Текст книги "Кандинский и я"

Автор книги: Нина Кандинская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 21 страниц)

Баухаус при X. Майере и Л. Мис ван дер Роэ

Преемником Вальтера Гропиуса стал Ханнес Майер, бывший до этого ассистентом Гропиуса. Художники приветствовали его назначение, поскольку он благожелательно относился к изобразительному искусству, что заметно улучшило положение художников в Баухаусе. Но у Майера были свои слабости.

Во-первых, начались бесконечные дискуссии и заседания. Три раза в неделю созывался ученый совет, и Кандинский нередко возвращался за полночь. Он считал крайне важным участвовать в этих заседаниях, чтобы по возможности вносить ясность в те или иные вопросы и находить конструктивные решения проблем. Это было делом утомительным, но он взвалил на себя дополнительную нагрузку, потому что чувствовал свою ответственность за судьбу Баухауса. Коллеги почти всегда прислушивались к его аргументам. Гунта Штёльцль, тоже участвовавшая в заседаниях, пишет: «Кандинский охотно высказывал свое мнение и не принадлежал к тем преподавателям-молчунам, которые стеснялись сказать слово. В учительском коллективе он играл ведущую роль. Обычно то, что он говорил, вызывало одобрение коллег»^{144}.

Поначалу работа Баухауса под руководством Майера шла без сучка без задоринки, но однажды до Кандинского дошла шокирующая информация. Придя домой, он сказал: «Сегодня у меня был один ученик, который утверждал, что Майер коммунист и занимается в Баухаусе коммунистической пропагандой». Это было как гром среди ясного неба. Кандинский был сильно взволнован и одновременно разочарован, потому что возлагал на Майера большие надежды.

Как вице-директор Кандинский нес ответственность за то, чтобы Баухаус держался в стороне от политики. Озабоченный этой информацией, он предостерег студентов и преподавателей: «Вы можете делать здесь что угодно, но политику оставьте за стенами Баухауса, иначе нас закроют».

Одним из главных в договоре между Баухаусом и Дессау был пункт, обязывавший Школу сохранять политический нейтралитет. А тут вдруг такое! Политические группировки в Баухаусе с каждым днем набирали силу.

На Кандинского быстро навесили ярлык реакционера. Макс Билль подтверждает мое мнение, что в ту пору было много людей, распространявших злобные обвинения. Преследования Кандинского со стороны коммунистов приняли угрожающие формы и даже привели к бойкоту его занятий. Вот что рассказывает Жан Лепьен: «Студенты вводного курса, около 20 человек, пошли на занятия к Кандинскому. Трое или четверо принципиально отказались идти по политическим соображениям. Коммунистическая фракция студентов выпустила директиву: „Этот человек – не коммунист. Коммунисты, не ходите на его занятия“»^{145}.

В июле 1930 года студенты-коммунисты распространили воззвание, размноженное на гектографе^{146}, в котором сообщалось, что они отрицают начальные занятия по искусству как противоречащие принципам материализма. Нападки на Кандинского усиливались на протяжении последних лет работы Баухауса в Дессау. В воззвании говорилось:

«Во вводном курсе с помощью производственного изучения формы и упражнений с материалами (предположительно) преподаются знание материала и обращение с ним… мы подвергаем сомнению правильность решения подобных задач в процессе абстрактного, то есть нефункционального, применения гофрокартона или москитной сетки, противопоставление различных материалов вовсе не демонстрирует их практическую ценность, а является лишь формальной „вещью в себе“…

В программе Баухауса сказано: курс профориентации дает знание абстрактных элементов формы и навыки художественного конструирования с помощью аналитического рисунка. На таком „занятии Кандинского“ мы ознакомимся с искусством в исторической перспективе с точки зрения художника-абстракциониста. Курс профориентации как начальный курс Баухауса имеет целью, прежде всего, введение студентов в историю и теорию развития общественных и материальных отношений, в историю обусловленной ими духовной субстанции. На этом фундаменте решаются поставленные Баухаусом задачи.

В чем же собственно содержание и смысл аналитического рисунка? Натюрморт, краткая схема, напряжения, конструктивная сетка и конечная цель – „свободная компоновка формальных напряжений энергии в пространстве, это занятие должно развить индивидуальную способность к абстрактному конструированию, что доказывает и различие в изображениях одного и того же натюрморта“.

Этот вид рисунка совершенно не годится для работы в производственной мастерской, поскольку не предполагает объективного подхода.

Почему же на подготовительном курсе преподают то, что идет вразрез с заявленной целью Баухауса?

ТРЕБОВАНИЯ:

1. Повышается статус подготовительного курса, который преобразуется в первый семестр работы в производственной мастерской.

2. Уроки Альберса и Кандинского становятся факультативными.

3. Введение курса теории истории на общественной материалистической основе.

4. Незамедлительный прием тех, кто обучался[13]13
  на вводном курсе. – Прим. пер.


[Закрыть], на курсы[14]14
  основного семестра. – Прим. пер.


[Закрыть], соответствующие их знаниям.

МЫ ПРИЗЫВАЕМ ВСЕХ БАУХАУСЦЕВ ПОДДЕРЖАТЬ НАС.

Группа студентов вводного курса»^{147}.

Кандинского обвиняли в нетерпимости и доктринерстве. Он знал, что значит свобода и с какой легкостью ею манипулируют озлобленные идеологи. Поэтому он не побоялся публично выступить с предостережением об опасности коммунистических интриг в Баухаусе. Оценка коммунистического режима на его родине в России точно характеризует его понимание ситуации, которым он поделился с Гунтой Штёльцль. Она вспоминает: «Он не верил в устойчивость коммунистической системы. Однажды Гропиус отправил меня и моего мужа Шарона, тоже баухаусца, в Москву на Международный конгресс архитекторов^{148}. Поездка дала нам возможность встретиться со многими русскими художниками и архитекторами. Вернувшись в Дессау, мы были удивлены, что Кандинский даже не поинтересовался нашими впечатлениями. Он и слышать не хотел о ситуации в России и сказал нам: „Вы увидите: русский человек, верующий русский человек возродится!“ Для него было очевидно, что истинный русский не может принять коммунистической системы».

В этом контексте становится понятно, почему ему было чуждо любое проявление радикальной активности в Баухаусе. Единожды обжегшись, он пытался предотвратить в Дессау худшее, прекрасно при этом понимая, что одними словами ничего не добиться. Впрочем, Гунта Штёльцль, на мой взгляд, заходит слишком далеко, утверждая, что Кандинский способствовал отстранению от должности коммунистически настроенного Ханнеса Майера. На самом деле на то были иные причины.

После того как общественность за пределами Баухауса узнала о политических выступлениях, Кандинского и Клее вызвал к себе обербургомистр Фриц Хессе. Умный и энергичный человек, Хессе предложил Кандинскому и Клее единственно возможную альтернативу: «Или вы сделаете так, что политика исчезнет из жизни Баухауса, или Школа будет закрыта».

Кандинский сразу оценил опасность ситуации, но практически не видел возможности ее изменить. Он посоветовал Хессе лично поговорить с Майером, и тот последовал совету, но вынужден был признать, что переубедить Майера невозможно. Тогда Майера попросили покинуть Школу. Поскольку у него было швейцарское гражданство, анхальтскому правительству легко удалось снять его с должности.

Эта вынужденная мера породила в Баухаусе разброд и шатания. Никто не знал, что будет дальше. Кандинский старался спасти то, что еще можно было спасти. На пост нового директора он предложил кандидатуру Миса ван дер Роэ, и тот согласился. На время показалось, что будущее Баухауса спасено.

«Летом 1930, – рассказывает Гунта Штёльцль, – во время каникул в Баухаусе я получила от Кандинского телеграмму, в которой сообщалось: „Ханнес Майер смещен с поста, мы считаем, что Вы с этим согласны“. Решение было принято. В такой же краткой форме я была извещена о том, что Мис ван дер Роэ назначен новым директором».

Мис ван дер Роэ был, на мой взгляд, самым выдающимся архитектором нашей эпохи, и эту точку зрения разделял Кандинский. Он фонтанировал потрясающими идеями и был непревзойденным мастером своего дела. Архитектор, как и художник, должен обладать не только необычайной творческой силой, но и ремесленным мастерством – уметь воплотить свой замысел в технически совершенном произведении. Зачем нужна картина, если она осыпается и разваливается из-за некачественного исполнения? Архитектор должен быть художником и инженером в одном лице. Таким в полной мере был Мис ван дер Роэ.

Приехав в 1922 году в Веймар, мы увидели его проект гигантского здания из стекла и стали. Кандинский был восхищен. Ему было очевидно, что Мис – самый значительный из новаторов современной архитектуры. Тут сразу возникает вопрос: а как же Ле Корбюзье?

К постройкам Ле Корбюзье Кандинский относился весьма сдержанно. В 1920 году мы поехали в Саарбрюккен, где Кандинский должен был читать доклад, и у нас появилась возможность ознакомиться с работами Ле Корбюзье, которых Кандинский ни разу не видел. Мы были в шоке, когда приблизились к одному из домов. Фасад, покрашенный мерзкой шоколадно-коричневой краской, был просто отвратителен. «Честно говоря, у меня нет ни малейшего желания заглядывать внутрь», – сказал Кандинский. Но мы все-таки зашли, и нас постигло очередное разочарование.

Зальное помещение нижнего этажа открывалось вверх до самой крыши, так что второй этаж был полностью виден снизу. Балкон позволял совершить обход, но чтобы туда попасть, надо было подняться по лестнице. Из жилых помещений первого этажа можно было беспрепятственно заглянуть не только в спальню, но и в ванную комнату. Кандинский был страшно разочарован: «Тут ни во что не ставят личное пространство человека».

Особенное раздражение вызвала у него необработанная брутальная обстановка из бетона. Например, из бетона был сделан стол. Ужас. Еще отвратительнее Кандинскому показались бетонные книжные полки. «Бедные книжки, как можно так бессовестно с ними обращаться! Замуровать книги в бетонную стену, это ж надо было додуматься до такого!..» – причитал он.

Эта среда обитания подавляла его, и мы с облегчением покинули дом.

Мис ван дер Роэ не обращался с материалами так небрежно. Он любил светлые функциональные постройки, которые к тому же всегда отличались красотой. Конструкция играла лишь вспомогательную роль^{149}. Он стремился к тому, чтобы архитектура с ее помощью могла безупречно функционировать. Он предпочитал простые формы, точные пропорции, эта архитектура была рассчитана на людей и не была замкнута в себе. От людей, которые жили или работали в его зданиях, я слышала только похвалы. Мис ван дер Роэ создавал современную архитектуру в высшем смысле этого слова. Я могу представить свою жизнь в одном из его домов, и я уверена, что чувствовала бы себя там прекрасно. В доме, построенном Ле Корбюзье, меня бы охватило отчаяние.

Постройки Гропиуса тоже не соответствовали идеальным представлениям Кандинского об архитектуре, однако Гропиус всегда оставлял жильцам возможность исправить то, что их не устраивает, по своему усмотрению. Впрочем, Гропиус очень редко соглашался с самовольными переделками. В Дессау нам ничего другого не оставалось, как подогнать его архитектурную концепцию под наши собственные требования к жилью. Феликс Клее называет нашу квартиру в Дессау «жилищем муз», и это говорит о том, в какой мере нам удалось творчески преобразовать архитектуру Гропиуса, в сущности прозаическую. «Когда мы шли к Кандинским, – вспоминает Феликс Клее, – мы всегда говорили: „Сейчас пойдем в музей Восточной Азии“»^{150}.

Несмотря на выдающиеся профессиональные качества Миса ван дер Роэ, после его назначения на пост ему пришлось столкнуться с большими трудностями. Группы радикалов осложняли ему работу, интригуя и склочничая при каждом удобном случае. Поскольку он ясно понимал, что Школа сможет вернуться к прежним принципам лишь при строгом руководстве, он издал устав, отличавшийся известной авторитарностью. Я знаю, что ему самому это претило, и тем не менее он вынужден был поступить так для пользы дела.

В начале семестра 1931 года Жан Лепьен, как и все студенты, получил письмо следующего содержания: «Подписав этот документ, я обязуюсь регулярно посещать занятия, не сидеть в столовой дольше обеденного времени, не задерживаться в столовой по вечерам, избегать политических дискуссий, не шуметь в городе, выходить только прилично одетым и т. д. и т. п. Подпись». Лепьен отреагировал на это возмущенно: «Я разорвал эту бумажку и без марки отправил обратно в Баухаус. На этом мое пребывание там закончилось»^{151}.

Сюзанна Маркос-Ней, как раз только начинавшая в это время учиться в Баухаусе, тоже описывала удручающие подробности своего пребывания в Школе: «Новеньких вели в кабинет директора, где они давали клятву, что будут вести себя достойно. Это было не слишком приятно. Здания мастерских, так называемый „дом Преллера“^{152}, больше не существовало, столовая после обеда закрывалась. Иными словами, прежняя коллективная жизнь закончилась, и Баухаус стал обычной школой. От нас требовалось приходить вовремя, всегда и во всем участвовать, а пропустив или прогуляв занятие, ты получал записочку, лежавшую у портье, с вопросом о причине неявки, после чего шел извиняться». Впрочем, теперь Сюзанна Маркос-Ней не без удовольствия говорит, что была не такой послушной, как хотелось бы руководству.

После увольнения Ханнес Майер подлил масла в огонь беспорядков, написав «Открытое письмо обербургомистру Хессе». В нем были такие слова: «Получается, что мне нанесли удар в спину, когда в Баухаусе были каникулы, в отсутствие близких мне людей. Камарилья Баухауса торжествует. Местная дессауская пресса впала в маразм, наш ястреб Гропиус спикировал с Эйфелевой башни^{153} и клюет мой директорский труп, а на песочке Адриатического побережья умиротворенно растянулся В. Кандинский – „дело сделано“»^{154}.

То есть до Майера дошли слухи, что мы на отдыхе в Дубровнике, хотя Кандинский приложил все усилия, чтобы никто в Баухаусе не знал, куда мы едем. Путешествовали инкогнито, когда вопросы еще не разрешились, почтя за благо исчезнуть из Дессау и забыть о скандалах. Наслаждаясь три недели солнцем и пляжем, Кандинский гнал прочь неприятные мысли. Вернувшись в конце сентября, мы поняли, что все по-прежнему: коммунисты и марксисты не унимались. Они подстрекали баухаусцев воззваниями с радикальными требованиями и протестами. В поддержку сторонников Ханнеса Майера вышла нелегальная провокационная агитка «bauhaus 3». Она настраивала коллектив против Кандинского и Гропиуса. Кандинский снова должен был отдуваться за всех, он был главной мишенью этой агитации. В упомянутой агитке было сказано: «господин кандинский, правда ли, что новость о рисунке ханнеса майера для rote hilfe^{155} вы и ваша супруга нина донесли до соответствующих инстанций?

господин кандинский, правда ли также, что еще до отъезда на отдых вы знали о грядущих переменах? договорились ли вы с бургомистром еще до своего отъезда о выборе преемника? и как так вышло, что хессе в телеграмме, адресованной преподавателям, ссылается именно на вас?»

Могу сказать по этому поводу, что мы никогда не совершали доносов, однако были заинтересованы в том, чтобы уберечь школу от политической пропаганды. Кандинский открыто выступал за это. Решающий разговор между Клее, Кандинским и Хессе состоялся не по нашей просьбе, это была инициатива Хессе. Именно он потребовал, чтобы Майер покинул Баухаус. Мис ван дер Роэ стремился к умиротворению в Школе и сохранял, как и Кандинский, трезвую оценку ситуации. У него были достаточно крепкие нервы, чтобы все это выдержать. Вот его программное заявление:

«Новое время уже наступило, это свершившийся факт – хотим мы того, или нет. Оно не хуже и не лучше любого другого времени. Это чистая данность, и сама по себе она нейтральна. Поэтому я не собираюсь долго воздерживаться от попытки объяснить это новое время, раскрыть внутренние взаимосвязи… и обнажить несущую конструкцию… чтобы достичь новых высот, мы должны установить новые ценности, определить новые цели. Ведь смысл любой эпохи, в том числе и новой, коренится лишь в ее способности создать опору духа, предпосылки для возможности существования»^{156}.

Слова Миса ван дер Роэ лили воду на мельницу левых радикалов, составлявших в Баухаусе меньшинство, и послужили сигналом к действию. Полемике не было конца, и Мис постоянно сталкивался с организованным саботажем. Этим агитаторы разжигали недовольство, подстрекая ситуацию также осуждением «оторванных от мира художников» (имеются в виду преподаватели Баухауса). Все они стали жертвами отвратительной травли и поругания.

Мис ван дер Роэ держался стойко. Он не согнулся под давлением левых радикалов и не влился в поток модного тогда в Баухаусе движения противников изобразительного искусства. Тем не менее, его правление прошло под несчастливой звездой.

Вскоре вспыхнул правый радикализм. Подняли голову нацисты. Выступления баухаусских марксистов и коммунистов стали для них отличным поводом начать борьбу со Школой. Уже в 1931 году финансирование стремительно сократили, чтобы подорвать учебный процесс.

Фриц Хессе до последней минуты пытался предотвратить закрытие Баухауса. Вместе с ним отчаянно бились за его спасение Мис ван дер Роэ и Кандинский, который всеми силами старался сгладить внутренние конфликты, чтобы не дать нацистам повода для дальнейших действий. Где бы ни намечалось событие, чреватое неприятностями, он старался его предотвратить. Насколько плохо обстояли дела в Баухаусе, рассказывает Сюзанна Маркос-Ней, вспоминая один эпизод: «Когда Кандинский потребовал убрать с выставки, устроенной учениками, несколько агитационных картин, которые могли бы спровоцировать граждан Дессау и Анхальта, ученики отказались. Кандинский объяснил, что они ставят Баухаус под удар. Я же, вмешавшись по привычке, возразила: „Такой Баухаус нам и самим не нужен“.

Кандинский: – Вы сами не понимаете, что говорите.

Я ему на это: – Очень даже понимаю».

Но попытки Кандинского уравновесить давление изнутри и снаружи были бесперспективны, 1 октября 1932 года магистрат города Дессау разорвал трудовые соглашения с преподавателями Баухауса. В один момент баухаусцы в буквальном смысле слова оказались на улице.

Что было делать?

Мис ван дер Роэ посоветовался с несколькими коллегами и предложил им вместе переехать в Берлин, чтобы продолжить работу Баухауса.

Одной заботой было меньше: трудовые соглашения с преподавателями Баухауса были досрочно аннулированы, но первое время они продолжали получать зарплату. Кандинский сразу согласился с предложением Миса ван дер Роэ. 10 декабря мы переехали в Берлин, где сняли целый этаж в доме на юге города. Альберс, Хильберсаймер и Петерханс последовали за Мисом ван дер Роэ раньше нас.

Клее, к сожалению, не присоединился к нам. Он принял приглашение Дюссельдорфской художественной академии.

На Рождество 1933 года он прислал нам письмо из Швейцарии. Клее покинул Германию задолго до того, как мы сами решились на это.

Планы Миса ван дер Роэ в отношении берлинского Баухауса стали известны Кандинскому незадолго до закрытия Школы в Дессау, причем от него самого. Он прислал в Дрезден, где мы отдыхали от бурных дессауских событий, письмо с подробным пояснением своей задумки. В том же письме Мис сообщил нам и весьма досадную информацию: он хотел практически отказаться от преподавания живописи в прежнем объеме. Более того, он даже подумывал о том, чтобы полностью исключить ее из учебной программы. Эта новость раздосадовала Кандинского, и он незамедлительно написал в ответ: «Я всегда гордился, что Баухаус стремится к синтетическому единству, что молодые люди, решившие стать архитекторами, получают известное представление об истории и современном состоянии живописи. Мой опыт подсказывал мне, что такие знания весьма востребованы учениками. Я всегда старался говорить не только о самой живописи или изобразительном искусстве в отдельности, а объяснять, делать доступными пониманию глубокие взаимосвязи искусства с природой, наукой и, конечно, с другими видами искусства. Нынешнее искусство, особенно живопись, все более теряет внешнюю связь с „натурой“, внешнюю зависимость от нее, чтобы таким образом восстановить утраченную на века внутреннюю связь с ней. То есть то, что я на своих занятиях называю „не скорлупой, а орехом“. Я хочу подчеркнуть стремление к корню, из которого произрастает в равной мере как духовное, так и материальное»^{157}.

К счастью, Мис ван дер Роэ был достаточно разумным человеком, чтобы отказаться от своего плана «урезанного» Баухауса. И разумеется, он не хотел отказываться от участия Кандинского, о чем ясно дал ему понять. Так что Баухаус успешно начал работу в здании бывшей телефонной фабрики «Берлин-Штеглиц»^{158}. В первом семестре каждую субботу с одиннадцати утра до часу Кандинский преподавал художественное конструирование – так значится в расписании Баухауса.

Мы не догадывались, а возможно и не хотели знать, что берлинский Баухаус был лишь отсрочкой казни. Многие учителя и ученики перебрались из Дессау в Берлин. С нового семестра в Школу записалось неожиданно большое количество американцев. В числе преподавателей кроме Миса ван дер Роэ и Кандинского были также Альберс, Хильберсаймер, Райх, Рудельт, Энгеманн, Петерханс и Шепер.

В Берлине продолжилась традиция баухаусских праздников. На первое мероприятие собралось 700 гостей. Каждый преподаватель оформил один или несколько залов. Кандинский устроил в своем живописном классе «зону отдыха», предполагая, что там соберутся более пожилые гости или любители потанцевать. Однако из этой затеи ничего не вышло. Как выяснилось уже во время вечера, живописный класс облюбовали молодые парочки, уютно устроившиеся на диванах. Старшие гости тактично избегали этого помещения. Кандинского и меня можно было найти где угодно, только не в живописном классе. Наверху и внизу играли оркестры, и я танцевала всю ночь напролет. Кульминацией вечера была лотерея, на которой разыгрывались ценные произведения мастеров Баухауса и дружественных им художников. Призы были доступны для осмотра в рабочем кабинете Миса ван дер Роэ. Билет стоил три марки – достойная цена по тем временам. Надо было реализовать все 400 призов. Кандинский купил четыре билета. Когда дошло до розыгрыша, музыка стихла, и напряжение в зале стало расти. Каждому хотелось забрать домой картину или скульптуру. Мис ван дер Роэ выиграл картину Баумайстера и очень обрадовался этому, а мы пошли домой с пустыми руками. Конечно, мы не жалели потраченных денег, ведь сборы шли в кассу Баухауса, материальное положение которого было очень шатким.

Над Баухаусом навис дамоклов меч. Нацисты ввели в обиход термин «культурбольшевизм», его рассадником считали Баухаус в Дессау. Первой жертвой стал Фриц Хессе, его арестовали. Поднялась волна, она накрыла Берлин, в Баухаусе прошли обыски. Позже нацисты утверждали, что нашли там много пропагандистских материалов. Берлинскому Баухаусу вменялось тайное сотрудничество с коммунистами. Хуже ничего быть не могло. И конечно нацисты обнаружили нечто еще более ужасное: преподавателей и учеников евреев. В апреле 1933 года Баухаус был в принудительном порядке закрыт. В июле нацисты заявили, что готовы разрешить продолжение работы Баухауса в случае, если Мис ван дер Роэ выполнит два условия: архитектор Хильберсаймер будет уволен как член социал-демократической партии. И второе: Кандинский должен уйти, так как является источником опасного влияния.

Мис ван дер Роэ не выполнил этих требований. 20 июля преподавательский состав принял единогласное решение о роспуске берлинского Баухауса. Смерть Школы наступила после агонии, казавшейся бесконечно долгой.

В конце июля 1933-го мы с Кандинским отправились в летний отпуск во Францию, под Тулон. В начале сентября мы остановились в Париже. В гостинице «Des Saints Peres» мы ждали, когда прозвучит объявленная по радио речь Гитлера. После его печально известной нюрнбергской речи, в которой он заклеймил современное искусство, обозвав художников преступниками и сумасшедшими, нам стало очевидно, что из Германии необходимо уехать как можно быстрее.

В какой-то из следующих дней мы обедали с Марселем Дюшаном, которого знали еще со времен Дессау (он приезжал туда с Катариной Дрейер), и разговаривали о политической ситуации в Германии. Марсель Дюшан был прекрасно осведомлен обо всем, что творилось по ту сторону границы, и счел разумным наше решение покинуть этот ад как можно скорее.

– Вы уже знаете, куда поедете? – спросил он.

– Мы выбрали Париж, – сказал Кандинский.

– Тут не так легко найти квартиру. А где бы вам хотелось жить?

– Я бы хотела жить в Булонском лесу, рядом с Багателем^{159}, – ответила я.

– О, это почти невозможно! Там нет квартир внаем – только частные виллы, – сказал он.

– Но я знаю, что на Авеню де Мадрид строятся многоэтажные дома, и уверен, что место вам понравится. Там еще можно снять квартиру.

Дюшан хорошо знал Нёйи-сюр-Сен, где жил долгое время, как и его сестра художница^{160}, чьи картины в то время стали пользоваться известностью.

На следующий день мы с Кандинским поехали на Авеню де Мадрид. Выйдя из автобуса у Пон-де-Нёйи, мы направились вдоль берега Сены. Был чудесный сентябрьский день. Увидев строящиеся дома, мы поняли, что это не те новостройки, о которых говорил Дюшан. Те дома, что были нужны нам, располагались вдоль бульвара Де-ла-Сен (теперь он называется бульвар Генерала Кёнига) и полностью соответствовали нашим ожиданиям. Вот так совсем случайно мы нашли то, что искали. Из окон открывался вид на Сену, совсем рядом простирался Булонский лес. Мы сняли чудесную квартиру на шестом этаже, она была немного меньше нашей квартиры в Дессау. Через несколько дней мы снова встретили Дюшана. Он посоветовал нам позаботиться о временном французском паспорте во избежание осложнений.

Временные паспорта нам выдали без проблем. Дюшан очень помог нам, так что удалось обойти подводные камни французской бюрократии. С договором об аренде квартиры и паспортами в карманах мы отправились обратно в Берлин, где сразу стали готовиться к переезду во Францию. Поскольку официально мы были гражданами Германии, пришлось запросить французскую визу.

– Куда вы едете? – спросил нас служащий соответствующей инстанции.

– В Париж, – ответил Кандинский.

– Именно в Париж?

– Да, в Париж, я художник, – сказал Кандинский.

– Ну, тогда надо выдать вам визу, – заключил чиновник. Похожий диалог состоялся и во французском консульстве.

– У нас в настоящий момент так много обращений от немецких граждан о разрешении на въезд во Францию… И не только это. Заявители хотят остаться там надолго, у нас нет квартир. Я не могу дать вам разрешения, раз вы собираетесь взять с собой мебель, – сказал французский консул.

– А у нас уже есть квартира. Вот, пожалуйста, договор об аренде, – сказал Кандинский.

– В таком случае вы можете получить разрешение на въезд и визу.

2 января 1934 года наша парижская квартира была готова. В этот день экспедиционная фирма доставила нашу мебель из Германии в Париж.