Текст книги "Кандинский и я"

Автор книги: Нина Кандинская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц)

Кандинский в Веймаре пытался объяснить ученикам две вещи: проблему формы и проблему цвета. Результаты его исследований и опыта он изложил в законченной в 1926 году книге «Точка и линия на плоскости», которую я отношу к программным документам современного искусства, как и его труд «О духовном в искусстве» (разумеется я не одинока в своем мнении).

В самом начале своей художественной карьеры Кандинский ясно сознавал цель, поставленную перед ним искусством: на него возложена миссия поднять живопись на новую высоту. В Веймаре он не упускал эту цель из виду. При первой же возможности каждую свободную минуту он посвящал собственному творчеству.

Среди его работ веймарского периода заслуживает упоминания папка «Малые миры». Кандинский создал ее в 1922 году по заказу издательства «Пропилеи». Так в едином порыве возникли четыре цветные литографии, четыре ксилографии, две из них цветные, и четыре офорта – настоящий шедевр. Альбом был напечатан в Баухаусе и опубликован издательством.

Несмотря на большую загруженность, у нас всегда оставалось достаточно времени для путешествий и вылазок в прелестные окрестности Веймара и соседние города Эрфурт и Йену, а порой и в Дрезден. В Дрездене жила супружеская пара – Вилл Громан и Ида Бинерт, с которыми мы дружили. Мы часто их навещали.

Однажды когда мы вернулись от Громанов из Дрездена, Кандинский обнаружил, что по дороге потерял ключ от входной двери. Было далеко за полночь. Мы не хотели выламывать дверь, чтобы не поднимать шума. Единственным выходом было устроиться на ночлег в незапертом амбаре. Спали на одном матрасе под одним одеялом. Наутро Кандинский, улыбаясь, сказал: «Душевно поспали». В письме к Громану он описал наши ночные злоключения.

Ида Бинерт была известным коллекционером, она довольно рано начала собирать современное искусство. В ее коллекции находилась одна из моих любимых картин драматического периода Кандинского – «Импровизация. Мечтательное» 1913 года. Ида приобрела эту картину в Берлине с выставки Кандинского у Вальдена. Она висела рядом с произведениями Матисса, Пикассо, Клее и Швиттерса.

В самом Веймаре возможностей для досуга и развлечений было не много, исключение составляли кинотеатры, где показывали те же фильмы, что и в других городах Германии. Мы не пропускали ни одной ленты с участием Рудольфа Валентино, Бастера Китона и Чарли Чаплина. Эти трое были любимыми актерами Кандинского. Фильмы с их участием он мог смотреть по два-три раза.

Время от времени мы ходили и в веймарский театр, чтобы посмотреть современную постановку. Я помню, что там, например, исполнялись оперы Хиндемита.

Близко общались мы с семьями коллег по Баухаусу – Клее, Файнингера, Мухе и Шлеммера. Особенно близкие отношения сложились с супругами Клее, которые жили в получасе ходьбы от нас. Сын Пауля Клее Феликс вспоминал: «После вечерних посиделок у нас Нина Кандинская всегда благодарила меня за то, что я провожал ее до дома. Она страшно боялась грабителей и насильников, хотя в Веймаре было совершенно безопасно, и мы не могли понять, чего она так боится»^{120}. Сейчас задним числом я могу себе это объяснить. В моем сознании глубоко засели страшные впечатления прошлых лет. Кроме того, довольно юной я попала в совершенно незнакомую обстановку, к которой сначала надо было привыкнуть, и привязалась к тем немногим друзьям, которым доверяла. К ним относились, в первую очередь, Клее.

26 декабря 1924 года Баухаус в Веймаре был закрыт. Противники Баухауса в веймарском правительстве одержали верх над его друзьями и защитниками. Искусство, разум и новые идеи капитулировали в Веймаре перед тупостью власти. Многие города стали соревноваться за право приютить Баухаус у себя. Победил Дессау.

Дессау

Излюбленным и самым распространенным транспортным средством в Дессау был велосипед. «В Дессау дети рождаются с велосипедом», – говорили в Тюрингии. Мы с Кандинским не составляли исключения – оба были страстными велосипедистами. Еще в мюнхенский период Кандинский старался использовать это средство передвижения как можно чаще. С тех пор его сопровождал любимый гоночный велосипед, в Дессау уже одряхлевший от старости, но еще служивший ему верой и правдой. Кандинский, испытывал к нему особую привязанность и ни за какие деньги не променял бы на новый и современный.

Как-то Феликс Клее сказал мне: «Однажды мы напомнили ему о картинах, оставленных на складе в Мюнхене. Кандинский ответил: „Я не хочу требовать обратно картины. Пусть вернут только велосипед“. Это было так трогательно! Над этим велосипедом, особенно над его конструкцией, мы всегда потешались»^{121}.

Пейзажи окрестностей Дессау были разнообразны и располагали к путешествию. Мы довольно подробно обследовали местность – обошли и исколесили на велосипедах. Мы совершали пешие прогулки на большие расстояния вдоль поймы Эльбы, которую Кандинский любил за то радостное настроение, что она дарила, уникальную красоту природы и прежде всего – за особый свет. Здесь он чувствовал себя вольготно, здесь мы провели много незабываемых часов, и здесь он черпал вдохновение для своих картин.

Каждый год мы предвкушали, когда настанет пора цветения сирени в Дессау. Тогда, обычно вместе с Клее, мы нанимали ландо, запряженное парой лошадей, и кучер возил нас по дворцам в окрестностях города. Там находился построенный архитектором Эрдманнсдорфом замок Вёрлиц, окруженный парком, – настоящая жемчужина. Гёте был так влюблен в этот парк, что потребовал сделать в Веймаре такой же по его образцу. Конечно, нам также нравился Ораниенбаум. Знатоки архитектуры Клее и Кандинский всегда оказывались в таких поездках прекрасными экскурсоводами. Я вижу себя стоящей перед ними и завороженно внимающей слушательницей.

В идиллическом парке замка Вёрлиц было большое красивое озеро. Мы частенько нанимали лодку, гребец вез нас через все озеро, а мы при этом полдничали и пили наш обязательный чай.

В отличие от Веймара, Дессау оказался городом, к которому я не сразу привыкла, несмотря на окружавшие его архитектурные достопримечательности. Дессау был резиденцией анхальтских князей, о чем напоминали городской дворец, частью построенный Кнобельсдорфом, позднеготическая дворцовая церковь со знаменитыми произведениями Лукаса Кранаха, а также замки Вёрлиц и Ораниенбаум. Население было заметно приветливее и терпимее, чем в Веймаре. Здесь уже веяло духом XX века, здесь была развита промышленность, и Юнкерс производил свои самолеты.

Жители мыслили современно, и благодаря их отзывчивости Баухаус обрел новую родину. Ведь идеи Баухауса отвечали новой эпохе, которая уже началась в Дессау. Город раскрыл Баухаусу объятия и приютил в своих стенах. В Веймар была направлена делегация, ведшая переговоры о переезде с преподавателями института. Бургомистр, а впоследствии обербургомистр Фриц Хессе и Людвиг Гроте, состоявший в должности куратора исторического наследия, были пламенными энтузиастами, взявшими на себя заботы по переезду Баухауса, уже обретшего известность далеко за пределами Германии. Великодушно внимая пожеланиям баухаусцев, они старались облегчить им выбор между городами-претендентами. К началу 1925 года Ученый совет связывал все надежды с Франкфуртом-на-Майне, однако Дессау гарантировал более выгодные условия работы, хорошую финансовую поддержку и строительство новых зданий – заманчивые предложения, звучавшие музыкой в ушах баухаусцев. 25 мая 1925 года Баухаус и город Дессау скрепили печатями свой договор. От Баухауса подпись поставил Вальтер Гропиус, от города Дессау – Фриц Хессе.

На заключительной стадии переговоров нас с Кандинским не было в Веймаре. До середины февраля 1925 года мы жили в Дрездене. Однако до того, как туда отправиться, Кандинский имел беседу с обербургомистром Дессау и куратором исторического наследия. Этот разговор обнаружил заинтересованность магистрата в том, чтобы принять Баухаус в Дессау. В Дрездене нас застало письмо Гропиуса, в котором он просил нас приехать в Дессау, чтобы осмотреть новые помещения. Прочитав это письмо, Кандинский облегченно вздохнул. «Наконец-то свершилось, Баухаус продолжит свое существование, и похоже, мы совершили выгодный обмен», – сказал он.

Мне показалось, что он был рад переезду в Дессау. В письме Гропиус не преминул вкратце обрисовать Кандинскому условия договора, что дало ему возможность с уверенностью говорить о будущем Баухауса. Из Дрездена в Дессау мы уехали 19 февраля 1925 года и повстречались с Георгом Мухе и его женой, чтобы на месте оценить предложенные условия. Нашу встречу организовал Гропиус, находившийся в Веймаре. Кандинский и Мухе разговаривали с Фрицем Хессе, а мы с госпожой Мухе в это время осматривали город. Первое впечатление было не очень захватывающим, однако вскоре оно переменилось, и в конце нашего краткого визита мы смотрели на город уже совсем другими глазами.

В тот момент еще не утвердили место возведения нового здания Баухауса. Расположение мастерских и домов преподавателей тоже еще не было определено. Во время прогулки мы дошли почти до окраины города и обратили внимание на особенно красивое место, словно созданное для жилых домов. Когда Кандинский, Мухе и бургомистр присоединились к нам после переговоров, господин Хессе спросил:

«Ну, что вам больше всего понравилось?» Я недолго думая ответила: «Если вы меня спросите, где бы я хотела жить, я без промедления отвечу: рядом с Бургкюнауэр-аллее». Кандинский был удивлен: «Почему именно там?» Я объяснила ему, что там есть незастроенные зеленые участки и окружающий пейзаж как нельзя более подходит для комфортного жилья. Помимо прочего, неподалеку располагался дворцовый парк принцессы-наследницы.

Хессе принял во внимание мое пожелание, уверив Гропиуса, что предоставит под застройку участок на Бургкюнауэр-аллее. Жилые дома для преподавателей и само здание Баухауса строились на средства города Дессау. Речь шла о семи квартирах: отдельный дом для Гропиуса и три двухквартирных дома для Мохой-Надя и Файнингера, Мухе и Шлеммера, Кандинского и Клее с семьями. Строительство началось летом 1925 года. Дома были сдвоенными и включали две квартиры – маленькую и побольше. Квартиры большего размера получали семьи преподавателей с детьми, меньшего – бездетные пары. Поздней осенью 1926 года дома были готовы к заселению. Они стояли в центре светлого соснового лесочка неподалеку от главного здания Баухауса.

Мы въехали с нашими соседями Клее в дом на Бургкюнауэр-аллее, 6–7. В какой мере соседство распространялось и на духовную сферу, можно понять из статьи, опубликованной в потсдамском журнале Das Kunstblatt в июле 1929 года. Фаннина Халле писала: «Насколько все четыре дома преподавателей похожи снаружи, настолько разительно отличаются друг от друга внутри. Стоит лишь заглянуть туда, и сразу очевидна разница миров, скрывающихся за бетонными стенами, окрашенными белым по белому, – разница, которая нигде не чувствуется так ясно, как в сдвоенном доме 6–7, где под одной крышей живут две столь сильные личности, два художника Баухауса, два мастера формы^{122} – Кандинский и Клее.

В доме Василия Кандинского – вход слева. Минуя скромное помещение, окрашенное в бледно-розовый цвет с одной позолоченной стеной, затем другое, окрашенное в чистый черный, но как двумя солнцами освещенное яркой светоносной картиной белоснежной отражающей поверхностью большого круглого стола, поднимаешься по узкой лестнице в мастерскую художника и сразу понимаешь, что ему нравятся чистые холодные цвета и что каждая форма здесь, каждый оттенок цвета и их сочетания наделены определенным смыслом.

Дверь открывается, и мы оказываемся в уединенном царстве. Его неустанный творец и владыка, вечно юный и всех превосходящий, еще в 1912, году – до войны, революции и сменявших друг друга „измов“ бунтарски пророчествовал начало новой эры, новой духовности.

Нас захлестывает круговорот больших и маленьких, вечно обновляющихся волшебных миров, доведенных мастером до высшей степени совершенства, они – как спелый фрукт, любовно наколдованный в масляной краске и темпере, акварели и гуаши.

Вариации и выразительные возможности этого искусства неисчерпаемы, как и всякое искусство. Оно, по мнению Кандинского, требует от вас полной отдачи, „если вы совершенно свободны, освобождены от натуры, вы создаете собственный мир наряду с реальным“. Каждое произведение – сама судьба, наполненная множеством звуков, теплящимся пламенем, вибрацией, движением, импульсы которого достигают всего и вся. Так, изображение чисто духовного переживания вне всякой связи с предметным миром открывает новое чувство динамики нашего времени – атмосферы, освобожденной от всякого гнета материального, по ту сторону чувственно-осязаемого, возвещающей наступление возможно не столь далекого будущего и начало „Эпохи Великой Духовности“.

Тонкая стена отделяет рабочее пространство Кандинского от мастерской Пауля Клее. Однако кажется, что между ними – целые миры, настолько иной, более знакомой и приземленной, если не сказать чувственной, кажется атмосфера, которую вы ощущаете с самого порога, и настолько разными – тихими или настойчивыми – могут быть голоса, звучащие здесь»^{123}.

Пауль Клее любил кошек. В Дессау его кошка все время смотрела с подоконника его мастерской, а я наблюдала за ней из окна своей комнаты. Клее, любовно изучавший все грани ее кошачьей натуры, напротив, считал, что кошка наблюдала за мной. «Нина, – говорил он, – вы ничего не можете утаить. Моя кошка расскажет мне все о вас». Я кошек боялась, а они меня любили. Куда ни пойду, если там есть кошки, жертвой окажусь именно я – трутся о мои ноги и даже запрыгивают на колени. Я не могу этого объяснить. Клее, прекрасно знавший, как они мне противны, всегда запирал свою в соседней комнате, когда мы приходили в гости.

Подвальные помещения в сдвоенных домах использовались обеими семьями. Гропиус устроил в подвале прачечную и сушилку и отказался от разделительных перегородок между жилыми помещениями. Прилегавшие к домам садовые участки тоже не были разгорожены заборами.

Не могу сказать, чтобы мы с Кандинским были счастливы жить в архитектуре Гропиуса. Она имела ряд недостатков, делавших жизнь не слишком комфортной. Например, Гропиус сделал в холле огромную прозрачную стену, так что любой мог заглянуть с улицы внутрь дома. Это мешало Кандинскому, который всегда тщательно ограждал свою частную жизнь. Недолго думая он закрасил стену изнутри белой краской.

Гропиус протестовал против использования цвета в своей архитектуре. Кандинский, напротив, очень ценил жизнь в окружении цвета, поэтому мы поручили перекрасить стены, и в частности столовую, взяв черный и белый за основу. Представители Баухауса считали, что будет мрачновато, но получилось с точностью до наоборот: контраст черного и белого создал радостную атмосферу.

Гостиная была выкрашена в бледно-розовый, а стены ниши покрыты листовым золотом. Спальня приобрела миндально-зеленый оттенок, мастерская Кандинского – светло-желтый, а комната для гостей – светло-серый. Стены моей маленькой комнаты сияли бледно-розовым цветом. Все оттенки были подобраны Кандинским интуитивно очень точно, и благодаря такому удачному выбору наша квартира в Дессау казалась светлой и просторной. Каждая комната в архитектурном плане отличалась индивидуальными чертами.

По точно заданным параметрам Кандинского Марсель Брёйер сделал для нашего нового дома эскиз обстановки столовой и спальни. Кандинский в ту пору переживал «эпоху круга» и пожелал, чтобы, например, мебель, предназначавшаяся для столовой, содержала как можно больше элементов в форме окружности. «Я однозначно склоняюсь к черному и белому цветам», – сообщил он Брёйеру, который, точно следуя пожеланиям Кандинского, создал мебель на века. Я до сих пор пользуюсь ею в своей парижской квартире, и она всегда вызывает живую реакцию гостей. Кандинский восхищался надежностью, скромностью и простотой изделий Брёйера. Впервые он увидел его мебель на выставке Баухауса. На выставке 1925 года^{124} он был в таком восторге от выставленных металлических кресел и стульев, что недолго думая приобрел одно из кресел и два стула. Он был в числе первых покупателей этих моделей Брёйера. В 1960-е годы кресла по таким образцам начала производить мебельная фабрика в Болонье. По желанию Брёйера металлическое кресло вошло в модельный ряд под названием «Василий».

Когда учебный процесс переместился в Дессау, многие преподаватели продолжали жить в Веймаре. Мы с Кандинским в числе первых переехали в Дессау. В качестве временного жилья мы выбрали меблированную квартиру на Мольткештрассе. Клее, преподававший в этот переходный период в Дессау раз в две недели (до сдачи жилья в эксплуатацию колонии художников на Бургкюнауэр-аллее), снимал у нас часть квартиры на Мольткештрассе. Он занимал отдельную комнату, но всегда разделял с нами трапезу. Однажды он привел с собой сына Феликса, который хотел прозондировать почву в Дессау. Он тоже жил у нас.

Феликс Клее вспоминал об одном ужине в нашей компании, который, вероятно, произвел на него большое впечатление: «Обычно за едой принято общаться. Только не у Кандинских. Кандинский сидел за столом как пророк, держа рядом с собой книгу, и во время еды читал. Я до сих пор помню, что на ужин был жареный картофель и ветчина. На каждый кусочек Кандинский намазывал толстый слой острейшей горчицы. Я был озадачен, потому что у Кандинских все было не как у нас. К ужину полагался крепкий черный чай. Еда была священнодействием – культом. Это произвело на меня необычное впечатление»^{125}.

Когда мы все въехали в наши сдвоенные дома, случилось то, что казалось невозможным: новая родина открылась нам и увлекла гостеприимной атмосферой. Конечно, поначалу мы вращались только среди своих. Обустройство дома отнимало время, кроме того, мы оба работали в маленьком саду у дома, и наше воодушевление все росло. Мы сажали сирень и разводили розы, которые, к нашей радости, быстро прижились. Счастливый своими успехами, Кандинский писал семье Громанов: «Здесь так чудесно: мы живем на природе далеко от города, слышим петухов, птиц, собак, вдыхаем запах сена, цветущей липы, леса. За несколько дней здесь мы совершенно изменились. Даже кино больше не привлекает нас, и это говорит о многом, очень многом»^{126}.

Наконец он получил часть своего имущества из Мюнхена. В общей сложности – 26 чемоданов. Удивительным образом вещи после долгого периода все еще были в хорошем состоянии. Распаковка заняла у нас несколько недель. Мы обнаружили 15 картин. Кухонные принадлежности и белье были упакованы в чемоданы. В одном из чемоданов с вещами мы нашли папку с акварелями – бесценная находка. Мебель для гостиной приехала из Москвы, а оборудование для мастерской Кандинский купил себе в Мюнхене.

Со временем между баухаусцами и жителями Дессау установились добрые отношения, что в сущности можно считать заслугой обербургомистра господина Фрица Хессе. Он постоянно заботился о том, чтобы вытащить нас из нашего обособленного мира, к которому мы привыкли с веймарских времен, и стремился наладить диалог между баухаусцами и жителями города. Баухаус стал популярным.

Кандинский, которому постоянно приписывают характер единоличника, непременно хотел поближе познакомиться с рядом людей из Дессау и искал возможность создать свой круг общения. Это было несложно хотя бы потому, что он привлекал большое внимание. Жители Дессау, интересовавшиеся искусством, сами охотно приглашали его в гости. В числе поклонниц Кандинского была и Элизабет, наследная принцесса Анхальт. Она непременно хотела познакомиться с художником лично и пригласила его к себе. Кандинский прекрасно чувствовал себя в ее обществе, видя ее глубокий интерес к искусству, и с удовольствием отвечал на приглашения. Все время, что мы жили в Дессау, наследная принцесса относилась к самым почитаемым нашим знакомым.

В Дессау не было недостатка в культурных событиях. Мы постоянно посещали театр и концерты. Вместе с семьей Клее мы на один сезон сняли ложу во Фридрих-театре, где давали симфонические концерты. Кандинский был страстным меломаном и регулярно бывал на концертах. С руководителем оркестра Францем фон Хёсслином их связала тесная дружба.

Георг фон Хартманн, в то время художественный руководитель Фридрих-театра, поставил спектакли «Джанни Скикки» Пуччини и «Сила судьбы» Верди, и они пользовались успехом. В эпоху Хартманна театр в Дессау процветал, что не в последнюю очередь объясняется смелостью, с какой местные жители относились к новой музыке. Пауль Клее постоянно приглашал трех членов театрального оркестра, чтобы играть с ними квартетом.

В Баухаусе тоже бывали концерты высочайшего уровня. К радости баухаусцев, здесь гастролировали Эдуард Эрдманн и Адольф Буш.

Хёсслина мы видели еще во время нашего первого визита в Дессау, когда по просьбе Гропиуса знакомились с условиями переезда Баухауса. Воспользовавшись возможностью, он пригласил нас на обед. Его жена, темпераментная женщина, в прошлом оперная певица, непринужденно заявила: «Я знаю, что Баухаус – прибежище сектантов, последователей маздазнан».

Маздазнан – европейская ветвь древнеперсидской религии маздаизма, родоначальником которой был Заратустра^{127}. Она вновь заявила о себе после Первой мировой войны как альтернатива традиционным вероисповеданиям и была характерна пищевым воздержанием и вегетарианством.

Мы улыбнулись, потому что члены семьи Мухе действительно были приверженцами системы маздазнан. Мухе покраснел. Кандинский спас ситуацию, сообщив хозяевам, что наши друзья Мухе как раз к ним и относятся. Госпожа Хёсслин выглядела несколько озадаченной. «Надеюсь, проблема быстро разрешится», – сказала она и внесла блюда, среди которых были явно противоречившие правилам маздазнанцев.

Последователи маздазнан давали Кандинскому повод отпускать шуточки. Когда мы шли гулять, начинало порой довольно противно пахнуть чесноком. «Запашок идет от шайки Иттенов или Мухе», – говорил он и спешил убраться подальше от чесночной ауры.

В Дессау стекались знаменитости международной музыкальной сцены. Например, виолончелист Грегор Пятигорский, Бела Барток, Рудольф Сёркин, Рихард Штраус, Адольф Буш и известный венгерский скрипач Йожеф Сигети.

Наше знакомство с Сигети было довольно курьезным. Он должен был выступать с гастролями в Дессау, и его имя повсюду красовалось на афишах. В программе был заявлен скрипичный концерт Бетховена. За несколько недель до выступления Сигети Кандинский подарил мне граммофон. Госпожа Клее, узнав об этом, решила помочь мне советом с выбором пластинок – я пополняла свою коллекцию. «Знаете, – сказала она, – я недавно слышала фантастическую граммофонную запись одного скрипача, его зовут Сигети. Советую купить его записи». На следующий день мы с Кандинским и госпожой Клее отправились в один из дессауских музыкальных магазинов купить пластинки.

Кандинский старался делать все возможное, чтобы я не скисла в Дессау, и время от времени ездил со мной в Берлин, где мы покупали то, чего нельзя было достать в нашем городе. Там мы восполняли пробелы в музыке, театре и литературе. Берлин был городом искусств, кипящим котлом, постоянно извергающимся вулканом. Мы уже было собрались в Берлин и даже купили билеты, когда в Дессау появились анонсы выступления Сигети. Я растерялась, потому что мне непременно хотелось побывать на этом концерте. Кандинский сразу решил, что в Берлин мы поедем ненадолго и успеем вернуться к концерту.

Когда мы возвращались из Берлина в Дессау, в наше купе вошел элегантный человек с приятной внешностью и занял место напротив. Едва поезд тронулся, мы обратили внимание на то, что двери купе остались незапертыми. «Двери еще открыты, давай закроем их», – обратилась я к Кандинскому по-русски. Господин напротив повторил с акцентом: «Двери еще открыты, давай закроем их», после чего встал и захлопнул их.

Мы были удивлены и больше не обменялись с незнакомцем ни словом. Подъехали к Дессау. «Это, должно быть, Дессау», – сказала я Кандинскому. «Нет, еще нет, только через одну», – сказал господин на ломаном русском.

И тут меня разобрало любопытство. В меня закралось подозрение, что мы едем в одном купе с Сигети (на багажной полке я заметила скрипичный футляр). «Я думаю, – прошептала я Кандинскому на ухо, – это Сигети. Может ты его спросишь?»

– Простите, пожалуйста, вы, случайно, не господин Сигети? – тут же осведомился Кандинский.

– Да, я Йожеф Сигети.

– А я Кандинский.

– О, я так рад! Я знаю все ваши книги и видел ваши картины, – сказал Сигети.

– А мы очень ждем вашего концерта, даже специально вернулись раньше из Берлина, – сказала я.

– Надеюсь, вы не будете разочарованы, – скромно ответил он.

И нам не пришлось разочароваться. Сигети, выступавший на этом концерте первым, оставил незабываемое впечатление. Искушенные и избалованные дессауские любители музыки приветствовали маэстро восторженными аплодисментами.

После выступления Сигети в нашу ложу, которую мы делили с семьей Клее, вошел художественный руководитель театра Хартманн. «Сигети просит вас пройти в директорскую ложу, он бы очень хотел сидеть рядом с вами», – сообщил он нам. Кандинский принял приглашение, и мы пошли.

На приеме, устроенном после концерта в честь Сигети и Артура Ротера, дирижировавшего оркестром, мы узнали, почему скрипач разговаривал на русском: он был женат на русской. Сигети жил в Париже, и когда мы туда переехали, между ним и Кандинским завязалась дружба. Этот скрипач был настоящим эстетом и понимал тонкости искусства, что делало его игру открытием, откровением, разгадкой.

Необычным образом мы познакомились и с Хоаном Миро. У меня есть что-то вроде шестого чувства. Когда я вижу, читаю или слушаю произведение того или иного автора, я могу – хотя и смутно – представить себе его личность. Так было с Сигети, так получилось и с Миро.

Мы жили уже в Париже, и как-то раз Пьер Лёб пригласил нас на коктейль. Сев в метро у Пон-де-Нёйи, мы должны были сделать пересадку на Площади Звезды. Когда мы сели, в вагон вошел невысокий мужчина пугливого вида и сел напротив. Взглянув на него, я подумала: «Это Миро», о чем тут же сказала Кандинскому, но он, видимо, не поверил мне. Мы вышли из вагона, и мужчина опередил нас, а когда мы подошли к квартире Лёба, он первым позвонил в дверь. Тот открыл и сказал: «А, прекрасно! Сразу и Миро, и Кандинский».

В этот вечер у Кандинского и Миро была возможность пообщаться. Они устроились за столом в уголке и немного поболтали – именно поболтали.

Веймарская традиция знаменитых праздников Баухауса продолжилась и в Дессау. Еще в Веймаре сформировалась капелла Баухауса, которая была украшением музыкальной программы дессауских вечеров. К тому времени она стала уже настолько известна, что получала приглашения из разных городов Германии.

2 декабря^{128} 1926 года в актовом зале Баухауса в Дессау состоялось торжественное освящение нового здания, и этот день стал самым блистательным в истории Баухауса. В празднике участвовали более тысячи гостей из Германии и из заграницы. Пресса отозвалась об этом мероприятии как о культурном событии особой важности.

Участие в празднике было для Кандинского скорее обязанностью, подобные торжества он не очень любил. Зато сами ученики радовались его присутствию, о чем свидетельствует в частности Ханнес Нойнер, бывший ученик школы: «Лишь когда на празднике появлялся Кандинский с супругой, он становился настоящим праздником. Они были особым „лакомством“». Дорогим гостем на праздниках Баухауса был и молодой принц Анхальтский, прекрасный танцор.

В Веймаре мы не имели возможности устраивать большие приемы – наша квартира была слишком мала для этого. Дессау же ситуация изменилась, и мы смогли, наконец, приглашать многочисленных друзей.

Дважды в год в нашем доме бурлили события – на Новый год и во время карнавала. На Новый год мы приглашали обычно несколько семей: Клее, Гроте и Альберсов. Иногда к гостям присоединялись Мухе с женой. Кандинский, обычно никогда не танцевавший, на Новый год делал исключение. К полуночи он превозмогал себя, как и Клее, и шел со мной на танцевальную площадку. Нашим коронным танцем всегда был вальс Штрауса «Голубой Дунай». Я готовила гостям холодные закуски, с которыми подавали шампанское. А 24 декабря мы праздновали в узком кругу – только с семьей Клее.

Особым событием для нас, наших друзей и знакомых стал день 8 марта 1927 года^{129} – день, когда мы с Кандинским получили немецкие паспорта. Это действительно был повод для радости. К тому, что мы вдруг из русских превратились в немецких граждан, мы относились как к чистой формальности и продолжали считать себя русскими. По-настоящему важным было обретение свободы. Немецкие паспорта обеспечивали свободу передвижения, и хотя мы никогда не ощущали себя запертыми в клетке, теперь мир показался нам безграничным, что означало очень многое. С этого момента мы могли путешествовать за пределами Германии. Великую радость по этому поводу мы, разумеется, разделили с друзьями. Так что у нас дома был устроен костюмированный праздник, и каждый приглашенный должен был явиться в маскарадном костюме.

Режиссуру вечера взял на себя Оскар Шлеммер. Он нашел для преподавателей подходящие костюмы в Театральном фонде Дессау. К сожалению, точно не припомню их. Помню только, что Клее был восточным шейхом, Файнингер выбрал наряд махараджи, Мохой-Надь надел униформу князя Леопольда Анхальтского. Герберт Байер выступал в военной форме принца Анхальтского. Кандинский же придумал себе веселое сочетание – баварские шорты, а сверху фрак. Марсель Брёйер доверился фантазии и сшил костюм, пародировавший моду разных времен. На мне же было довольно вызывающее короткое тюлевое платье.

Главным событием вечера было наше официальное крещение, которое взял на себя Людвиг Гроте, вскоре после переезда Баухауса из Веймара в Дессау назначенный директором музея^{130}. Вайнфельд, член баухаусской общины, находчивый и остроумный молодой человек, произнес хвалебную речь, во время которой присутствующие покатывались со смеху.

Баухаус и в Дессау был заветным эльдорадо для художников, архитекторов, композиторов, скульпторов, ученых и писателей. Они приезжали из городов Германии и из заграницы, чтобы получать и чтобы отдавать. Баухаус завораживал каждого, и эта магия сохранялась, пока существовала Школа. Из всего потока гостей я бы хотела вспомнить лишь нескольких: Адольфа Буша, Я.-Й. Ауда, Ханса Дриша, Игоря Стравинского, профессора Гидеона, Глеза.

Художник Альбер Глез взволнованно рассказывал о новой французской живописи, а поскольку не все в Баухаусе понимали французский, пригласили Вилла Громана, он приехал с супругой из Дрездена, чтобы переводить доклад. Громаны тоже входили в общину Баухауса, они дружили с большинством местных художников и особенно тесно – с Кандинским и Клее.