Текст книги "Железное Сердце (ЛП)"
Автор книги: Нина Варела
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 19 страниц)
– Нет. Они как шаги пчелы, когда она проходит по лепестку цветка.
– Нет таких звуков!
– Ты их просто не слышишь, – фыркнула Крайер.
– Врёшь. Я знаю, потому что у тебя это ужасно получается. Ты опять рассказываешь сказки.
Пауза.
– Я... рассказываю сказки?
Эйла поёрзала, положив руку под голову. Корень дерева впился ей в бедро, другой – в рёбра. Она вспомнила свою похожую на облако кровать во дворце королевы.
– Ага, как тогда, когда ты рассказывал мне сказку о принцессе и трёх зверях. О принцессе во время… – она зевнула, – …снежной метели и кролике.
– Зайце, – поправила её Крайер.
– Да какая разница!
– Разница есть.
– Разве это имеет значение?
– Нет.
Эйле по-прежнему было слишком холодно, но она чувствовала, что глаза сами закрываются.
– Надо будет как-нибудь повторить, – сказала она, не совсем соображая, что говорит.
– Что повторить? – тихо спросила Крайер.
– Ну, не знаю… – пробормотала Эйла. – Например, ты расскажешь мне другую сказку. Ты ведь их знаешь много, так?
– Да, – сказала Крайер. – Я знаю много сказок.
– Ну, вот именно. Не держи их все при себе – Эйла говорила уже невнятно. – Не будь... не будь эгоисткой.
Последнее, что услышала Эйла, прежде чем фонарь её разума окончательно погас, был тихий, беспомощный смех Крайер.
* * *
Эйла проснулась посреди ночи. Судя по чёрному небу, она проспала всего пару часов. Её очередь заступать на дежурство ещё не наступила. Довольная тем, что всё в порядке, а Крайер по-прежнему сидит с прямой спиной у кромки воды, Эйла закрыла глаза, готовая снова заснуть. Затем ей в голову пришла мысль.
Медленно, стараясь не издавать ни звука, Эйла достала свой медальон. Она провела большим пальцем по драгоценному камню, затем ощупала землю вокруг, пока не нашла осколок раковины. Не позволяя себе слишком много думать о том, что она делает, она поднесла зазубренный край раковины к пальцу. Укол, капля крови. Повторяя то, что Крайер показывала ей в Элдерелле, Эйла прижала порез к медальону, и размазала кровь по красному камню. И она...
* * *
…она не одна.
Свет камина, жёлтый и живой. Пучки сушащихся трав, свисающие со стропил, отбрасывают на стены причудливые тени, похожие на руки, тянущиеся сверху. Эйла сидит на краю камина, огонь отбрасывает стену тепла ей за спину, и она не одна. Лео стоит рядом, наблюдая за двумя фигурами в центре комнаты. Одна из них – Сиена с веснушками и тёмными кудрями, так похожая на Эйлу. Другая – одета во всё белое. Акушерка.
Они склонились над столом, что-то шепчут друг другу. Эйла поднимается на ноги, стараясь вести себя бесшумно, хотя и знает, что её не видят и не слышат. Она прошла по краю комнаты, пока глаза привыкали к полумраку там, куда не доходит свет от камина.
– Ты готова? – спрашивает акушерка.
– Разве это имеет значение? – отвечает Сиена.
И Эйла видит, что в комнате есть ещё кое-кто. Девушка. Она лежит на столе, спит, или без сознания, или... боги, она дышит? Эйла отсчитывает 10 секунд, 15, а грудь девушки не поднимается и не опускается. За это время даже автом сделал бы вдох. Она мертва?
Эйла подбирается ещё ближе, пока не оказывается совсем рядом с Сиеной. «Моя бабушка», – думает она, но это кажется нереальным. Сиена умерла ещё до рождения Эйлы, и мать Эйлы всегда неохотно говорила о ней. Эйла никогда не думала о себе как о человеке, у которого есть бабушка с дедушкой. Знаменитые предки.
Но вот её родня: её предки. Сиена.
Её бабушка держит нож.
Это был не совсем нож – лезвие было маленьким и изогнутым. Оно больше похоже на инструмент врача, чем на оружие. Эйла смотрит, всё больше и больше смущаясь, как Сиена расстёгивает неподвижной девушке рубашку – осторожно, чтобы не обнажить грудь девушки полностью, и прерывисто вздыхает.
– Я готова, – говорит она больше себе, чем акушерке. – Боги, надеюсь, это сработает.
Она подносит нож к коже девушки, прямо над сердцем, и надавливает. Эйла морщится, ожидая увидеть кровь, но её нет. Сиена не делает надреза, а прочерчивает лезвием линию, которая кажется чётко продуманной – и открывается тонкий шов, который всего несколько мгновений назад не был виден. Осторожно, используя только кончик ножа, она приподнимает небольшой участок груди девушки, как крошечную дверцу медальона, спрятанную в коже этой Рукотворной девушки.
Эйла нагибается вперёд. Отверстие в груди девушки размером всего с ладонь; ей не видно ничего, кроме красного отблеска внутри. Сердце девушки. В отличие от крови автома, которая представляла собой маслянистую пурпурную жидкость, сердце было красным, как у человека. Красным, как сердечник. Что-то не так, и тогда Эйла понимает: оно не бьётся. Сердца автомов бьются медленнее, чем у людей, и их биение больше похоже на тиканье часов, чем на что-либо другое, но это то же самое биение. Такой же пульс. У этой девушки его нет. Её сердце тихо, как в могиле.
– Действуй быстро, но будь осторожна, – говорит акушерка, и Эйла вздрагивает; она совсем забыла, что акушерка здесь. – Вены нежные, особенно без кровотока.
Сиена кивает. Её тёмные волосы прилипли к вискам от пота, но руки не дрожат.
– Давай! – говорит Акушерка.
Эйла зачарованно смотрит, как Сиена вырезает из тела Рукотворной девушки сердце. Она аккуратно заворачивает его в белую ткань и откладывает в сторону. Каждое движение размеренно и точно. «Сиена знает, что делает,» – понимает Эйла. Она знает, как ориентироваться во внутренних системах этого тела; ей это всё хорошо знакомо так же, как скирам, акушеркам или мастерам; для неё это столь же привычно, как дышать. Эйла ловит себя на том, что больше смотрит на лицо Сиены, чем на свои руки, рассматривает её профиль, находя между ними все сходства. «У неё мой нос, – отмечает она. – Мой подбородок».
Воспоминание меняется, пространство вокруг Эйлы на мгновение расплывается. Когда всё снова встаёт на свои места, акушерка держит что-то над телом девочки, протягивая это Сиене обеими руками. Кусок тёмно-синего камня. Гладкий и отполированный, размером не больше сжатого кулака. На нём крошечные рисунки, настолько слабозаметные, что Эйла удаётся рассмотреть их, только наклонившись – алхимические символы, расположенные концентрическими кругами. Она узнала четыре элемента, а ещё золото.
Сиена берёт тёмно-синий камень и опускает его в образовавшуюся пустоту. Эйла слышит слабый звук, похожий на щелчок защёлки, вставленной на место.
Импульс синего света. Сердце на мгновение вспыхивает, и воспоминания Сиены снова меняются, цвета перетекают из одного в другой, мир становится похож на мокрую краску, размазанную гигантской рукой. Последнее, что видит Эйла, это серебро. Два ярких серебристых пятна, похожих на звёзды.
Девушка открывает глаза.
– Йора! – восклицает Сиена.
12
Эйла проснулась, когда небо начало светлеть, из тёмно-синего меняться на лавандовое. Крайер, которая всю ночь стерегла их, теперь наблюдала, как пробуждение, подобно рассвету, разливается по телу Эйлы – сначала её пальцы дрогнули, затем брови нахмурились, затем губы приоткрылись, обнажив передние зубы, затем ресницы затрепетали. Не открывая глаз, она сделала глубокий вдох через нос – продолжительное сопение, которое в конце перешло в жужжание, тихий горловой звук.
Эйла открыла глаза и, моргая, посмотрела на Крайер в мягком свете.
– Мы хотели дежурить по очереди, – сказала она хриплым со сна голосом. – Я думала, что ты разбудишь меня.
– Тебе нужен был отдых, – сказала Крайер и поднялась на ноги. Она хотела отряхнуть грязь с одежды, но только размазала её ещё больше. – Можешь дежурить этой ночью, если хочешь.
– Хорошо.
Эйла попыталась встать и споткнулась, одно колено подогнулось. Встревоженная Крайер схватила её за плечо. Она сильно удивилась, когда Эйла не оттолкнула её.
– Я в порядке, – ответила Эйла, крепко зажмурив глаза. – Я в порядке. Просто... кружится голова.
– Тебе нужно поесть, – сказала Крайер.
– Да. Хотя не представляю, где раздобыть еды, – Эйла медленно вдохнула, затем потянулась, прогнувшись всем телом. Крайер отпустила её плечо. – Можно ещё половить рыбы.
Крайер помотала головой:
– Лучше поискать еды в лесу. Даже если не удастся поймать какую-нибудь дичь, я могу найти… грибы, зимнюю ягоду, семена, что-нибудь ещё.
– Откуда ты знаешь, как добывать пропитание в дикой местности? – спросила Эйла. На этот раз в её голосе не было обвинения, просто любопытство.
– У отца много книг по гербологии и ботанике, – сказала Крайер. – Я читала о съедобных грибах, цветах, коре и… о многом другом. Я знаю, что растёт в этом регионе в это время года. Это сложно, потому что после тёплых дней приходят ночные заморозки, много семян гибнет ещё до того, как они успевают прорасти, но думаю, что смогу что-нибудь найти.
Эйла открыла рот и тут же закрыла его снова.
– Понятно, – сказала она. – Это называется собирательство.
Они пошли в лес, прислушиваясь, нет ли разбойников, охотников, любых шагов, которые не принадлежали бы ей или Эйле. Но после часа, в течение которого не было ничего, кроме пения птиц, шелеста листьев и кваканья речных лягушек, Крайер позволила себе немного расслабиться. Земля была мягкой и поросшей губчатым мхом, который со временем уступил место ковру из опавших листьев по мере того, как они удалялись всё дальше от реки. Крайер вдохнула, и воздух наполнился запахом влажной почвы, земляного мха и мокрого гниющего дерева. Это было странно – воздух был совершенно не солёный. Дома, во дворце правителя, море было рядом. Воздух был пропитан солью. Шум прибоя звучал так, словно сам мир дышал: вдыхал и выдыхал, вдыхал и выдыхал, наполняя и опустошая эти гигантские лёгкие.
– Вон там, – сказала Крайер, указывая на гроздь белых грибов у подножия дерева. – Их безопасно употреблять в пищу.
– Ты уверена? – Эйла с сомнением посмотрела на неё.
– Да.
Крайер ожидала возражений, но Эйла просто кивнула. Она сорвала и съела грибы прямо там, присев на корточки у корней дерева, сначала маленькими неуверенными кусочками, а затем смелее – голод взял своё. Крайер старалась не думать о собственном голоде. Она не принимала сердечник уже... два дня? Силы подходили к концу. Прямо сейчас голод был слабой болью, беспокойством, зудом, но вскоре он станет гораздо серьёзнее. Она уже ощущала побочные эффекты: раны на спине продолжали болеть, а бодрствовать всю ночь напролёт оказалось неожиданно трудно. Пару раз она чуть не задремала.
Они продолжили, как только Эйла покончила с грибами. Потребовалось некоторое время, чтобы раздобыть ещё чего-нибудь съестного, в промёрзшем лесу было мало еды, но они нашли ещё грибов и горсть бледно-зелёной зимней ягоды. Пока этого было достаточно, чтобы набить желудок Эйлы. Они отправились в долгий путь обратно к своему убежищу на берегу реки, и по мере того, как утро проходило без каких-либо признаков появления разбойников, промежутки неловкого молчания между ними становились короче и менее неловкими. Крайер указала на собирающиеся тучи, и Эйла сказала:
– Надеюсь, дождя не будет, нам его совершенно нужно, – и Крайер ответила "да", а Эйла сказала:
– Может быть, мы могли бы найти укрытие получше. Вокруг леса расположены сельскохозяйственные угодья. Может быть, мы могли бы спрятаться в чьем-нибудь сарае.
И Крайер сказала:
– О, это хорошая идея.
Эйла была довольна. В какой-то момент Эйла начала рассеянно напевать, и Крайер узнала мелодию. Разве Эйла не пела её однажды?
Прислушайся к моему голосу над широкими, тёмными от шторма водами.
Прислушайся к моему голосу, позволь ему указать тебе путь домой.
Тогда, как и сейчас, песня звучала меланхолично, даже в сопровождении солнечного света, пения птиц и журчания реки. Грустная, ритмичная песня, полная тоски.
Ей хотелось выудить у Эйлы больше подробностей о пребывании в Талене. Всего несколько месяцев назад всё, что имело отношение к королеве Джунн, привело бы её в восторг. Но теперь имя Джунн наполняло Крайер отвращением. Она не могла забыть то письмо, последнюю весточку от Пожирательницы Костей: "Не беспокойся о пропавшей красной курочке. Я позаботилась о ней".
Советница Рейка – единственный член Красного Совета, который когда-либо проявлял доброту к Крайер или когда-либо принимал её всерьёз – мертва, и убила её королева Джунн. Даже если она не сама орудовала клинком, то отдала приказ. Почему? Рейка была на их стороне. Рейка работала против Кинока. Кто убивает собственного союзника?
"Как ты могла?" – думала она много раз, лёжа без сна по ночам, переполненная горячей, покалывающей эмоцией, которую она, наконец, определила как гнев.
– Знаешь, что мне хочется сделать? – спросила Эйла, отрывая Крайер от мыслей.
Знакомый отблеск реки снова был виден сквозь деревья впереди.
– Что? – спросила Крайер.
– Принять ванну.
Эйла, не оглядываясь, побежала к реке. К тому времени, как Крайер достаточно пришла в себя, чтобы последовать за ней, спускаясь по скользкому берегу, Эйла уже была у кромки воды. Она была полностью одета, но босиком, и медленно заходила в воду. День был тёплый, но вода, должно быть, ледяная. Горный сток. Крайер добралась до небольшого укрытия и села, прижавшись спиной к изгибающейся земляной стене, глядя себе под ноги. Автомы не стесняются наготы, но она знала, что у людей всё часто бывает иначе.
– Здесь не слишком холодно, – крикнула Эйла, и Крайер автоматически подняла взгляд, а потом снова опустила глаза. – Ты идёшь?
– Я... я не хочу... мешать, – сказала Крайер, повышая голос, чтобы её услышали сквозь шум воды.
– Это река, – крикнула в ответ Эйла. – Ты никому не помешаешь. Ну же, разве ты не хочешь смыть кровь?
– Я... – слабо сказала Крайер, но не смогла придумать оправдания, которое не было бы "я не могу видеть тебя частично без желания увидеть больше", поэтому вместо этого она просто замолчала и поднялась на ноги.
Эйла уже стояла по пояс в воде, её брюки валялись на галечном берегу. На ней по-прежнему была рубашка. Слава богам! Крайер сбросила сапоги и вошла в воду, сосредоточившись на холоде, потрясшем весь организм. Она делала медленные, осторожные шаги, дно реки было скользким: ил, глина, гладкие плоские камешки, крошечные чёрные устричные раковины. Каждый шаг поднимал облако ила в прозрачной воде. Она подняла голову. Эйла добралась до середины реки и стягивала через голову рубашку. Её спина была выгнута, мышцы на плечах перекатывались, и – о! – плечи сверху были усыпаны веснушками, так же, как и на носу. Её позвоночник изогнулся так, что Крайер хотелось провести по нему пальцами, прижаться ладонями; ей хотелось прижаться рукой к этой мягкой, нагретой солнцем коже, провести пальцами по слабым, рябым шрамам, разбросанным по спине Эйлы, как точки на карте – следы какой-то человеческой болезни, возможно, оспы. Если Крайер была высокой и худощавой, Эйла была ниже ростом, крепкая, компактная, словно вырезанная из бронзы. Она была похожа на иллюстрацию из книги сказок: стоящая в залитой солнцем воде, с загорелой кожей и тёмными спутанными кудрями.
Эйла скомкала рубашку и забросила её обратно на берег, затем нырнула под воду. Пока Эйла была под водой, Крайер вылезла из штанов и зашла в воду по пояс, холод выбивал дыхание из легких. Но это было приятно, освежающе после дней, проведённых в запёкшейся грязи и собственной засохшей, отслаивающейся крови. Она мечтала о мыле, даже не о цветочных маслах для ванн, с которыми выросла, но постаралась оттереть грязь с кожи и одежды. Она наполовину прошла, наполовину доплыла до середины реки, вода доходила ей до ключиц. Там она сняла рубашку, соскребла пятна крови ногтями и с ужасом осознавала, что Эйла плещется всего в нескольких футах от неё.
– Мне следовало бы заставить тебя вымыть мне голову, – сказала Эйла через некоторое время.
Крайер подняла глаза и увидела, что Эйла смотрит на неё, а вода плещется у её подбородка. Она вспомнила ту ночь, когда они прыгнули в глубокие заводи у берегов Стеорранского моря. Вода тогда тоже была ледяной.
– А также помочь мне одеться, – добавила Эйла.
– Так и сделаю, – сказала Крайер.
Глаза Эйлы расширились. Она нырнула под воду и вынырнула лишь мгновение спустя.
– Я пошутила, – сказала она и вздрогнула.
– Тебе не слишком холодно? – спросила Крайер. Её тело привыкло к холоду, но человеческие тела не такие. Люди легко заболевают. – Нам нужно выходить из воды.
– Я собиралась постирать одежду, чтобы она успела высохнуть до захода солнца.
– Тогда я выйду, – сказала Крайер. – Стирай одежду. Я не буду смотреть.
– Ты скромничаешь, – сказала Эйла, словно что-то поняв.
– Я – нет. Ты – да, – Крайер нахмурилась. – Разве не так?
Что-то промелькнуло на лице Эйлы, слишком быстро, чтобы Крайер могла сказать, что именно. Мокрые волосы Эйлы были откинуты со лба, открывая густые тёмные брови, и от этого она казалась старше.
– Отвернись, – сказала она.
Крайер кивнула и повиновалась, направляясь обратно к берегу.
– Скажи мне, когда закончишь, – сказала она.
Солнечный свет скользил по её плечам, рукам, по всей фигуре, когда она выбиралась из воды, сжимая в одной руке мокрую одежду. Она разложила их сушиться на берегу реки и выпрямилась, разминая конечности и отжимая воду из волос. Крайер высохла на солнце и положила сушить одежду. Она нашла плоский, нагревшийся на солнце камень и села, откинув голову назад и закрыв глаза. Лес вокруг издавал свои лесные звуки: лягушки, птицы, жужжание пчёл или цикад, стук дятлов, ветер в листьях – лес дышал так же, как море.
Потерявшись в ощущениях, Крайер не знала, сколько прошло времени, прежде чем Эйла сказала:
– Теперь можешь смотреть.
Постепенно Крайер пришла в себя: конечности, тело и, наконец, разум, – и обернулась. Эйла снова была одета в зелёное и выжимала воду из кудрей. Солнце достигло потолка неба и повисло там белым фонарём. Крайер сидела по меньшей мере час. Может быть, два.
Эйла кашлянула:
– Ты можешь тоже одеться. Думаю, твоя одежда уже высохла.
– Правильно, – сказала Крайер.
Она встала, покачнулась и упала, земля устремилась ей навстречу. Она тяжело приземлилась на бок.
– Эй! – Эйла вскрикнула, и Крайер услышала шаги. Рука на плече, крепкое пожатие. – Что… ты больна? Разве ты можешь заболеть? Это из-за ран? Я думала, они заживают, ты говорила, что они...
– Сердечник, – пробормотала Крайер, усиленно моргая. Мир поплыл перед глазами и перевернулся. – Я давно не принимала... сердечник. Уже два дня, – она с трудом выпрямилась. – Всё в порядке. Я могу протянуть ещё пару дней, пока мне не станет совсем плохо.
Эйла с сомнением посмотрела на неё:
– Ты просто упала в обморок?
– Я не упала, а потеряла равновесие. Как ты сказала сегодня утром, это головокружение. Всё в порядке, – она сделала глубокий, успокаивающий вдох, пытаясь разогнать туман перед глазами.
– А человеческая пища тебе подойдёт? – спросила Эйла. – Почему ты не сказала? – в её голосе прозвучали странные нотки. – Я бы с тобой поделилась грибами, а не съела всё сама.
– Человеческая еда не помогает. От неё проходит чувство пустоты, но всего на несколько минут. Я не получаю из неё энергию.
– Эх…
Крайер кивнула, прижимая тыльную сторону ладоней к щекам.
– Всё в порядке, – повторила она. – Я просто чувствую себя слабее, чем обычно. Прости, что доставляю тебе беспокойство.
Нет, она доставляет Эйле даже слишком много беспокойства. Она вздрогнула, ожидая неизбежного: "Меня это не волнует!", – но не дождалась.
– Ясно, – вместо этого сказала Эйла. – Прежде всего, надо раздобыть тебе побольше сердечника, – она заметила выражение лица Крайер и фыркнула: – Не делай такой шокированной мины! Мы ничего не сможем сделать, если ты будешь падать каждый раз, когда встаёшь. Сегодня мы наполнили мне желудок, завтра наполним тебе.
– Покупать сердечник опаснее, чем собирать грибы, – сказал Крайер. – Придется найти деревню или город, замаскироваться и как-то заплатить за него…
– А если нечем? – спросила Эйла.
Крайер подняла брови. На лице Эйлы появилось что-то определённо хитрое. Лисье. Под таким выражением лица скрывались только ужасные мысли.
– А если нечем? – повторила свой вопрос Эйла. – Большая часть этих сельскохозяйственных угодий принадлежит варнской знати, верно? Как в южных поместьях Рабу, здесь много богатых автомов. В любом случае, нам лучше держаться подальше от открытых мест, верно? Не знаю, есть ли здесь поблизости "тени", но не хочу рисковать.
– Верно, – медленно произнесла Крайер.
– Держу пари, мы сможем обмануть какого-нибудь дворянина, чтобы он накормил нас на ночь.
Она по-прежнему сидела на корточках перед Крайер, хотя уже давно отпустила её плечо. Крошечная трогательная мысль: тепло прикосновений Эйлы соперничало с полуденным солнцем. Крайер представила, как её кожа становится золотой, золотым пятном в форме руки Эйлы, как золото проникает под кожу, в кости. Как это нелепо: нуждаться в сердечнике после такого прикосновения.
– Ты… – начала Эйла, но затем скорчила гримасу. Беспокойство исчезло с её лица; теперь она смотрела в небо, сжав губы в тонкую линию. – Как думаешь... может быть... тебе что-нибудь надеть?
– О, – сказала Крайер, оглядывая себя. – Да. Я совсем забыла.
– Этим мы похожи, – сказала Эйла. Крайер уставилась на неё. – Давай, поговори со мной, пока одеваешься. Это не даст тебе уснуть. Брат всегда заставлял меня говорить, когда мне снились кошмары и я боялась заснуть.
Эйла начала помогать ей одеваться, отводя глаза, и на мгновение Крайер вернулась в те дни меньше месяца назад, когда Эйла была её служанкой: зашнуровывала ей красивые платья, добавляла ароматические масла в воду для ванны, заплетала ей волосы.
– О чём мне говорить? – спросила Крайер дрожащим голосом.
– Расскажи мне одну из своих сказок, – попросила Эйла. – Расскажи мне ту, которая заканчивается хорошо.
– Что значит "заканчивается хорошо"?
– Не знаю. Просто… хорошо. Или что-то в этом роде.
Крайер тихо, задумчиво хмыкнула:
– Кажется, знаю одну такую сказку.
* * *
Однажды, очень давно, когда горы только начали прорастать из земли и весь мир был белым от новорождённого снега, жила-была девочка по имени Ханна, которая жила в маленьком деревянном домике с мамой и папой. Ханна была хорошей и умной девочкой. Она помогала маме колоть дрова для очага и засевать поля ячменем, а папе печь хлеб и готовить сладкое варенье. Но ближайшая деревня находилась за занесённым снегом горным перевалом, и поэтому у Ханны не было друзей, с которыми можно было бы играть. Она была очень одинока. Она пыталась играть с мамой и папой, но те были взрослыми и давно забыли все игры.
Однажды после утренней работы Ханну охватил прилив такого одиночества, что будто кто-то уколол в сердце. Она сидела под белой берёзой, лила слезы на снег и тихо пела:
“Ты Зима, моя сестричка,
Я спою тебе, как птичка.
Ты мне тоже песню спой,
Поиграй ещё со мной."
Ханна не знала этого, но Зима давно следила за ней. Она слышала слабую пульсацию на горле Ханны, ощущала солёный вкус её слез. Зима не отличалась мягкосердечием, но что-то в песне девочки тронуло её занесённую снегом грудь и осталось там. Зима закрыла глаза и велела Северному Ветру подпеть Ханне. Холодный, воющий дуэт.
Ханна рассмеялась – Северный Ветер смеялся вместе с ней.
И Зима, которая могла принимать любой облик, превратилась в маленькую девочку, вышла из леса и села с Ханной под белой берёзой, и девочки подружились.
Прошли годы.
Зима была ужасным другом.
О, иногда она была хорошей. Иногда она становилась девочкой, которая играла, смеялась и танцевала всю ночь напролёт, чтобы развлечь Ханну и её родителей. Иногда она не давала их полям замёрзнуть, а сады сохраняла зелёными до солнцестояния. Но иногда Зима появлялась в дверях, спотыкалась и обеими руками сжимала рваный плащ, стряхивая свежий снег на пол. Иногда она грациозно вытягивалась перед огнём в очаге, подбоченясь костлявыми конечностями, и насмешливо поглядывала на огонь, на зияющий очаг и на влажные от снега дрова, сложенные в углу, на дымоход, сложенный из кирпичей и чёрной глины, на топор. Иногда Зима чувствовала себя как дома и оставалась месяцами. Это были тяжёлые времена для семьи Ханны. Зима никогда не позволяла снегу растаять, даже летом. На земле было так много льда, так много вечной мерзлоты, что никакое тёплое лето не могло её прогреть. В течение нескольких месяцев солнце просто светило: бледным, водянистым светом, преломляемым согнутыми морозом деревьями, складывающимся в причудливые узоры, разбросанные по снегу, как стекло. Зима была прекрасной и ужасной одновременно.
Годы шли, как собираются кольца на дереве. Ханна по-прежнему называла Зиму подругой и по-прежнему открывала дверь, когда Зима с визгом появлялась. Постепенно Зима смягчилась. Как же иначе? Быть жестокой к Ханне было всё равно что пытаться отсрочить рассвет, крича на солнце. Жестокость с такими, как она, не работает.
Зима вызвала снежные бури, неделями окрашивала небо в серый цвет, а Ханна продолжала петь:
“Ты Зима, моя сестра,
Ты работала с утра.
Солнце село за горой.
Отдохни же под звездой".
И Зима испускала ветреный вздох и позволяла Ханне искупать себя, потереть себе спину и даже не превращала воду в лёд.
Ханна выросла сильной девушкой. Свои чёрные волосы она заплетала в косы; глаза были цвета сочной тёмной земли. Её сердце было яркой, как снег, звездой в груди. Но во всём должен быть баланс, поэтому по мере того, как Ханна расцветала всё ярче, родители начали увядать. Мама сильно, очень сильно заболела. Папа вызвал целителей из дюжины деревень, но никакие горные чаи или отвары не помогали маме. Ей нужно было лекарство, которое делали только в рыбацких деревнях на берегах Стеорранского моря, куда идти через тундру. Папа был слишком стар, чтобы совершить такое путешествие. Мама умоляла Ханну не уезжать, но, несмотря на всю доброту девушки, та была упряма, как коза. Она уехала на следующий же день.
На полпути своего путешествия Ханна попала в метель и безнадёжно заблудилась. Она несколько дней брела, спотыкаясь, по ледяным полям, голодая и замерзая, и пела:
“Я зимой пошла в дорогу,
Но дорогу замело.
Не заснуть бы ненароком,
Ведь вокруг совсем темно".
Ханна была маленькой, а тундра большой. Зима её не слышала.
Наконец, Ханна настолько ослабла, что больше не могла идти. Она легла на снег, оплакивая маму, и запела:
“Ты Зима, моя Зима,
В дверь тебе я постучу,
Твоё имя вслух скажу,
И в твой дом сама войду".
Она поглубже зарылась в снежную подстилку, посмотрела в ночное небо и попыталась думать о чём-т хорошем: о родителях, их маленьком домике, огне в очаге, об их вымощенной грязью жизни. Она вспоминала вкус хлеба и мёда, когда Зима танцует босиком и улыбается. Ханна всё это вспомнила, и холод пробрал её до костей. Она запела:
“Разделю с сестрой-Зимой,
Поцелуй твой ледяной.
До утра сомкну я веки
И засну потом навеки".
Ханна пела до тех пор, пока в горле не пересохло, кожа не покрылась паутиной инея, а губы уже не шевелились. Медленно тепло покидало её тело. Кровь застыла в венах. Сердцебиение стихло до трепета крыльев мотылька, а затем наступила тишина.
Падал снег, покрывая её тело будто пеплом погребального костра. Северный Ветер, который столько лет назад пел вместе с Ханной, пронёсся над ней и в последний раз поиграл с её чёрными волосами, а затем унёсся на запад, к горам.
Северный Ветер рассказал Зиме о том, что видел в тундре, и приготовился к её воющему, раскалывающему землю гневу.
Но зима уже ушла. Она могла пересечь целые ледяные поля и в мгновение ока оказаться за много лиг отсюда.
Она без труда нашла тело Ханны. Девушка была мертва, но крошечная искорка сохранилась – последний лучик тепла в остывшем очаге. После яркой и долгой жизни не могло не остаться даже искры. Зима мало что знала о людях – мягкие золотые годы, которые она провела с Ханной, были лишь краткими мгновениями по сравнению со всеми предыдущими тысячелетиями, – но она это знала. Раз или два она уже видела эту искру у самых добрых и тёплых душ.
Зима, с сугробистой грудью и ледяным тёмным сердцем, от прикосновения к которому всё зелёное увядало от мороза, опустилась на колени рядом с Ханной в снег. Она обхватила лицо Ханны ладонями и прижалась ледяными губами к её лбу. Её дыхание веером обволокло всё тело Ханны.
В пурпурных сумерках, между снегом и восходящей луной, искра в сердце Ханны замерцала и разгорелась.
Не открывая глаз, Ханна запела:
“Ты Зима, моя Зима,
Слышу, в дверь ты мне стучишь.
Моё имя говоришь.
Слышу ты идёшь в мой дом".
Зима взяла её за руку.
Вместе они прошли сквозь тундру до Стеорранского моря и нашли лекарство, которое могло спасти маме жизнь. Вместе они прошли весь обратный путь. Вместе они помогли маме выпить лекарство и помогли папе, когда он сломал ногу. Они вместе засевали поля, ухаживали за садом и собрали летний урожай на долгие годы вперёд. Зима по-прежнему приносила снег, покрывавший горы, она по-прежнему трогала ячмень, капусту и полевые цветы своими убийственными прикосновениями, но её сердце изменилось. В смерти была тьма, но Зима знала от Ханны, что это не пустота, не тени и не абсолютная чернота между звёздами. Смерть – это тёмная почва. Смерть – это мягкая и древняя утроба.
После стольких лет совместной жизни Ханне наконец пришло время умереть. Она была готова к этому. Она лежала в своей постели и ждала. Её освещённое звёздами сердце горело ровно.
Зима обнимала её, когда она умирала.
Зима вынесла тело Ханны из дома, пронесла мимо сада и ячменных полей, мимо реки, которая давным-давно унесла прах родителей, мимо предгорий и поднялась в горы. Она уложила Ханну в каменную колыбель.
Горы заключили Ханну в объятия.
Теперь Ханна и Зима были вместе.
Эта настойчивая искра, всё, что осталось от Ханны, глубоко засела в камне. Это была не она, а скорее её старая боль. Она ярко светила и будет светиться до тех пор, пока не погибнут даже горы.
А Зима пела:
“Смерть навеки разлучила,
Снегом я тебя прикрыла.
Буду по тебе скучать,
В камне образ твой искать".
13
Они медленно продвигались через лес. Эйла знала, что Крайер изо всех сил старается держаться и не засыпать. Наконец, вдалеке они увидели величественный особняк, и пульс Эйлы участился, когда они подъехали ближе. Что, если дом принадлежит одному из автомов, который перешёл на Паслён? Это может стать местом для ночлега... или ещё одной возможностью столкнуться с чудовищем.
То же самое можно было сказать о любом другом поместье поблизости, но Крайер быстро слабела. Придётся рискнуть.
Поместье было небольшим, с несколькими хозяйственными постройками. Тут был заросший травой двор, обсаженный деревьями, теми же самыми короткими искривлёнными деревцами, которые усеивали равнины и холмы Варна. За двором виднелся особняк – огромный, но простой, построенный из камня песочного цвета. Эйла разглядела каретный сарай и что-то похожее на сад, фруктовые деревья склоняли свои обнажённые ветви.
