, пока слеза не упала ей на ладонь.

Ей в руку вложили шёлковый носовой платок.

Эйла подняла глаза. Леди Дир смотрела на нее без всякого выражения. Эйла вытерла лицо платком.

Слёзы закончились так же быстро, как и появились, но Эйла чувствовала себя разбитой и опустошённой, будто проплакала несколько часов. Она уставилась на свои колени. Жалкие, знакомые мысли кружили в голове, как стервятники: она видела, как погибла Роуэн. Возможно, она могла бы что-то сделать. Может быть, она смогла бы заставить Крайер выпустить её из кареты, протолкнуться сквозь толпу людей и автомов, опуститься на колени над телом Роуэн и поцеловать её в лоб. Ни она, ни Роуэн не верили в старых богов, но Эйла подумала, что, если бы у неё была возможность должным образом проводить Роуэн в последний путь, она бы пробормотала: "Ты родилась от света и к свету вернёшься. Отправляйся к звёздам. Они ждали тебя".

Эйла сильно прикусила губу, чтобы поскорее отогнать эти мысли. Ей не хотелось снова расплакаться.

– Ты свежесозданная, – сказала леди Дир, как будто только сейчас осознав это. – Новорождённая. Ты ещё ребёнок.

– Я не ребёнок! – ощетинилась Эйла. – Мне шестнадцать. Даже если я плачу, то я не ребёнок.

– Ты просто молода. Почему ты плачешь, дитя? Что ты потеряла?

– Вам не понять, – Эйле хотелось разозлиться, но она слишком устала. – Что вы знаете о боли? Что вы вообще можешь знать о горе.

– Я тоже теряла других, – ответила леди Дир.

У меня такое же сердце, как и у тебя, Эйла.

Я тоже способна чувствовать.

– Вы чувствуете всё не так, как мы, – сказала Эйла, не уверенная, к кому обращается: к леди Дир или к эху Крайер в своей голове. В любом случае, слова прозвучали неубедительно даже для неё.

– Верно, мы всё чувствуем по-другому, – согласилась леди Дир. Её голос был ровным. – Но я бы сказала, не менее глубоко.

– Кто бы говорил… – фыркнула Эйла.

– Когда я была новенькой, – сказала леди Дир, – и ещё жила в Акушерне с другими новенькими детьми, привыкая к своему телу, я сблизилась с другой девочкой. Её звали Дельфи. Наши кровати стояли рядом.

– Зачем вы мне это рассказываете? – пробормотала Эйла.

Леди Дир пропустила её вопрос мимо ушей.

– Мы с ней много общались, – продолжила она. – Это было странное время. Мы открывали для себя своё сознание, приспосабливались к своему телу – учились им пользоваться, познавать окружающий мир. Мы с Дельфи учились вместе. Мы были... подругами, наверное, – она помолчала. – Трудно подбирать человеческие слова для описания отношений между автомами, но, наверное, нас можно назвать подругами. Может быть, я любила её. Когда было решено, что её подвергнут прерыванию, я почувствовала...

– Подождите, – сказала Эйла, выпрямляясь. – Кто принял такое решение? Что с ней было не так?

– Её Столпы были неустойчивы, – поведала леди Дир. – Такое случается. Мастера очень искусны, но создавать жизнь – сложное дело. Видишь ли, алхимия – это не инструмент. Это сила, и никто, даже мне подобные, не может её контролировать. Работать с ней – да. Придавать ей форму – да. Зажечь её в подходящем вместилище – да. Но контролировать – никогда. Ошибки случаются даже в процессе создания, – она выдержала взгляд Эйлы. – Столпы Дельфи были неустойчивы. Было решено, что её подвергнут прерыванию и пересборке.

– Что случилось потом? – спросила Эйла.

Леди Дир склонила голову набок – движение, напоминающее фазанов в вольере королевы Джунн.

– Что ты имеешь в виду под своим “что случилось"? Её прервали. Полагаю, её пересобрали, хотя к тому времени я уже давно оставила Акушерню. Даже если я бы пришла туда, чтобы встретиться с ней, новая Дельфи была бы не такой, как та подруга, которую я потеряла. У неё не осталось бы ничего из прежних воспоминаний.

Эйла поймала себя на том, что смотрит в окно спальни, не желая смотреть в лицо леди Дир. Из окна открывался вид на раскинувшийся внизу город; сидя в центре комнаты, она не могла видеть крыши, но видела кружащих время от времени чаек. Послеполуденное небо было бледно-голубым, как выгоревшая на солнце ткань.

– С тех пор прошло 56 лет. Но я по-прежнему каждый день вспоминаю Дельфи. Видишь ли, мой Вид помнит всё. Я могу пересказать тысячу разных книг слово в слово, независимо от того, как давно я их читала; детали никогда не стираются. Жаль, что так происходит.

– Становится ли от этого... легче? – прошептала Эйла.

– Да. Во многих отношениях, да. Слышала, что это всё равно что лишиться руки или ноги. Рана заживёт, и ты привыкаешь к новому способу передвижения по миру. Но это всегда причиняет боль, и не только физическую. Невозможно забыть того, кого теряешь, – её голос звучал отстранённо, и Эйла подумала, не перебирает ли она безупречно сохранившиеся воспоминания, не осталась ли она отчасти в прошлом.

Это было уже слишком. Эйла не собиралась сочувствовать какой-то аристократке-автому. Она не собиралась сопереживать никому из них, потому что иначе… иначе…

– На сегодня уроки окончены, – сказала леди Дир, к её удивлению. – Продолжим послезавтра на рассвете.

– Почему не завтра? – спросила Эйла.

Леди Дир посмотрела на неё. Под этим углом в её глазах отразился солнечный свет, вспыхнув кошачьим золотом.

– Разве тебе не сказали? – спросила она. – Завтра праздник.

* * *

Насколько могла судить Эйла, пир устраивался в честь варнской элиты, прибывшей в Тален на День Великого Мастера. Это был праздник и прощание, и присутствовать на нём должны были исключительно богатые и влиятельные. В то утро три служанки: Марис, Ренне и Кив – не ворвались в комнату Эйлы ни свет ни заря. Кто-то оставил серебряное блюдо с завтраком у её двери. Дворцовые слуги работали всю ночь, чтобы всё подготовить к пиршеству, а потом работа продолжалась и днём. Эйла сидела посреди своей похожей на облако кровати, завтракала просто потому, что могла, и чувствовала себя очень странно из-за того, что служанок не было рядом. Она вспомнила свой первый день в качестве служанки Крайер: большую часть дня она даже не видела Крайер, а просто сновала по дому, натирала полы и выполняла поручения поваров, когда во дворец хлынул поток гостей. Эйла вспомнила, как ей поручили невыполнимую задачу – вручную натереть весь танцпол; она засучила рукава и принялась за дело, чувствуя, как щелочное мыло обжигает ей руки. Она вспомнила, как подняла глаза и увидела стоящую над ней Нессу с малышкой Лили, привязанной спереди.

Через месяц ребёнок остался без матери.

Эйла всё утро бездельничала, чего с ней не случалось раньше. Она даже поспала час или около того: дикая роскошь. Было почти 22:00, когда послышался стук в дверь, и три служанки поспешили внутрь, как только она открыла им.

– Пора готовить вас к пиру, – объявила Ренне. – И, слава богам, если мне придётся полировать ещё хоть одну ложку, я закричу до хрипоты.