Текст книги "Железное Сердце (ЛП)"

Автор книги: Нина Варела

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 19 страниц)

– Чьего? – спросила королева Джунн.

– Рейки! – крикнула Крайер. – Пропавшей красной курицы, Рейки, Советницы Рейки. Вы убили её без всякой причины!

– Я сделала то, что было необходимо, – возразила Джунн.

– Убивать её не было необходимости, – прошипела Крайер. Она знала, что ведёт себя неуважительно, и если не будет осторожна, то станет следующей после Рейки. Но горе было слишком свежо и, возможно, даже сильнее, превращаясь в ощущение, что её предали. – Она была на нашей стороне. Она годами тайно работала против Кинока. Она была нашим союзником, а вы убили её. Зачем?

– Она была неосторожна, – сказала Джунн, продолжая сохранять ужасное спокойствие. Её лицо было как озеро с невозмутимой и гладкой, как стекло, поверхностью. – Кинок установил за ней слежку. Он отслеживал её передвижения, и я уверена, что раскрыл ряд её контактов. Даже Эзод был в курсе, хотя он всегда был ослеплён собственным высокомерием. Глупый человек. Он был настолько убеждён в собственной власти, что игнорировал даже самые очевидные признаки неповиновения. Полагаю, вам это уже известно.

Крайер не ответила.

– Это война, Крайер, – сказала Джунн. – Ваш единственный настоящий союзник – это вы сами. Едва Рейка стала доверять не тем людям – или слишком сильно доверять правильным людям, – она стала угрозой. Потому что даже правильные люди остаются людьми, Крайер. И у каждого, у каждого есть болевая точка. Кинок значительно преуспел в их поиске. Болевой точкой у Рейки был человек, и этот человек был для нас важнее, чем сама Рейка. Этого человека нужно было защитить.

Динара. Она, должно быть, имела в виду Динару, но воспоминание, вспыхнувшее в глазах Крайер подобно оплывающей свече, было не о дочери Рейки. Это был меч у горла Эйлы, струйка крови. Скир, давай договоримся.

Да, у каждого есть болевая точка.

Крайер почувствовала... смущение или стыд. Она сломалась очень быстро. Одна угроза Эйле – и Крайер отдала бы всё, чтобы это прекратилось. И она знала, что если это случится снова, прямо сейчас, её реакция не изменится.

– Рейка была угрозой, и я устранила её. Мне не доставляло удовольствия отдавать приказ, но я без колебаний отдала его. Это не игра. Одна утечка информации, одна оговорка может привести к гораздо худшему, чем одна смерть, – Джун закрыла глаза и откинула голову назад, лунный свет смягчил черты её лица. С закрытыми глазами она выглядела на свой возраст. Сейчас ей 17, может быть, 18 лет. – Я всегда была готова обменять одну жизнь на тысячи, – пробормотала она. – Я Безумная Королева. Я Джунн, Пожирательница Костей. Забавно, не правда ли, учитывая, что я не Эзод, который сжигает деревни дотла или убивает людей ради забавы. Какие слухи обо мне ходят? Что я купаюсь в человеческой крови – этот слух ещё жив? Обожаю его.

– Откуда пошли эти слухи? – Крайер не удержалась от вопроса, гнев сменился любопытством. Она никогда особо не задумывалась о происхождении слухов, несмотря на то что всегда подозревала, что они в лучшем случае преувеличены.

– Я сама их распускала, – ответила Джунн.

– Что?

– Я стала королевой в 16 лет, Крайер, всего через несколько дней после убийства отца. В стране царил хаос, советники отца считали меня глупой маленькой девочкой, народ считал меня слабой и наивной. Не помогло и то, что отец всегда прятал меня от посторонних глаз, чтобы сохранить свою тайну в безопасности, – она слабо улыбнулась. – Конечно, он не знал, что я годами тайком выбиралась из дворца, но я отвлеклась.

– Значит... вы сами распустили слухи, чтобы люди уважали вас как лидера?

– Не уважали, а боялись. Это гораздо полезнее в долгосрочной перспективе.

– Понятно, – тихо сказала Крайер. Она поняла, о чём говорит Джунн. Но всё же, сидя в лунном свете рядом с Королевой-Ребёнком, она подумала: "Не хотела бы я стать таким же лидером". Затем она вспомнила одну фразу, оброненную Джунн. – Ваш отец прятал вас, чтобы... сохранить свою тайну? Какую тайну?

Вместо ответа Джунн сунула руку в складки мантии и вытащила нож.

Крайер напряглась, но Джунн не пыталась напасть на нее. Она подняла нож, делая вид, что любуется им. В лунном свете лезвие превратилось в расплавленное серебро. Затем она опустила лезвие на другое предплечье. Прежде чем Крайер успела отреагировать, Джунн провела лезвием по коже.

– Ваше величество! – ахнула Крайер, хотя сама Джунн выглядела спокойной.

Она вытерла клинок о тёмно-синюю мантию, снова убрала его в карман и подняла руку к свету.

Из неглубокого пореза на её предплечье сочилась красная кровь.

Красная кровь.

Крайер уставилась на неё, ничего не понимая.

– Каждый видит только то, что хочет видеть, – сказала Джунн. – Люди, автомы – не имеет значения. В этом отношении мы все одинаковы.

– Это невозможно! – сказала Крайер, хотя доказательства сверкали, как рубины на коже Джунн. – Этого не скрыть ото всех так много лет, всю жизнь!

– А мне удалось, – Джун подняла руку, слизывая струйку красной, человеческой крови. – Не ото всех. Моя личная стража в курсе, а равно некоторые доверенные советники и старейшины при дворе отца, мой Сторми.

– Но... как же сердцебиение, глаза?

Джун улыбнулась:

– Когда я была в вашем дворце, вы прислушивались к биению моего сердца? Вы следили за моими глазами, ожидая, когда они вспыхнут золотом?

Нет, она этого не делала.

Слух Крайер был достаточно силён, чтобы улавливать любое сердцебиение в непосредственной близости – и поэтому она научилась не обращать на эти звуки внимания. Это отвлекало. Ненужная информация. Она не обращала внимания на ритм сердцебиения вокруг, если только у неё не было на то особой причины: кролики в логове, олени в лесу, Эйла.

Смотрела ли Крайер в глаза Джунн? Только в том смысле, что ей хотелось, чтобы сама Джунн смотрела на неё. Ей хотелось, чтобы Джунн посмотрела на неё, заговорила с ней. Но ждала ли она, что глаза Джунн вспыхнут золотом в свете свечей за ужином? Нет. С чего бы ей? Джунн считали автомом, не было причин подозревать обратное, искать признаки обмана.

– Вы пили сердечный камень, – вспомнила Крайер.

– Я привыкла к его вкусу, хотя он навевает мне самые странные сны.

– Ваш отец тоже втайне был человеком?

– Нет. Отец был автомом. Но он любил людей. Не так, как твой отец, а так, как их любишь ты. Или я. За всё, чем мы являемся, за всё, чем мы не являемся, за всё, чем мы можем стать, – она откинула голову назад, обнажая горло. – За нашу любовь. За ярость. За то, что мы создаём: истории, города и всех богов до единого. За наших призраков. За наши застольные песни. Потому что... за каждого человека, совершившего чудовищный поступок, восстанут тысячи других. Мы всегда убивали и спасались сами, защищали друг друга, сражались за будущее, до которого не доживём. Отец любил людей, Крайер. Когда его едва создали, он встретил человеческую девушку, дочь одной из акушерок. Они оставались друзьями долгие годы, хотя она была никем, а ему суждено было стать королём. Когда она забеременела от мужчины, имени которого не назвала, отец отдал ей несколько сундуков с золотом. Когда она оставила новорождённого врачу и исчезла, он вырастил ребёнка как своего собственного, – её глаза были закрыты, волосы бледно-золотыми прядями рассыпались по спине. – Он скрывал меня ото всех, кроме горстки советников, пока я не стала старше и не научилась прятаться у всех на виду.

– Но вы всё равно сбегали из дворца.

– Верно. Понимаете, мне было одиноко в своих покоях с одними книгами. Мне хотелось общения с себе подобными.

– И вы нашли его? – спросила Крайер.

– Да, – сказала королева Джунн, снова открывая глаза, светло-карие, как опавшие листья. – Даже много. Я под вымышленным именем выбиралась в город, напивалась вина. В самом начале я встретила парня. Я сказала ему, что мне одиноко. Он сказал, что хорошо знает, что такое одиночество. Он сказал, что найдёт способ составить мне компанию, даже когда я вернусь во дворец. Он так и сделал, – её губы, испачканные кровью, улыбаются луне. – Он писал мне письма.

Любовные письма. Крайер вспомнила, сколько писем она написала Эйле в своей голове, но так и не отправила ей. Она подумала о любви – существе, принимающем бесконечные формы, и удивилась, что её Вид когда-то стремился избавиться от неё. Автомы изъяли всё горячее и верное и заменили его холодными, лишёнными любви узами, точно так же, как у людей в Железном Сердце брали жизненную силу и превращали её в кристалл, а потом давили и выпивали, как мерзкое вино. Крайер ни разу не принимала сердечник с тех пор, как узнала правду о Железном Сердце, и теперь, под звёздами, рядом с молодой, безжалостной королевой людей, она поклялась никогда больше не брать его в руки. Она найдёт Турмалин и выживет с ним – или не выживет. В любом случае, она больше не притронется к сердечнику. Лучше тело увянет, чем душа.

– Вам по-прежнему одиноко? – спросила Крайер, сама того не желая. – Даже после всего? Даже теперь, когда вы можете покинуть дворец?

– Мне всегда одиноко, – сказала Джунн. – Мое сердце, если оно у меня есть, – это дом с пустыми комнатами и коридорами. Мысли и шаги отдаются эхом. Иногда я чувствую себя чужой в собственном доме. Но иногда кто-то приходит в мой дом, и этого достаточно. В эти дни я наслаждаюсь своим одиночеством. Я хожу по своим пустым коридорам обнажённая и пою, – она не переставала улыбаться. – Мне очень хочется найти причину остаться, – сказала она. – И я получила то, что хотела.

Крайер нахмурилась:

– Остаться... во дворце?

– Ага, да где угодно, – сказала Джунн. – А вам чего хочется, Крайер? Вы сбежали из своей позолоченной клетки. Теперь весь мир принадлежит вам. Что дальше?

Что дальше?

Как ей ответить на такой вопрос, когда она понятия не имеет, что принесёт завтрашний день? Однажды она уже сбежала из клетки, но вот она здесь, летит обратно в неё, к правителю Эзоду.

– Не знаю, – сказала она наконец – королеве Джунн, луне, чертогам её сердца. – Я не знаю.

* * *

Прошло всего несколько недель с тех пор, как Крайер сбежала из дома, и та её часть, которая думала, что никогда не вернётся, ожидала, что всё будет выглядеть совершенно по-другому – расти и меняться вместе с ней. Ожидания сбылись лишь наполовину. Когда отряд поднялся на вершину холма, и Крайер увидела все владения правителя, раскинувшиеся перед ней: сам дворец, жемчужину на чёрных утёсах Стеорранского моря, эти четыре белые мраморные спицы, сверкающие на солнце; помещения для прислуги, конюшни и хозяйственные постройки, фруктовые сады, цветники, жёлтые поля, а за всем этим море – это было всё равно, что смотреть на собственное лицо в зеркале и не узнавать его. Крайер тут выросла. Это был первый дом, который она когда-либо знала, и она знала каждый дюйм этих коридоров, каждый гобелен и скульптуру, каждый цветок в саду, каждую книгу в библиотеке. Но это была ещё и тюрьма, её позолоченная клетка. Как это возможно, чтобы что-то было и тем, и другим? Даже сейчас невозможно было избавиться от этого ощущения.

Конечно, это был не совсем тот дворец, который она покинула. Главный двор и половина поля были усеяны белыми палатками: королевской гвардии и союзников королевы. Тонкие столбы дыма поднимались от десятков лагерных костров. Крайер видела солдат, кишащих, как жуки, по всей территории – если верить Джунн, их было около тысячи.

Они добрались до внутреннего двора через час, и ехать верхом по импровизированному армейскому лагерю было ещё страннее, чем видеть его издалека. Прямо у дверей дворца был разбит большой шатёр, и Крайер видела, как внутри снуют врачи и акушерки. Воздух был насыщен запахами дыма, древесного угля и готовящегося мяса, а также криками и разговорами тысяч солдат. Повсюду люди готовились к битве.

Кинок приближался. Он уже взорвал Сердце, объявив себя единственным шансом выжить, единственным, кто может найти Турмалин. Крайер знала, что его следующим шагом будет занять трон Рабу, утвердиться в качестве короля и поставить весь мир на колени.

Варнские всадники выследили его и армию его последователей, Движения За Независимость, море чёрных повязок – когда те маршировали от гор Адерос на восток, следуя по пятам за отрядом королевы Джунн и Крайер.

Он шёл за ней.

– Ваше высочество, – сказала она после того, как они вошли во дворец и направились в большой зал, куда королева Джунн распорядилась подать хлеб, эль и сердечник. Крайер подошла к ней, чувствуя спиной вопросительный взгляд Эйлы. – Ваше высочество, у меня к вам просьба.

– Знаю, – сказал Джунн, отмахиваясь от мальчика-слуги, нёсшего чайник с жидким сердечником в форме черепа. – Ты хочешь повидаться со своим дорогим отцом, не так ли?

– Он мне совсем не дорог, – сказала Крайер, даже не пытаясь скрыть раздражения. – Но... да.

– Тогда пойдём со мной, – взгляд Джунн остановился на Эйле. – Но только одна.

Крайер кивнула. Она не хотела, чтобы Эйла приближалась к правителю:

– Всё в порядке.

Сопровождаемая стражей, Крайер последовала за Джунн из большого зала по длинным позолоченным коридорам в восточное крыло, а затем вниз, в подземные помещения, где когда-то жил Кинок. Джунн привела её к невзрачной двери, которая совсем не походила на дверь, за которой могли запереть отца, если не считать присутствия большего количества гвардейцев, и остановилась перед ней.

– Это здесь, – сказала Джунн. – Гвардейцы будут ждать прямо за дверью.

Крайер хотела спросить: "Неужели вы считаете, что он попытается что-то со мной сделать? Думаете, я попытаюсь помочь ему сбежать?" – но передумала. От любого ответа ей легче не станет. Вместо этого она просто кивнула, проскользнула внутрь и закрыла за собой дверь, услышав щелчок замка.

В этой комнате было темнее, чем в коридоре. Окон, конечно, не было; единственный свет исходил от двух сине-зелёных настенных бра и единственного фонаря. Из мебели здесь был лишь грубо сколоченный деревянный стол со стульями по обе стороны, на столешнице стояли светильники. Пару месяцев назад здесь хранились галантерейные товары и дополнительное постельное бельё. Теперь здесь находился правитель Рабу.

Вот он – выглядел настолько достойно, насколько это возможно, учитывая обстоятельства. Эзод сидел в кресле лицом к двери, и его поза была безупречной, уверенной, как будто старое деревянное кресло было белым мраморным троном в Зале Заседаний Старого дворца. Сегодня он не принимал утром ванну, как и заключённые, которых они спасли из Железного Сердца. Его явно не лишали сердечника. Он выглядел совершенно здоровым, его кожа порозовела. Единственной разницей между этим Эзодом и тем Эзодом, которого знал Крайер, была его одежда: простая шерстяная одежда вместо богатой, переливающейся драгоценными камнями парчи, которую он так любил.

Она ненавидела себя за это, но не могла не почувствовать облегчения. В течение нескольких дней она вызывала в воображении образы своего отца-пленника, представляя его истощённым, похожим на скелет, обескровленным, полумёртвым. Без приёма сердечника его вид был бы ужасен. Она не желала ему таких страданий, даже если он их и заслуживал.

– Дочь моя, – сказал Эзод, и Крайер поняла, что так и стоит в дверях, – проходи, садись.

Она автоматически вышла вперёд… но тут же остановилась.

– Нет, – сказала она. – Я постою.

– Ты стала такой непослушной, – его голос звучал насмешливо. – Раньше ты была другой. Впрочем, поступай, как хочешь. Зачем ты пришла? Прав ли я, предполагая, что ты примкнула к девушке-королеве?

– Нет, не совсем.

– Не совсем? Это не философский спор, дитя моё. Нельзя спорить сначала с одной, а потом с другой стороной ради собственного развлечения, – свет фонаря отражался в его глазах, как две бело-золотистые искорки. Когда он наклонил голову и свет упал на его глаза под углом, радужки его глаз вспыхнули золотом в тон. – По крайней мере, выйди на свет, ладно? Я несколько недель не видел твоего лица.

Крайер заколебалась, но... это всего лишь пара шагов. Она вышла в свет фонаря.

– Я не примкнула к королеве Джунн, – сказала она ему, – но я и не на твоей стороне. У меня свои цели. Я хочу закончить эту войну до того, как она начнется. Я хочу, чтобы Кинока отдали под суд за его преступления. Я хочу... – она взяла себя в руки. – Я хочу, чтобы ты сказал мне правду.

– Просьба слишком неконкретная, – упрекнул он её. – Что именно ты хочешь знать? Какая у меня любимая человеческая еда? Пирог из солнечных яблок.

– Расскажи мне правду о сердечнике, – попросила она, встретившись с ним взглядом. Её руки дрожали. Они вздрагивали каждый раз, когда она вспоминала то, что видела в недрах Железного Сердца. – Скажи мне, это действительно просто красный драгоценный камень? Хранители действительно добывают его руду из глубин земли? Железное Сердце – это действительно шахта?

– Нет, это всё неправда, – сказал Эзод.

– Боги… – выдавила Крайер, прикрывая рот рукой. Ужас захлестнул её, холодный и мгновенный, как будто она только что прыгнула в ледяные воды Стеорранского моря. – Боги, этого не может быть... Отец, неужели сердечник делают из человеческой крови?

– Это тоже неправда, – сказал он.

Она отшатнулась от него и упёрлась спиной о каменную стену.

– Сколько… сколько людей умерло ради этого?

50 лет прошло с окончания Войны Видов, 50 лет со дня создания Железного Сердца. 50 лет смерти.

– Сколько людей погибло, чтобы мы могли жить?

Не просто погибло. Она не могла представить себе судеб хуже той, что увидела в той комнате. Прикованный к койке, слабый и бредящий от потери крови и какого-то снотворного, не сознающий ничего, кроме темноты, других тел вокруг тебя и постоянного стекания крови в чёрные сосуды.

– Сколько их было?

– Из одной капли человеческой крови можно получить десять бочек пыли сердечника, – пренебрежительно сказал Эзод. – Процесс очень сложный. Вначале наш Вид потреблял свежую кровь, и чем дольше мы жили, тем больше крови нам требовалось. Это было непрактично, ненадёжно. Мастера нашли способ превращать кровь в камень, пропитывать обычную руду магией крови. Они спасли бесчисленное количество человеческих жизней. Ты не по тому поводу волнуешься, Крайер.

– Ты знал… – у неё это не укладывалось в голове. – Все годы своего правления ты знал, что происходит. И позволял этому продолжаться.

– Да, я знал.

– Как ты мог? – спросила она срывающимся голосом. – Как ты мог просто… это и всё остальное? Нападения… ты уничтожал целые деревни, целые семьи, как будто это ничего не значило. Как будто они вообще ничего не значили для тебя. Как будто они были просто фигурами на шахматной доске.

Она не могла отвести от него взгляда, от того, кто 16 лет был ей отцом, от того, кто гулял с ней по цветочным садам, позволял сидеть у себя в кабинете, учил политике и экономике и никогда не принимал её всерьёз, а потом заменил её другим ребёнком в тот момент, когда она бросила ему вызов, от того, на руках которого было так много красной крови.

– Ты – олицетворение всех пороков этого мира, – сказала она. – Ты действительно чудовище.

Он пристально посмотрел на неё. Его лицо было совершенно пустым, ни следа стыда или гнева, ничего подобного. Может быть, и следа жалости.

– Надеюсь, ты понимаешь, что эта вспышка – ещё один пример твоей незрелости, дочь моя. Чудовищ не существует. Я – автом, такой же, как и ты. Единственная разница между нами – это наши убеждения, наш выбор.

– Ты совсем не похож на меня.

– Неужели? Если бы какой-нибудь скир вскрыл нас сейчас и разложил наши внутренние системы на полу, нас бы не отличили друг от друга. Я состою из того же, из чего сделана ты. Внутри тебя нет ничего такого, чего не было бы и у меня, – он поймал её взгляд. – Да, я знаю о маленькой уловке скира Кинока. Что там было – саботаж акушерок? Кто-то испортил твои эскизы, какая-то чушь о пятом Столпе? Скажи мне, дочь, разве ты не стала счастлива от сознания, что ты особенная?

– Нет, – сказала она. – Я была в ужасе. Потому что думала, что отцу будет стыдно за меня, – она моргнула, и скатилась одинокая слеза. – Но больше я этого не боюсь. У меня есть к тебе ещё один вопрос, правитель, – вопрос, который не давал ей покоя с тех пор, как она узнала историю Эйлы. – Ты был там во время... нападения на деревню под названием Делан?

Фонарь зашипел. Взгляд Эзода оторвался от Крайер, и это было похоже на то, как будто с него сняли физическую тяжесть, как будто разорвали невидимые путы. Он открыл крошечную стеклянную дверцу фонаря и вынул свечу в металлическом колпачке. Она почти полностью сгорела, жёлтое пламя тонуло в расплавленном воске, цепляясь за самый последний кусочек фитиля. Струйка дыма стала чёрной и маслянистой.

Эзод окунул палец в расплавленный воск и поднёс его к свету настенных бра, наблюдая, как он остывает и затвердевает на коже, превращаясь из прозрачного в призрачно-белый.

– Я много где был, – сказал он. – Всего не упомнить.

– Врёшь! – выплюнула Крайер. – Наш Вид помнит всё. Деревня Делан, на севере. Семь лет назад на неё напали и сожгли дотла. Ты был там?

Он вздохнул, растёр воск между большим и указательным пальцами.

– Да, я был там. И что из этого? У жителей деревни было зерно. я предложил им щедрую сделку: им разрешалось сохранить свою землю, а в обмен я получал часть урожая каждого года. Но, конечно, они пожадничали. Оказалось, что они подделали данные об урожае и рассчитали мою долю от едва ли двух третей реального количества. Они знали, что это равносильно государственной измене, но это их не остановило. По-твоему, я должен был закрыть на такое глаза?

– Значит, это ты уничтожил всю деревню?

– Я верю в справедливость, дочь. Земля в обмен на зерно. Если одна сторона считает возможным нарушить обещание, то и другая имеет право его не соблюдать.

Свет свечей угасал, темнота сгущалась. Крайер не могла этого вынести. Ей нужно было видеть его лицо. Ей нужно было видеть пустоту в его глазах, чтобы не забыть. Она отошла от стены и села к нему за деревянный стол, прямо напротив него. Сколько раз они вот так ужинали, сидя друг напротив друга за столом? Но это вечно происходило в большом зале – в помещении, похожем на пещеру, где могло бы разместиться 50 человек, а вместо этого там обедало только двое. Трое, едва Кинок появился во дворце.

– Я так долго считала себя Ущербной, – сказала Крайер, наклоняясь к свету. Она знала, что ему видны дорожки от слёз на её лице, и он спишет всё на её слабость. – Не только после того, как Кинок обманул меня. И раньше тоже. Потому что я что-то чувствовала. Потому что я хотела чувствовать. Я думала, что внутри меня есть ядовитое семя, которое с каждым днём оно растёт, а однажды убьёт меня изнутри, – её голос был хриплым от слёз, но твёрдым. Она больше не дрожала. – Но во мне никогда не было яда. Я никогда не была Ущербной.

Из коридора за пределами комнаты донёсся звук, шаркающие шаги. Джунн, должно быть, послала кого-то за Крайер. Это было поразительно – она забыла, что за пределами этой комнаты есть мир и она уйдёт отсюда, а Эзод останется.

– Конечно, ты не была Ущербной, – сказал Эзод мягко и сладко, почти напевая. – Ты молода и наивна. Ты огорчаешь меня, но ты по-прежнему моё величайшее творение, моя дочь. Я создал тебя, чтобы ты стала моей преемницей, возглавила Красный Совет, повела за собой эту страну, заняла трон. Вот почему я был так суров с тобой, дитя моё. Важно, чтобы ты приняла реальность этого мира. Иначе ты никогда не сможешь им управлять.

Власть. Вот что значит для него лидерство. Как она раньше этого не замечала?

Она помотала головой:

– Ты врёшь! Ты и не собирался допускать меня до управления. Ты назначил Кинока членом Совета вместо меня.

– Потому что мир не готов к твоим идеям, Крайер. Я лишь пытался защитить тебя, – он протянул руку через стол, и она отшатнулась, возмущённая мыслью, что он может прикоснуться к ней. Если бы она не присматривалась повнимательнее, то, возможно, не заметила бы вспышку раздражения в его глазах. – Тебе нужно ещё несколько лет, чтобы повзрослеть. Каким бы я был отцом, если бы отправил тебя неподготовленной в Совет? Они бы подняли тебя на смех вместе с твоими очерками. Я не мог позволить, чтобы это случилось с тобой. Я знаю тебя лучше, чем кто-либо другой, Крайер, и я знал, что ты ещё не готова. Я лишь хотел дать тебе больше времени.

Как всегда, отчасти ей так отчаянно хотелось верить ему. Но...

– Даже если бы это было правдой, это не меняет ничего из того, что ты сделал, – сказала она. – Жизни, которые ты отнял сам, и жизни, которые отняли по твоему приказу. Мне больше нечего тебе сказать, Эзод. Когда всё это закончится и тебя будут судить, я желаю тебе всей той справедливости, которую ты сам даровал жителям Делана.

Она отодвинула свой стул так, что дерево заскрипело по каменному полу, и поднялась. От этого движения стол содрогнулся, и пламя свечи, наконец, затрещало и погасло, не оставив после себя ничего, кроме холодного голубого света настенных бра. Крайер внезапно показалось, будто она уходит под воду, тонет.

– Ты не понимаешь, что я предлагаю тебе, дочь моя, – сказал Эзод. Он был чёрной фигурой в водной тьме, тенью, окутанной тенями. – Ты всегда хотела быть правительницей. Я знаю, что это не изменилось. Если ты сейчас объединишься со мной, я прощу тебе твой побег. Я прощу тебя за то, что ты предала меня и нарушила своё обещание скиру. Я прощу тебя за то, что ты разозлила его и настроила против нас. Со мной на твоей стороне ты могла бы стать славной правительницей. Я хочу быть рядом с тобой. Ты позволишь мне, дочь моя? Я прощу тебя за выбор, который ты сделала. А ты простишь мне мой выбор?

Крайер остановилась, держась одной рукой за дверную ручку. Она оглянулась на него, глаза привыкли к тусклому освещению, и в последний раз изучила черты его лица.

– Я не знаю, можно ли кого-нибудь из нас простить, – сказала она и вышла из комнаты.

* * *

Ноги сами понесли её сначала в собственные покои, к письменному столу. Вечность назад, за несколько дней до свадьбы, отец подарил ей золотой ключик от того, что он называл комнатой трофеев – комнаты, где он хранил все человеческие артефакты, которые собирал годами: священные предметы, древние книги, реликвии Войны Видов. Испытывая отвращение при мысли об этом, Крайер спрятала золотой ключ в ящик своего письменного стола. Теперь она была готова им воспользоваться.

Вниз по извилистому коридору. Ещё один коридор. Вот и дверь. Ключ в замке. Щелчок – и дверь комнаты трофеев беззвучно открылась от её прикосновения. Она вошла внутрь. Тишина этой комнаты ощущалась физически, как будто в уши набили вату. Дверь за ней захлопнулась, и Крайер осталась одна.

И в ярости.

Она никогда в жизни не была так зла. Не тогда, когда поняла, что Кинок шантажирует её. Не тогда, когда отец отдал Киноку место в Совете. Не тогда, когда узнала, что королева Джунн убила Рейку. Не тогда, когда сбежала из дворца. Не тогда, когда увидела эти тела в Железном Сердце, увидела, как их кровь медленно сочится в сосуды из чёрного камня, и поняла, что происходит. Даже когда Кинок приставил меч к горлу Эйлы. Много раз в жизни Крайер доминирующей эмоцией был страх. "Я Ущербна, – думала она, и ей было страшно. – Кинок что-то замышляет, – думала она и пугалась. – У меня никогда не будет права голоса в судьбе своей страны, – думала она. – Рейка пропала, и, похоже, никого это не волнует. Движение за Независимость становится опасно. Не хочу выходить замуж за Кинока. Эйла хотела меня заколоть. Отец никогда не любил меня. Я не знаю, как остановить Кинока. Я не знаю, как спасти кого-либо. Я не знаю, как мне самой спастись".

Страх, страх и ещё раз страх. Ледяная вода в венах, белое, как лёд, сердце. Собственное тело – тюрьма. Рот закрыт проволокой, конечности тяжелы от мороза. Самым смелым поступком, который она когда-либо совершала, было бегство, и даже тогда она была в ужасе. Она переоценила себя, почувствовала вину за то, что ушла, подумала, не слишком ли остро она реагирует, не следовало ли ей остаться и разыгрывать идеальную, послушную дочь, даже если это невыносимо. "Неблагодарная, – шептал ей разум. – Наивная. Невежественная. Беспомощная. Ты – леди Крайер, дочь правителя. Для этого тебя создали, и ты никогда не будешь никем другим. Как ты смеешь пренебрегать единственной целью своей жизни?"

– Нет, – сказала она вслух, глядя на собственное отражение в потускневшем ручном зеркале, стоявшем на одной из полок. Её глаза были дикими и налитыми кровью. – Нет. Ты ошибаешься.

Она резко обернулась, рассматривая каждую деталь комнаты, все сотни предметов на полках: старые ржавые кинжалы, стеклянные безделушки и детские игрушки, раскрашенную кожаную маску, толстые пожелтевшие книги, деревянную шкатулку для драгоценностей, усыпанную драгоценными камнями всех цветов радуги, набор фарфоровых зверюшек, карманные часы, набор тростниковых дудочек, тряпичную куклу, бесчисленные ножи и наконечники стрел, венок из сухих цветов, изодранное белое платье – это была коллекция украденных вещей. Сердце колотилось в висках, дыхание было громким и резким, Крайер запечатлела их все в памяти, даже когда зрение начало расплываться по краям. Это собрание призраков, преступлений отца. Она приняла их, обезумев от ярости и горя.

Затем она разрыдалась.

Она опустилась на корточки, закрыла лицо руками и заплакала так, как никогда раньше не плакала. Громкие, истошные рыдания ребёнка, человеческого ребёнка. Даже свежесозданные автомы так не плакали; их очень рано учили тому, что приемлемо, а что – нет. Слёзы текли по её лицу, горячие и зудящие, на губах была соль, как будто внутри неё был океан, и он наконец переполнился до краёв.

По прошествии, казалось, нескольких часов, рыдания перешли в прерывистое дыхание. Крайер тяжело всхлипнула. Она подняла голову, чувствуя себя одновременно полной и опустошённой. Она вытерла лицо, нос, сморгнув последние слёзы.

Затем она нахмурилась.

На одной из самых нижних полок, почти незаметной под рукавом белого платья, лежала полоска тёмно-синего цвета. Крайер подползла на коленях, волоча за собой юбки, протянула руку и сомкнула пальцы вокруг этого синего кусочка. Он был не больше солнечного яблока, но тяжелее, чем она ожидала – как кусок железа. На первый взгляд поверхность казалась идеально гладкой. Но когда Крайер присмотрелась повнимательнее, ото увидела крошечные буквы, выгравированные на синем камне.

Она видела этот камень раньше – не в реальной жизни, только в памяти. В первый раз, когда она случайно размазала каплю крови по медальону Эйлы и погрузилась в воспоминания человека, который жил и умер за много лет до того, как создали Крайер.

Она держала в руках сердце Йоры.

19

Эйла стояла в углу большого бального зала, который превратили в своего рода оружейный склад. Там было около двухсот человек, готовящихся к битве. Войска Кинока шли к дворцу. Гвардия королевы Джунн и их союзники, автомы и люди, собрались со всех уголков Зуллы. Там были легко узнаваемые жители Рабу и Варна, а затем несколько людей, должно быть, из Таррина: у них была такая же смуглая кожа и тёмные волосы, как у Эйлы, но одежда была создана для жарких, влажных джунглей, а не для северных холодов. Они были одеты в свободные, лёгкие ткани землистых тонов, охристых, коричневых, зелёных и глиняно-красных, и Эйле постоянно мерещился узор из переплетающихся синих кругов, вытканных или оттиснутых на их одежде, нарисованных на обнажённой коже. Крошечные голубые камешки свисали с их ушей; подвески из синих камней висели у них на шеях и запястьях. Конечно же, ведь таинственный синий камень Динары нашли в Таррине. Для его жителей он был столь же священным, как сердечник для автомов или серебро и золото для жителей Рабу и Варна.