Текст книги "Кандинский и я"

Автор книги: Нина Кандинская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 21 страниц)

Нина Кандинская
КАНДИНСКИЙ И Я

_МОСКВА

_{ИСКУССТВО—XXI ВЕК}

₂₀₁₇

Нина Кандинская. Фото Х. Эрфурта. 1926.

Nina Kandinsky. KANDINSKY UND ICH

© 1976 by Kindler Verlag GmbH, München

published by permission of Rowohlt Verlag GmbH, Reinbek bei Hamburg, Germany.

This book is based on audio tape recordings of conversations between Nina Kandinsky and Werner Krüger.

Эта книга основывается на аудиозаписи бесед Нины Кандинской с Вернером Крюгером.

Нина Кандинская. КАНДИНСКИЙ И Я. – М.: Искусство—XXI век, 2017.—312 с., ил.

© Издательство ИСКУССТВО—XXI ВЕК, 2017

© НАТАЛЬЯ КУТЕПОВА макет, оформление, 2017

© МАРИНА ИЗЮМСКАЯ перевод с немецкого, 2017

© НАТАЛИЯ АВТОНОМОВА предисловие, 2017

© ИРИНА КОККИНАКИ комментарии, 2017

На суперобложке: Нина Кандинская. ПРОГУЛКА. По рисунку В. Кандинского. 1917. Стекло, масло, фольга. ГМИИ им. А. С. Пушкина

ISBN 978-5-98051-157-9

Наталия Автономова. Предисловие

Книга воспоминаний Нины Кандинской впервые переведена на русский язык в юбилейный год Василия Кандинского – год 150-летия со дня рождения художника, основоположника и теоретика абстрактного искусства. В 1976 году, еще при жизни Нины Кандинской, книга была издана в Берлине, а в 1978 – в Париже. Эти воспоминания не могли появиться в нашей стране ранее, так как в них содержится немало высказываний, касающихся коммунистической идеологии, в частности рассуждений об отношении Кандинского к политической обстановке в СССР, хотя в книге автор неоднократно отмечает сознательную аполитичность художника.

Нина Кандинская была второй женой и музой художника. Они счастливо прожили вместе почти 30 лет, не расставаясь ни на один день. Их встреча оказалась судьбоносной. В мае 1916 года Кандинский, услышав по телефону голос Нины и вдохновившись его звучанием, написал акварель «Одному голосу» (1916, ГМИИ). В сентябре они встретились в Музее изящных искусств имени Александра III (ныне ГМИИ им. А.С. Пушкина). Как пишет в своих воспоминаниях Нина Николаевна, они ходили по залам музея, где она завороженно внимала его пояснениям, а позже бродили по улицам Москвы, наслаждаясь видами старинных памятников архитектуры.

Кандинский родился в Москве. «Живописный камертон» – так он называл свой любимый город. В том же 1916 году он написал серию эскизов и картину, назвав ее «Москва. Красная площадь» (1916, ГТГ). Перед зрителями разворачивается сферическая панорама города, в центре картины – держащаяся за руки пара. Можно предположить, что это художник со своей возлюбленной перед открывшейся картиной их будущего. Оно обещало быть светлым и радостным. Но в жизни все оказалось не столь радужным, в ней случались и драматические, и даже трагические события.

Нина Николаевна происходила из семьи военного. Ее отец Николай Андреевский погиб под Порт-Артуром в 1904 году во время русско-японской войны. Беда коснулась и семьи Кандинского: его сводный брат Владимир Кожевников тоже погиб, оставив малолетнего сына, который позднее во Франции стал известен как философ Александр Кожев. Живя в Париже, Кандинский тесно общался со своим племянником и много помогал ему.

Нину и ее сестру Татьяну воспитывала мать, Ольга Платоновна, во втором браке Крылова. Она была против союза дочери с Кандинским, ее пугала большая разница в возрасте. После венчания в Москве молодожены провели медовый месяц в Финляндии, в местечке Иматра, известном своим водопадом. Там Кандинский написал акварель, получившую то же название – «Иматра» (1917, ГМИИ). Однако революционные события заставили Кандинских срочно вернуться в Москву. Лето 1917 года они провели в Ахтырке, недалеко от села Абрамцево, где Кандинский писал натурные этюды и акварели.

В сентябре 1917 года у Кандинских родился сын Всеволод (Лодя). Не дожив до трех лет, он умер от гастроэнтерита. Об этой трагедии ни Василий Васильевич, ни Нина Николаевна никогда больше не упоминали. Ко всему добавились финансовые трудности, связанные с потерей имущества в годы революции и невозможностью продавать картины. Это было холодное и голодное существование… Далее судьба распорядилась так, что Кандинские дважды становились эмигрантами: сначала как российские граждане, а затем – как немецкие.

Жизнь в Германии осложнилась разбирательствами с Габриэлой Мюнтер и Хервартом Вальденом. Они касались картин, оставленных на хранение во время Первой мировой войны. С приходом к власти нацистов произведения Кандинского были причислены к «дегенеративному искусству», и немецкие музеи избавлялись от них. В российских же музеях картины Кандинского долгое время хранились в фондах и были недоступны для зрителей по идеологическим причинам.

В своей книге Нина подробно описывает все перипетии трудной жизни. Естественно, что более подробно она останавливается на событиях баухаусского (1922–1933) и парижского (1933–1944) периодов, поскольку была их активным участником. Книга «Кандинский и я», подобно большинству воспоминаний такого рода, характерна субъективной оценкой происходящего. Нина Николаевна подчеркивает свою значимость в судьбе художника, перенося акцент на собственную персону. Однако ценность этого издания – в свежести впечатлений, которыми она делится, описывая события. Рассказ насыщен информацией о встречах с известными деятелями знаменитой строительной школы Баухаус – Вальтером Гропиусом, Людвигом Мис ван дер Роэ, Ласло Мохой-Надем, Паулем Клее и многими другими мастерами. Описывая творческую атмосферу, царившую в Школе, Нина цитирует отрывки из дневников и писем учеников и художников, возглавлявших мастерские, приводит отрывки из воспоминаний современников. Чрезвычайно интересно читать о сложностях политической жизни в Германии перед приходом к власти нацистов, показанных сквозь призму взаимоотношений в Школе и вне ее. Нина рельефно обозначает роль Кандинского в формировании научно-художественной программы обучения в Школе, подчеркивая определенность его позиции в отношении происходящих политических перемен и вместе с тем постоянно напоминая о его аполитичности.

Переехав в Париж, Кандинские вели довольно замкнутый образ жизни. Именно там у художника появилась возможность полностью посвятить себя творчеству. В этот период Кандинский создал 144 картины, 208 акварелей и гуашей и большое число рисунков.

Мы с интересом читаем о распорядке его дня, о характерных особенностях творческого процесса. Супруги были знакомы с известными мастерами XX века, и описания визитов в мастерские Леже, Мондриана, Энсора, Эрнста несомненно важны и интересны.

После смерти Кандинского в декабре 1944 года у Нины возникли большие проблемы. Художник оставил огромное наследие, как художественное, так и теоретическое. Требовалось его сохранять, изучать, пропагандировать, устраивать выставки и приобщать зрителя к достижениям Кандинского в сфере абстрактного творчества. Со свойственной ей энергией, любовью и преданностью памяти мужа Нина стала на путь популяризации его наследия. Она создала Общество Кандинского, во главе которого стояла супруга президента Франции мадам Клод Помпиду и членами которого были директора крупнейших в мире музеев современного искусства. Именно благодаря усилиям Нины Кандинской большая часть произведений художника в настоящее время находится в крупнейших мировых собраниях. При Обществе был создан научный комитет, куда входили известные исследователи творчества Кандинского: профессор Конрад Рётель, Вивьен Эндикот Барнетт и др. Тщательно изучались и отбирались подлинные произведения Кандинского для издания каталога-резоне, составившего шесть томов – живопись, акварели и рисунки. В настоящее время ни один художник XX века не имеет такого всеохватного научного издания, как Кандинский.

После смерти мастера во многих музеях мира было организовано большое число выставок, различных по тематике и демонстрировавших ту или иную грань его творчества. Ни одна выставка, посвященная искусству XX века и авангардному движению в частности, не обходится без участия картин Кандинского. Его основной теоретический труд «О духовном в искусстве» неоднократно издавался и был переведен на многие языки мира.

Нину Николаевну очень беспокоила ситуация с наследием мужа в СССР. После получения Кандинскими немецкого гражданства в 1928 году картины, оставленные на временное хранение во II Музее новой западной живописи, были национализированы и распределены между советскими музеями. В 1950-е годы, посещая своих родных в Москве, Нина одновременно вела переговоры с представителями советского правительства с целью проведения выставки Кандинского на родине и включения его произведений в постоянную экспозицию музеев. Процесс этот был затяжным, но Нина Николаевна все же добилась участия произведений Кандинского из собраний отечественных музеев в выставках, организованных во Франции и Италии. В 1979 году, незадолго до ее смерти, выставки состоялись в Париже в Национальном музее современного искусства (Центр Жоржа Помпиду), а в 1980 – в залах Музея Капитолия в Риме. К сожалению, Нине не довелось увидеть выставку «Москва – Париж», проходившую в ГМИИ им. А.С. Пушкина в 1980 году, где экспонировались две знаменитые картины Кандинского 1913 года – «Композиция VI» (ГЭ) и «Композиция VII» (ГТГ). Не довелось ей увидеть и персональные выставки мужа в Государственной Третьяковской галерее и Русском музее в 1989 году, о которых она так мечтала. После трагической смерти Нины Кандинской три картины Василия Кандинского – «Угловая структура» («Структура из углов»), 1930; «Пестро-голубой цвет» («Синее на многоцветном»), 1925; «Движение I», 1935, согласно ее завещанию, были в 1990 году переданы в дар российским музеям (ныне – в собрании ГМИИ).

О Нине Кандинской на Западе бытует много легенд и мифов. Часто можно услышать негативные отзывы о ее образе жизни, о любви к драгоценностям и тому подобное. Слухи усилились в связи с загадочным убийством Нины в ее швейцарском шале осенью 1980 года и распродажей драгоценностей после ее смерти. Упоминалось даже о каком-то «русском следе» и «руке Москвы». Опровергать эти домыслы не имеет смысла. Важно отметить, что без книги Нины Кандинской было бы труднее разобраться во всех аспектах творчества художника, представить и понять глубины и тайны его сложного образа. Многие западные исследователи анализируют жизнь и творчество Кандинского, опираясь на эти воспоминания, часто цитируют целые страницы из книги «Кандинский и я», фактически моделируя с ее помощью образ художника и его творческий процесс.

Мы надеемся, что издание книги Нины Кандинской в России будет важным событием как для исследователей жизни и творчества мастера, так и для широкого круга почитателей его искусства.

Наталия Автономова

I. Встреча: Москва, 1916

Русский обычай

В царской России существовал старинный новогодний обычай. Он был очень популярен у девушек на выданье: накануне Нового года они выбегали на улицу, с трепетом ожидая, какого мужчину встретят первым. Предание сулило, что его имя окажется именем суженого.

К этому обряду возвращались ежегодно, и я, как большинство суеверных русских девушек, в свой последний школьный год тоже присоединилась к старинной игре в имена. Я прекрасно помню, что первым на пути мне повстречался очень симпатичный молодой человек, почтительно ответивший на мой вопрос – «Меня зовут Василий».

Какое горькое разочарование! Имя Василий совершенно не нравилось мне. Ведь в то время для меня не было имени красивее, чем Георгий, я страстно желала выйти замуж за мужчину с этим старинным русским именем. Но судьба распорядилась иначе: вскоре я познакомилась с Василием Кандинским, вышла за него замуж и была очень с ним счастлива.

Моя первая встреча с современным искусством

Уже в раннем возрасте в Москве я соприкоснулась с современным искусством. Еще школьницей мне довелось впервые увидеть собрание Сергея Щукина. Этот богатый московский купец с самого начала века собирал французское искусство, от импрессионизма до кубизма, и сделал свою коллекцию доступной для публики. Он покупал Пикассо, когда тот еще был абсолютно неизвестен. Тогда почти никто не знал Матисса, но, впервые увидев его картины в Париже, Щукин с 1906 года начал покупать и его произведения. Если и был художник, обладавший безупречным глазом, так это Щукин (хотя он был не художником, а коммерсантом), – он всегда выбирал лучшее. Иногда Матиссу было жаль расставаться со своими картинами и он говорил: «Эта мне не удалась, я сейчас покажу вам что-нибудь еще…» Но уловка не срабатывала. Щукин осматривался и в конце концов говорил: «Я возьму ту, что вы мне отсоветовали».

По заказу Щукина Матисс в 1910 году написал картину «Танец» и парную к ней «Музыку» для оформления бывшего дворца Трубецкого^{1}. В 1911-м картины прибыли в Москву.

В том же 1911 году, когда Кандинский в Мюнхене основал «Синий всадник», Щукин посетил парижскую мастерскую Матисса, где ему довелось познакомиться с Пикассо, которому он отвел в своем особняке целый зал.

Когда я знакомилась с собранием Щукина, оно было уже внушительным и выставлялось в его роскошном московском особняке. В течение дня сокровища этой частной коллекции были доступны каждому желающему^{2}. В собрании Щукина я наконец увидела знаменитый «Танец». Он произвел на меня сильное впечатление, хотя истинная художественная ценность этого произведения была для меня тогда закрыта.

Здесь же я увидела множество других работ, в большинстве своем из Франции. И поскольку Щукин собирал почти исключительно французскую живопись, я впервые у него услышала имена Гогена, Брака, Дерена и, конечно, Пикассо. Современные русские художники, создававшие тогда исключительно самобытные произведения, в собрании Щукина не были представлены.

В те годы в Москве находилось еще одно не менее ценное собрание, принадлежавшее предпринимателю Ивану Морозову. Как и Щукин, Морозов старался регулярно бывать в Париже, где открывал многообещающих, но тогда еще неизвестных художников. В 1908 году он впервые встретил Пикассо.

Однако в отличие от Щукина, Морозов предоставлял выбор картин, которые он покупал для себя, самим художникам. Его было проще, чем Щукина, обвести вокруг пальца, и он приобретал почти все, что художники предлагали ему.

Помимо произведений французских художников, образовавших ядро коллекции, Морозов собирал еще и Ван Гога, необыкновенное искусство которого мне впервые довелось увидеть своими глазами именно у него.

Оба, и Щукин и Морозов, дали первый импульс художественной революции в России: их московские коллекции стали местом встреч и дискуссий о современном французском искусстве.

Благодаря собраниям этих московских коллекционеров Эрмитаж в Ленинграде и Пушкинский музей в Москве нынче обладают первоклассными произведениями французской живописи второй половины XIX – начала XX века.

Как я впервые увидела картину Кандинского

Во время очередного свободного урока я с подружками пошла на выставку современного русского искусства, открытую в одном из общественных зданий на Большой Дмитровке^{3}. Должна признаться, выставка нам совершенно не понравилась, поскольку представленные картины действовали скорее отталкивающе – за одним исключением.

Мы заметили картину, разительно отличавшуюся от других. Впервые я испытала магию красок и форм, которая впоследствии помогла мне открыть мир Кандинского. Издали картина казалась похожей на пылающий огонь, извивающиеся языки пламени порождали причудливые цветовые эффекты. Я робко, в некоторой нерешительности, приблизилась к удивительной картине – впервые в своей жизни я стояла перед абстрактным произведением искусства. Фантастическое зрелище! Разумеется, я поинтересовалась именем художника и наконец обнаружила его в правом нижнем углу картины. Она была написана Василием Кандинским.

Телефонный разговор

Я всегда верила в силу судьбы, и до сих пор мне не пришлось разочароваться в своей вере. Напротив, судьба всегда была моим добрым спутником. Самый яркий пример подобного ее проявления – моя первая встреча с человеком, с которым я обрела счастье: с Василием Кандинским я познакомилась, если можно так сказать, по чистой случайности.

Стечение обстоятельств, благодаря которому я познакомилась с Кандинским, многим покажется удивительным. Однако действительно произошло почти невероятное, и память об этом живет во мне с момента нашей встречи.

Как-то раз в конце мая 1916 года подруга пригласила меня к себе на ужин. Когда я в назначенное время пришла, у нее уже собралось довольно внушительное общество. Мое внимание привлек один господин, только что явившийся из-за границы и бывший в Москве проездом. Он должен был передать Кандинскому сообщение, которое касалось, если я правильно помню, одной из его запланированных выставок. В течение вечера этот господин пытался узнать у присутствующих адрес художника и поинтересовался, не знаком ли кто-нибудь с ним лично. Выяснилось, что его никто не знает.

А я была знакома с племянником Кандинского Анатолием Шейманом, сыном сестры его первой жены. Я сказала, что сообщение Кандинскому можно передать через его племянника. Когда выяснилось, что я знакома с племянником Кандинского, этот господин уговорил меня передать сообщение художнику собственноручно. Очевидно, задача казалась ему крайне важной, раз он не хотел рисковать и искал надежного посыльного. Я, разумеется, сразу согласилась. В конце концов я была еще девочкой-подростком и гордилась доверием, какое было оказано мне этим незнакомым господином. Доверенная миссия преисполнила меня необычайным волнением, любопытство смешалось с ожиданием. На следующий день я созвонилась с племянником Кандинского и получила номер его дяди. Тогда я позвонила Кандинскому.

Он сам подошел к телефону. Поскольку до сих пор он никогда не слышал моего имени, то сначала поинтересовался, откуда у меня его номер. Когда же я сообщила ему, что знакома с его племянником, сдержанность сменилась благорасположенностью, и я передала ему сообщение. После нескольких любезных слов, сказанных на прощание, я собиралась положить трубку, но Кандинский, к моему удивлению, тихо сказал: «Я хочу непременно познакомиться с вами лично».

На это я совершенно не рассчитывала. Подумать только, художник, которым я так восхищалась, увидев его замечательную картину, хочет встретиться со мной лично! На мгновение я потеряла дар речи и смущенно молчала, в смятении подыскивая слова, и не знала, согласиться или отказать. Кандинский очевидно почувствовал мою нерешительность и спас ситуацию, предложив: «Значит, встретимся такого-то…»

Решение было принято. Однако так быстро, как хотелось Кандинскому, нам встретиться не удалось. Как раз только начались школьные каникулы, и мы с мамой и сестрой собирались вскоре в Ессентуки на Кавказ, на знаменитый курорт, где мама намеревалась принимать целебные ванны. Когда я сообщила Кандинскому о нашем отъезде, он казался разочарованным и поинтересовался моим почтовым адресом на время каникул.

– Хочу вам написать, – сказал он.

– Я не знаю адреса, – с сожалением ответила я.

– Хорошо, тогда я напишу вам до востребования, – решительно добавил он.

– После моего возвращения с каникул я позвоню вам, – обещала я. – Когда точно это будет, я пока не знаю. Потому что после каникул в Ессентуках мы еще поедем к бабушке в деревню.

– Я надеюсь, вы сдержите слово и действительно позвоните мне, когда вернетесь в Москву, – сказал Кандинский.

Пробыв несколько дней в Ессентуках, я пошла на почту и спросила, есть ли для меня письма. «Писем нет, есть открытка», – сказал служащий в окошке. Поскольку я не ждала открытки, то и отказалась ее забирать – глупость, которую долго не могла себе простить.

Позже Кандинский сказал, что открытку написал он. Во время войны было запрещено посылать письма «до востребования», поэтому он решил отправить открытку. Это был единственный раз, когда Кандинский писал мне, потому что за долгие годы нашей совместной жизни у нас не было случая писать друг другу. Мы никогда не уезжали порознь и никогда не разлучались.

Встреча

В начале сентября 1916 года мы с мамой и сестрой вернулись в Москву целыми, невредимыми и хорошо отдохнувшими за время четырехнедельной поездки в Ессентуки и каникул в имении моих бабушки и дедушки. Оно было расположено неподалеку от Тулы. Я не решалась сразу связаться с Кандинским и выждала несколько дней, прежде чем позвонить ему. Кандинский был слегка раздосадован, что я не сдержала обещания непременно позвонить ему сразу по возвращении.

Мы договорились встретиться в Музее им. Александра III, сейчас он называется Пушкинский музей. Кандинский уже был там, когда я вошла в зал. Я стояла напротив мужчины, благообразный вид и аристократическая элегантность которого произвели на меня глубочайшее впечатление. Меня сразу заворожили его добрые прекрасные голубые глаза. Всем обликом Кандинский напоминал вельможу. Я очень хорошо помню, как мы поздоровались, будто были знакомы долгие годы – так естественно протянули друг другу руки. То, что я нисколько не смутилась в присутствии столь сильной личности с самого начала знакомства, меня саму удивило.

Мы пошли по залам музея, Кандинский со знанием дела говорил о представленных произведениях и весьма лестно отзывался о современном искусстве. Я слушала его как завороженная и видела перед собой все, о чем он говорил, в цвете и объеме. Он пытался объяснить мне все наглядно, и складывалось впечатление, что, рассказывая, он писал картины.

Внезапно я вспомнила картину Кандинского, которую видела ненадолго до этого на выставке современного русского искусства. И я невольно отметила волшебную связь между ней и самим художником. Эта картина была сам Кандинский. Я имею в виду не автопортрет, а отражение в ней всего мира его представлений, фантазий и созидательной мощи. Ни один другой художник не мог бы так писать.

Обойдя экспозицию, мы покинули музей и прошлись по бульвару вдоль Кремля. Кандинский восхищался заходящим солнцем, богатство красок и атмосферу вечера он облекал в фантастические слова. Он словно создавал картины, которые заставляют меня воспроизвести фрагмент из его книги «Взгляд назад»^{4}: «Солнце плавит всю Москву в один кусок, звучащий как туба, потрясающий всю душу. Нет, не это красное единство – лучший московский час. Он только последний аккорд симфонии, развивающей в каждом тоне высшую жизнь, заставляющей звучать всю Москву подобно fortissimo огромного оркестра. Розовые, лиловые, белые, синие, голубые, фисташковые, пламеннокрасные дома, церкви – всякая из них как отдельная песнь, – бешено зеленая трава, низко гудящие деревья, или на тысячу ладов поющий снег, или allegretto голых веток и сучьев, красное, жесткое, непоколебимое, молчаливое кольцо кремлевской стены, а над нею, все превышая собою, подобная торжественному крику забывшего весь мир аллилуйя, белая, длинная, стройно-серьезная черта Ивана Великого. И на его длинной, в вечной тоске по небу напряженной, вытянутой шее – золотая глава купола, являющая собою, среди других золотых, серебряных, пестрых звезд обступающих ее куполов, Солнце Москвы»^{5}.

Кандинский написал эти строки в 1913 году. Тогда он еще не был уверен, что познает то самое «недостижимое и высшее счастье» запечатлеть этот час. Мечта его исполнилась именно в тот момент, когда мы вместе сентябрьским вечером 1916 года бродили по вечерней Москве, счастливые и влюбленные. Для Кандинского это был самый прекрасный час московского дня. «Солнце уже низко и достигло той своей высшей силы…» Исчезающий образ: солнце плавится в багровом зареве, в последний раз погружая город в огненно-красный свет. Его не забудет тот, кому посчастливилось увидеть московский закат.

Он не мог представить себе работу без удовольствия. Когда он чувствовал себя несчастным, родник его творчества иссякал. Когда же ему было хорошо, в его картинах ощущалась радость.

Мы наслаждались вечером и красотой города. Кандинский, будучи много старше меня, в душе был молод, увлечен и вновь обрел способность восхищаться. Эти положительные качества не покидали его до преклонных лет. Лишь после нашей свадьбы он признался мне, почему так внезапно решил познакомиться со мной: «Меня поразил твой голос».

Мой голос побудил Кандинского к творчеству. После нашего первого телефонного разговора он создал акварель и назвал ее «Посвящение незнакомому голосу»^{6}.