Текст книги "Кандинский и я"

Автор книги: Нина Кандинская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 21 страниц)

Поездки

Самому заветному желанию Кандинского – оказаться в Китае – не суждено было сбыться. Китай питал его фантазию, но путешествовать по стране мечты приходилось читая книги в четырех стенах квартиры. То же самое относится и к Нью-Йорку, городу, который он никогда не видел и который преследовал его в мечтах. «В моем воображении Нью-Йорк приобрел почти комические пропорции, – говорил он мне. – Ничего гигантского, ничего свидетельствующего о неограниченных возможностях. Он являлся мне милым, маленьким, утопающим в садах городишком… Странное явление». Ему так и не удалось разгадать смысл этого странного видения.

Задолго до того как Кандинского посетили представители американского консульства в Париже с целью обеспечить ему безопасность перед вступлением в город немецких войск, Йозеф Альберс прислал нам письмо. Это было в 1934 году. Он писал из Штатов, что мы должны приехать туда, чтобы начать все сначала. Альберс хотел работать с Кандинским в одной школе. Кандинский оба раза отказался. Мысль о том, чтобы снова преподавать в школе, больше не увлекала его. Поскольку выше всего он ставил возможность свободно предаваться живописи, Альберсу пришлось смириться с отказом. Намного раньше заманчивое предложение поступило от японцев. В июле 1922 года в Веймар приехали три господина из Японии, они пришли к нам домой и предложили Кандинскому возглавить только что созданную художественную академию в Токио^{217}. Он был в восторге от самой идеи преподавания в Японии. Но совсем незадолго до этого мы приехали в Германию, где рассчитывали остаться надолго.

– Я приеду, – сказал Кандинский, и японцы подумали, что уже достигли цели. – Через два года, – продолжил он.

– Мы бы хотели, чтобы вы поехали прямо сейчас. Что Вам мешает? – спросил один из пришедших.

– Я обязался преподавать в Баухаусе и сдержу слово.

Японцы удалились, заметно разочарованные.

До нашего знакомства с Кандинским в Москве он уже много путешествовал по миру. Его страсть к путешествиям не угасла и когда мы поженились. Но если раньше это были поиски впечатлений и опыта, то теперь он просто хотел отдохнуть, пытаясь расслабиться после тяжелого рабочего напряжения.

В годы Баухауса он в основном пытался совместить приятное с полезным и соглашался на многочисленные приглашения читать лекции в Германии и за ее пределами. При этом он встречался с друзьями, знакомился с выдающимися личностями и наслаждался покоем, осматривая города. Кандинскому было крайне важно, чтобы я сопровождала его, и собираясь в поездку с докладом, он всегда брал меня с собой – в Висбаден, Брауншвейг, Ганновер, Саарбрюккен, Штутгарт, Эрфурт, Нюрнберг, Вену – куда бы его ни пригласили. Он одинаково любил море и горы, но зная, что я предпочитаю море, старался держать равновесие: если летний отпуск мы проводили на море, то зимний – в горах. В 1927 году мы ездили в Австрию и Швейцарию. Получив в Дессау немецкие паспорта, мы, наконец, смогли путешествовать за границей. В 1928-м мы поехали на Лазурный берег. Я впервые увидела Францию своими глазами. Это было такое счастье!

На обратном пути мы заехали в Париж, который произвел на меня неизгладимое впечатление. Волшебный город очаровал меня. Здесь сбылась давняя мечта: я посетила парк Монсо. Ребенком я получила в подарок от кузена книжку «О маленькой Сюзанне», в которой рассказывалось о девочке, жившей в парке. Автор описывал его как маленький укромный мир, да так убедительно, что я с детства мечтала пробежаться по такому парку, как маленькая Сюзанна. И вот теперь я сама гуляла по прекрасному парку Монсо. Он и сейчас, почти полвека спустя, кажется мне одним из самых притягательных уголков Парижа. Как только позволяет время, я сразу направляюсь туда, ноги сами несут меня в это дивное место.

В 1929 году Кандинский впервые выставил в Париже свои акварели и гуаши^{218}. После выставки в «Галери Зак» мы отправились в Бельгию, где предстояла встреча с Джеймсом Энсором. Георг Мухе в книге своих воспоминаний^{219} передает рассказ Кандинского о визите к этому художнику: «На открытии одной выставки в Антверпене Кандинский познакомился с бельгийским экспрессионистом Пермеке и спросил его, как повидаться с Джеймсом Энсором, если он поедет в Остенде. Пермеке ответил: „Очень просто. Если на пляже или во время прогулки вы увидите седобородого старика, а рядом молодую девушку, значит вы нашли Энсора“.

Приехав в Остенде, Кандинский поинтересовался у гостиничного портье, где может находиться квартира Энсора. Тот впервые слышал это имя и ничего не мог ответить даже после того, как Кандинский произнес его по слогам на французском, английском и немецком. А чуть позжа портье окликнул его на улице: „Вы наверно имели в виду шурина того китайца?!“ – „Нет, – ответил Кандинский, – я имел в виду вашего художника, известного всему миру, а не какого-то шурина китайца“. Но портье не унимался. Он подбежал, вспотевший, и начал описывать дом с витриной, где выставлены ракушки, сувениры и всякие китайские штуки, потому что хозяйка магазина замужем за китайцем, и, стало быть, именно там живет господин Энсор.

Кандинский и госпожа Нина направились к дому, где была эта витрина. Они вошли в магазин и спросили пожилую даму о Джеймсе Энсоре. Та вела себя очень сдержанно и ничего толком не ответила. Кандинский сказал: „Меня зовут Кандинский. Я специально приехал в Остенде ради Джеймса Энсора. Я тоже художник и очень ценю Джеймса Энсора и буду крайне огорчен, если придется уехать, так и не повидавшись с ним. Передайте, пожалуйста, мсье Энсору мое имя – он знает, кто я. Знай он, что я здесь стою, он бы непременно встретился со мной“. Пожилая дама помолчала в нерешительности и наконец сказала: „Он живет здесь, но поговорить с ним нельзя, его сейчас нет дома, и вообще он никого не принимает. В это время и в такую хорошую погоду моего брата можно встретить разве что на набережной“.

Кандинский отправился на поиски и стал приглядываться ко всем попадавшимся навстречу парам, но Энсора не нашел. Он предположил, что во время разговора тот уже находился в своей мастерской, и действительно, когда вернулся в магазин, пожилая дама, не дожидаясь расспросов, сказала: „Брат ждет Вас“.

После приветствий Кандинский стал рассказывать художнику, что портье в гостинице не знал, где живет он, Энсор, мировая знаменитость, и кто он такой. Энсор ответил, что жители Остенде не имеют никакого представления также и о великом художнике Кандинском, но лично он очень рад этому визиту. Кандинский ответил на комплимент словами признания, и тут Энсор раскрыл ему свою тайну: „Жители Остенде этого не знают, но скоро узнают. Они удивятся и поймут, насколько были глупы. Шурин китайца!.. Скоро все это прекратится. Они устыдятся, когда узнают то, чего никто, кроме меня, не знает в Остенде… Эти люди больше не скажут: „Энсор рисовать не умеет!“ Такого они больше не скажут. Они, господин Кандинский, засвидетельствуют, что я умею рисовать – уж я их попрошу об этом… Только прежде позвольте мне исполнить для вас мое сочинение на фисгармонии. Я так нервничаю, когда вспоминаю все эти оскорбления. Но когда-нибудь все это кончится… Видите там картину „Въезд Христа в Брюссель“? Один историк искусства сказал, что здесь сплошные ошибки. „Энсор не умеет рисовать“… Скажут тоже!..

Тут Энсор заиграл на фисгармонии с видом профессионала. Кандинский похвалил исполнение и сочиненную им композицию. Тот встал, потянулся и зашагал по мастерской, засунув указательный палец правой руки между пуговицами жилетки. „Господин Кандинский, – сказал он, вы должны узнать это первым. Вы оказались здесь в нужный момент, как будто знали, что произошло нечто важное“. Он взял со стола письмо, перечитал его и передал Кандинскому. Бельгийский король пожаловал художнику Джеймсу Энсору титул барона. „Барон Джеймс Энсор!“ – произнес он вслух несколько раз.

С этого момента Энсор переключился на госпожу Кандинскую. Он восхищался ее красотой и обаянием и в соседней комнате показал ей множество маленьких картинок, повернутых лицом к стене (как оказалось, там были изображены любовные сцены рискованного содержания). Он показал ей кучу безделушек, сделанных кем-то и не имевших никакого к нему отношения, – просто обаятельному барону нравились некоторые темы и нравился заливистый смех госпожи Кандинской.

Когда Кандинский начал было прощаться, Энсор вдруг прервал его, сел за рабочий стол, взял лист бумаги, карандаш и ракушку и нарисовал эту ракушку. Кандинский взглянул и сказал: „Искусно нарисовано, мастерски!“ Энсор встал, проводил гостей до лестницы, и пока Кандинский спускался, до него доносилось бормотание: „Мастерски, – он сказал… а уж он-то понимает… мастерски… мастерски“»^{220}.

Потом мы поехали на баскское побережье. Мы провели отпуск на Атлантике, отдыхая на пляже в Андае недалеко от Сан-Себастьяна^{221}. Семья Клее жила тогда в нескольких километрах от этого места, в Бидарте^{222}. В Сан-Себастьяне в это время устраивали бои быков, но поначалу Кандинского невозможно было затащить туда. И все-таки я заставила его, будучи страстной поклонницей этой игры со смертью. Он нехотя согласился, и, выбрав день, мы поехали на корриду. Кандинский испытал шок. Зрелище вызвало у него отвращение. «Бойня!» – воскликнул он возмущенно, не понимая, что для меня кровавый спектакль был сродни чудесному балету, никак не связанному с жизнью и смертью. Движения человека и животного на арене казались неповторимым и бесконечным furioso[18]18
  бурно, неистово (итал.) – музыкальный термин. (Прим. ред.)


[Закрыть], исполненным драматизма и грации. Удивительное действо! Оно заставило мое сердце биться быстрее. А Кандинский, напротив, был счастлив избежать отвратительного зрелища.

Пасхальными каникулами 1930 года мы воспользовались для очередной поездки в Париж, во время которой побывали на выставке камерных произведений Кандинского в «Галери де Франс». Здесь мы впервые встретились с Сан Ладзаро. Тогда же Кандинский принял участие в парижской выставке «Круг и квадрат». Летом мы уехали в Геную и дальше через Болонью в Католику^{223}. Однажды мы отправились на экскурсию в Равенну, где Кандинскому еще раз хотелось посмотреть уникальные мозаики.

Это был незабываемый день. Кандинский казался взволнованным и, пока осматривал мозаики, не произнес ни слова. Не торопясь он обошел церковь и, когда мы вышли, произнес, обращаясь как бы к самому себе: «Если существует искусство, сравнимое с живописью русских икон, то это вот эти мозаики!»

Развлекательным и вместе с тем познавательным был 27-дневный круиз, совершенный нами на французском пассажирском лайнере по Средиземному морю. Путешествие в фантастический мир экзотических сказок начиналось в Марселе. Мы видели Александрию, Каир и Суэц. В программу было включено посещение Археологического музея в Каире со знаменитой гробницей^{224} Тутанхамона. Предполагалась и вечерняя поездка к пирамидам, которые мы увидели в свете луны, сидя на верблюдах. При виде пирамид, конусы которых были окрашены серебряным светом луны, Кандинский впал в транс. «Они вдохновляют меня, – восхищенно воскликнул он. – Великолепно! Великолепно! Что за мистерия в камне!» Редко мне доводилось видеть его в состоянии такого необузданного восторга, обычно чувства его никак внешне не проявлялись. Но красота пирамид завладела им. Он схватил меня за руку и потащил к этим конусам. Подойдя почти вплотную, он зачарованно смотрел на колоссальные сооружения. Довольно долго он молча стоял и восхищенно разглядывал это чудо человеческой фантазии и созидания. Искал ли он сравнения со своим искусством? Пирамиды, абстрактная геометрия архитектуры… Кто знает?

Похожие чувства пробудили в нас и руины храма в Бааль-беке. На пути из Суэца наш корабль причалил к Яффе, где мы снова ступили на землю. Легковушка отвезла нас в Тель-Авив, который тогда только строился, и в Иерусалим, а оттуда ненадолго в близлежащий Назарет и древний Вифлеем, в Дамаск и дальше через Баальбек в Бейрут. Иерусалим потряс нас своей библейской историей. Баальбек оставил одно из самых сильных впечатлений. Не могу описать, что я испытала, оказавшись там, только знаю, что созерцала красоту в ее нетронутом виде.

На машине мы приехали из Баальбека в Бейрут, где нас уже ждал корабль. Через Смирну добрались до Константинополя, до этого чуждого мира, где я ориентировалась с трудом. Когда зашли в Голубую мечеть, мне показалось, что я видела перед собой живопись Кандинского. Гигантское сооружение голубого цвета^{225} – такого, какой он любил. Мечеть была из драгоценных жемчужин, которые мы нанизывали одну за одной всюду, где бы ни оказались. Драгоценными жемчужинами были и Айя-София, и гарем Топкапы, они и сейчас стоят у меня перед глазами, будто я видела их еще вчера.

Сегодня и вчера: слова, которые мало для меня значат, потому что у меня нет чувства времени. Я никогда не задумывалась о возрасте, разве что один раз, когда мне было двадцать. Тогда мне хотелось навсегда остаться двадцатилетней. С тех пор я никогда не справляла свой день рождения.

В Веймаре в 1923 году к нам в гости однажды пришел Феликс Клее. Я играла с ним в какую-то настольную игру, и вдруг он смущенно посмотрел на меня и сказал: «Я знаю мастерские всех мастеров Баухауса. Но я не знаю, сколько вам лет. И сколько же?»

– Феликс, неужели это важно?

– Да, я хотел бы знать.

– Хорошо, мне восемьдесят.

– Восемьдесят? – испуганно переспросил он.

Когда мы прощались, изумление так и не сошло с лица Феликса.

Придя домой, он рассказал об этом отцу. На следующий день мы встретили Пауля Клее.

– Госпожа Кандинская, вы сказали Феликсу, что вам восемьдесят. Он совершенно не хочет в это верить. Я попытался ему объяснить, что в России совершенно не такой счет, как в Германии.

– И он вам поверил? – спросила я.

– Нет, конечно. Отчаявшись, я дал ему понять, что, если госпожа Кандинская говорит, что ей восемьдесят, значит так и есть. Больше он не решился спрашивать.

Я пыталась вспоминать, не раздумывая о времени. Когда мы снова вступили на корабль в Константинополе, к Кандинскому подошел стюард и прошептал:

– Мсье Кандинский, на корабле находится министр из России.

– Как его зовут? Вы знаете его имя? – спросил Кандинский.

– Я забыл его имя, но его сопровождает очаровательная молодая жена.

– А, – пробормотал Кандинский, – это Луначарский…

– Да, точно. Луначарский.

В этот вечер мы с ним не встретились, но на следующий день после завтрака, когда Кандинский поднялся на верхнюю палубу размять ноги, он повстречал Луначарского.

– Кандинский, какими судьбами?!

– Такими же, что и вы. Мы с женой отправились в круиз.

Эта первая встреча после нашего отъезда из Советского Союза прошла прохладно. «Я встретил Луначарского. Кажется, он не очень обрадовался», – сказал мне Кандинский, когда вернулся в каюту. Потом мы вместе вышли на палубу. Луначарский поздоровался со мной подчеркнуто официально. Его жена, актриса^{226}, попросила представить ее нам, что явно стоило Луначарскому больших усилий, но он не мог помешать знакомству.

Когда корабль отплыл, Луначарский настоятельно попросил свою очаровательную супругу спуститься на нижнюю палубу и поприсутствовать на демонстрации применения спасательных кругов. Но она отклонила эту унизительную просьбу, не желая отказывать себе в нашем обществе.

Луначарский смутился. Он испытывал дискомфорт, общаясь с нами. Возможно, он опасался, что в России у него возникнут неприятности из-за нашего немецкого гражданства. Вечер мы провели с госпожой Луначарской в салоне за бокалом вина. Сам Луначарский не показывался. Когда они сходили с корабля в Пирее, госпожа Луначарская на прощание пообещала передать привет моей матери и сдержала слово.

Из Пирея мы на машине поехали в Афины. Восхождение на Акрополь Кандинский счел утомительным, и мы довольствовались зрелищем монументального храмового комплекса, сидя в одном из ресторанов старого города. Удивительным образом Афины произвели на Кандинского меньшее впечатление, чем Каир и Баальбек. Мне даже показалось, что классические памятники греческой античности были гораздо дальше от него во времени, чем более древние пирамиды Египта или храмы Баальбека.

Мы предпочитали ездить на курорты французского побережья. Это были Ла Напуль[19]19
  Мандельё-ла-Напуль. – Прим. ред.


[Закрыть] под Каннами, Экс-ле-Бен, Сен-Жан-Кап-Ферра, Ле Саблетт или Кальвадос (там мы останавливались в небольшом местечке Сент-Мари). Окрестности Кальвадоса словно были созданы для художника. Мы любовались ими в лучах августовского солнца, во время шторма и в любую непогоду. Кандинского пьянила игра света. «Столько фантастических, невыразимых красок в небе и особенно в воде! – восторгался он. – Ни минуты покоя, часто в одно мгновение на поверхности океана видишь чистый белый, изумрудно-зеленый, глубокий фиолетовый. Еще сухой песок нежно-желтого цвета и влажный – с разными оттенками коричневого, розового, зеленого… и еще нежно-голубое небо, по которому ветер гонит разноцветные облака. В следующее мгновение вся картина полностью менялась. Мне совершенно не хотелось писать марины, но я жадно впитывал впечатления. А сама земля! Нормандия – Le jardin de la France[20]20
  Сад Франции (франц.). (Прим. ред.)


[Закрыть]».

В Кальвадосе мы всегда отдыхали прекрасно. Пляж принадлежал почти только нам одним, еда была по вкусу – сытная кухня, но с элементом гурманства. Это тихое место Кандинский особенно ценил за то, что здесь не разносились звуки джаза и другой модной шумной музыки. Когда в сентябре 1937 года мы проводили отпуск в бретонском Карнаке, Кандинский писал нашему другу Рупфу в Швейцарию: «Мы ничего не делали, только купались, ели, гуляли и спали. И все это делали сознательно и с большим удовольствием»^{227}. В самом деле, мы искали совершенного спокойствия и красоты пейзажа – то есть такое место, где могли по-настоящему расслабиться.

Все наши поездки мы совершали либо на поезде, либо на пароходе. Но однажды в Дессау нам представилась возможность за небольшие деньги облететь город на самолете. Мы встретились с друзьями на летном поле, чтобы понаблюдать с земли за тем, что будет происходить в небе, как я поняла со слов Кандинского. Но он втихомолку спланировал маленькое преступление. Едва мы ступили на летное поле, он выложил все начистоту. «Я прокомпостирую билеты», – сказал он. – «Нет, ни за что». Я стала хватать ртом воздух. Но наши друзья вселили в меня уверенность, я преодолела страх и вместе с Кандинским впервые поднялась на борт самолета. Он казался спокойным, что немного меня успокоило.

Полет вокруг города длился около получаса. Пилот показал нам мир с высоты, почтя за благо заодно проверить нашу выдержку с помощью нескольких «кунстштюков». Тем не менее, полет был для нас обоих замечательным событием. Когда мы вновь ступили на землю, друзья приветствовали нас громким смехом и поздравили с приключением. С земли все это не казалось нам теперь таким уж необычным.

На протяжении всей жизни мне удавалось предотвратить получение Кандинским водительских прав. Собственно, только в Париже мы стали достаточно обеспечены материально, чтобы содержать автомобиль, но я боялась убийственного движения на парижских улицах и пыталась всеми силами удержать Кандинского от этого опасного водоворота. Сама я получила водительские права еще двадцать лет назад, но так и не решилась сесть за руль. Однажды я была близка к тому, чтобы купить элегантное авто, и пошла со знакомым врачом, Пьером Чеховым, на парижский автосалон поинтересоваться новейшими моделями. Доктор Чехов посоветовал приобрести модель, которая необычайно мне понравилась. Но днем позже он позвонил мне и сказал:

– Умоляю, не покупайте машину.

– Почему?

– Сегодня я видел сон… страшный сон… не хочу вам рассказывать. Просто не покупайте машину.

– Ну давайте пока отложим.

Несколько дней спустя он снова позвонил мне и сказал:

– Надеюсь, вы окончательно отказались от своего плана… сегодня ночью во сне…

– Успокойтесь же, я еще ничего не решила…

Он каждый раз отравлял мне мечту о собственном автомобиле, и я до сих пор езжу на общественном транспорте.

Из путешествий мы принципиально не привозили никаких сувениров. Кандинский частенько потешался над дурновкусием людей, которые «отмеривали» туристам их воспоминания. Впрочем, китч его не раздражал, он считал, что туристический китч тоже имеет право на существование, потому что удовлетворяет потребности людей на уровне подсознания. Но мы всегда покупали на память пачку открыток с видами тех мест, где бывали. Кроме того, мы оба страстно любили фотографировать.

В отличие от сувенирных лавок, особой притягательностью обладали для нас магазины деликатесов и рестораны национальной кухни. «Культура питания народа – ключ ко всей его культуре», – утверждал Кандинский. Я не стану судить, справедливо это или нет, но полностью соглашусь с его мнением о взаимосвязи между искусством и кухней: «Хороший художник должен хорошо разбираться в еде».

Он никогда не боялся отведать незнакомое блюдо. Чем загадочнее выглядела еда, тем решительнее он выбирал именно ее. Он никогда не упускал возможности разделить со мной кулинарное приключение, но признаюсь, что в самых разных ресторанах мы часто ели просто из любопытства, соблазненные видом яств, и ели так много, что порой у нас чуть не случался заворот кишок. Скажу также, что гурман Кандинский никогда не скупился на хорошую еду, благодаря чему сделал множество радостных открытий в кулинарных меню по всему миру.

На тот случай, если его вдруг охватит неодолимая жажда творчества, в дорожном багаже Кандинский, всегда имел при себе упакованные принадлежности для живописи, альбом для рисования, графитные и цветные карандаши, которые были упрятаны так глубоко, что во время отпуска стоило больших усилий извлечь их (естественная мера предосторожности, чтобы лучше сопротивляться собственным поползновениям работать на отдыхе). И все же во время поездок он иногда делал зарисовки, а порой возникали наброски будущих картин.