Текст книги "Кандинский и я"

Автор книги: Нина Кандинская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 21 страниц)

Быстрое и счастливое решение

Кандинский настаивал на нашей скорейшей свадьбе. Моя мама была против. Ее беспокоила слишком большая разница в возрасте. Кроме того, Кандинский жил не в России, а мама хотела, чтобы я была поблизости. Однако наша любовь пересилила сопротивление мамы. Уже пять месяцев спустя после нашей встречи, 11 февраля 1917 года, мы венчались по русскому православному обряду. Свадьба состоялась в узком кругу родственников и друзей. Я конечно же мечтала выйти замуж в белом. Кандинский позаботился о том, чтобы мое желание сбылось, и сам сделал эскиз красивой отделки свадебного платья. Мы поженились, и я стала весной в осени его жизни.

Разумеется, опасения высказывала не только мама, родственники и друзья тоже удивлялись, почему я выбрала мужчину намного старше себя. Однако я ни с кем это не обсуждала. Что люди думали об этом, меня совершенно не интересовало. Я не думала ни о возрасте Кандинского, ни о своем. На самом деле, он выглядел много моложе своих лет.

Нелепо предполагать, что я вышла замуж за Кандинского, потому что он был знаменит. Мы влюбились друг в друга с первого взгляда и по этой причине – Кандинский всегда это подчеркивал – не провели ни единого дня врозь.

Наша свадебная поездка привела нас в Финляндию. Поездом мы отправились через Санкт-Петербург к знаменитому водопаду в Валлен-Коски, расположенному сразу за русской границей. Нам открылся чудесный зимний пейзаж. Казалось, что две недели мы живем на счастливом острове, удаленном от мира, который больше не существовал для нас. Это было волшебно. Затем мы отправились в Хельсинки.

Однажды утром я проснулась от громкого пения, доносившегося с улицы через открытое окно нашего гостиничного номера. Мне показалось, что это сон. Люди пели «Марсельезу», хотя официально петь революционные песни было запрещено. Я встала и выглянула в окно. По улице маршировали матросы с красными знаменами в руках. Я разбудила Кандинского, он тут же оделся и пошел в коридор, где уже собрались офицеры, а потом ворвался в комнату с новостью, что царь отрекся от престола.

В России началась революция

Для нас эта новость была совершенно неожиданной. Мы неделями не читали газет и поэтому ничего не знали о политических событиях в нашей стране. Кандинский решил, что нужно срочно вернуться в Москву. Ему хотелось на месте следить за тем, как будут развиваться события, да и оставлять квартиру без присмотра было опасно.

Не желая поддаваться всеобщей панике, он старался все обдумать спокойно. «Если революция принесет России и ее народу положительные изменения, – сказал он, – то она благо, и я могу ее только приветствовать».

Нашу квартиру мы нашли запертой, как и оставили ее перед отъездом. Я говорю «нашу» квартиру, потому что после свадьбы я переехала к Кандинскому в дом № 1 на углу Долгого и Неопалимовского переулков. До этого я жила в доме матери в Козихинском переулке.

Мое происхождение

Мое девичье имя Нина фон Андреевская. Как уже ясно из имени, я происхожу из русского дворянского рода. Родилась я в Туле, откуда в раннем возрасте переехала вместе с семьей в Москву. В Москве я провела юность, там ходила в школу, сдавала выпускные экзамены. Уже будучи замужем за Кандинским, я в течение двух лет изучала в Московском университете историю и филологию, а в качестве дополнительного предмета – философию. Хотя я никогда не слушала лекции по истории искусства, я увлекалась им с ранней юности, любила поэзию и музыку. Ребенком я при каждом удобном случае ходила в музеи и на выставки и считала подарком, если мама брала меня с собой на концерт классической музыки. В живописи меня более всего завораживали краски, но новая реалистическая живопись не слишком меня увлекала – она не соответствовала предпочтениям нашей эпохи. Стоит ли говорить, как я безмерно уважаю гений Рембрандта, Тициана или Тинторетто! А реализм нынешних дней я полностью отрицаю.

Я отчетливо помню впечатление, как молния осветившее мой жизненный путь. Однажды, когда нас отпустили с урока, мы с подругами пошли искать гадалку. К искусству ясновидения меня влекло с детства. Даже если предсказатели не могут поведать о будущем все, в их толкованиях всегда содержится зерно истины. Нам с подругой удалось подкупить помощницу гадалки хорошими чаевыми, и она пропустила нас раньше других посетителей, ожидавших в приемной. Первой разрешили войти моей подруге. Она недолго оставалась в сумрачном, искусственно затемненном помещении и вернулась со слезами на глазах. Я была страшно возбуждена. Неужели и я узнаю только плохое? Когда же я увидела сидевшую передо мной гадалку, на меня снизошло успокоение. Кстати, она была первой женщиной с короткой стрижкой, которую я видела в жизни. Короткие волосы в Москве были чем-то из ряда вон выходящим – все женщины носили косы или пучки.

Сначала гадалка спросила о дате рождения, затем взяла мои руки и вдруг сказала: «Вы представляете интересный случай. Ваша жизнь будет необычной. Скоро вы покинете Россию, – затем, помолчав, продолжила: – Вы выйдете замуж за знаменитого мужчину, чья известность будет расти. Я не могу наверняка сказать, кто он по профессии, но совершенно уверена, что он писатель или художник. Сейчас он живет не в России, а в Северной Европе».

Прорицательница ни в чем не ошиблась: позже я узнала, что Кандинский в то время находился в Стокгольме.

«На жизненном пути вы встретите много значительных и интересных людей, – добавила она. – Я уверена, что к вашему мнению будут прислушиваться. Я знаю, что сейчас у вас мало времени, но сделайте мне одолжение и приходите снова. Денег я с вас не возьму, вы мне интересны как личность».

Однако больше я к ней не пришла. Я боялась, что второй визит меня разочарует. Моей подруге она сказала, что ее жених погибнет на войне, что и случилось позже.

Москвичи толпами устремлялись к этой прорицательнице, чье имя я, к сожалению, забыла. Ее популярность была столь велика, что полиция вынудила ее покинуть город.

Родительский дом был очень гостеприимным. Наши с сестрой друзья могли запросто приходить к нам. Мама даже разрешала нам устраивать небольшие праздники. Однако в нашем воспитании присутствовала и строгость, что, как мне теперь кажется, было очень правильным. Поскольку мой отец умер рано, хорошим воспитанием я обязана исключительно матери. Когда в период Баухауса я жила с Кандинским в Веймаре, мама вышла замуж во второй раз. Она сочеталась браком с Иваном Крыловым, русским генералом, много лет до этого принадлежавшим к кругу наших друзей.

Когда мне было десять, меня спросили, кем я хочу стать, когда вырасту. «Поэтессой», – ответила я. На самом деле, я очень много читала и мечтала научиться писать книги для других людей. «Если бы я была мальчиком, я бы хотела стать послом», – сказала я. «Почему послом?» – «Я хочу путешествовать по миру и знакомиться с разными людьми».

Позже мечта сбылась. Благодаря браку с Кандинским я много ездила по миру, может быть, и не в качестве посла своей страны, но вместе с Кандинским – как посол искусства.

Я страстно любила и до сих пор люблю балет. Мне бы очень хотелось стать балериной, но мама была против. И все же в течение пары месяцев мне удалось тайно брать уроки в одной из самых известных московских балетных школ. Я старалась улизнуть из дома незамеченной, чтобы мама не узнала о моих тайных уроках. Долгое время это, разумеется, продолжаться не могло. Однажды мама меня поймала, и школу пришлось бросить. Позже я рассказала этот эпизод Кандинскому, также большому любителю балета. «Кто знает, может быть, тогда мы бы не познакомились!» – смеясь сказал он.

Ребенком мне не разрешалось заходить на кухню – не то что там находиться. Когда Кандинский на мне женился, моя неопытность в готовке и ведении хозяйства сразу дала о себе знать: «Дочь совсем не умеет готовить. Она определенно не сможет вести хозяйство», – предупредила Кандинского моя мать. Но Кандинский не дал себя запугать. «Этому я Нину научу. Кроме того, я собираюсь нанять домоправительницу», – успокоил он маму.

Первые уроки стряпни преподал мне муж. Ему пришлось начать с азов, ведь я не знала самых элементарных вещей, касающихся ведения хозяйства. Какое именно блюдо мы тогда вместе готовили, я не помню, в любом случае, за год я достигла таких успехов в поварском искусстве, что Кандинский всегда был очень доволен моей стряпней. Во время революции и в последующие годы до нашего отъезда в Германию мне помогала служанка, бравшая на себя самую тяжелую работу в доме.

Во время революции нам приходилось буквально варить кашу из топора. Еды было мало. Официально мы получали скудные пайки. Кандинскому полагался небольшой порцион муки, это были так называемые «академические пайки». С 1919 года я пошла работать в московский Наркомпрос, сначала секретарем Кандинского, который в то время занимался реорганизацией российских музеев в качестве члена Художественной коллегии Народного комиссариата^{7}. Позже заведовала канцелярией и была секретарем в отделе материального обеспечения Академии. Там мне тоже был выделен паек с основными продуктами питания, которых на жизнь совершенно не хватало. Поэтому на черном рынке мне приходилось выменивать на еду обувь, пальто или шали, что было еще и небезопасно, поскольку за натуральный обмен полагались большие штрафы. Однажды я обменяла жакет на кусок баранины. Уверенная, что совершила выгодный гешефт, я понеслась домой, чтобы торжественно предъявить служанке свою добычу, которая должна была скрасить наши скудные трапезы. Обследовав кусок мяса, та в ужасе воскликнула: «Милостивая госпожа, в бумагу завернуто собачье мясо!»

Этот эпизод относится к моему дебюту на кухне и к тому же свидетельствует о том, в каких катастрофических условиях мы жили в послереволюционной Москве.

Происхождение Кандинского

Кандинскому было пятьдесят лет, когда мы познакомились в Москве, и пятьдесят один, когда поженились.

Если заходит разговор о происхождении Кандинского, его детстве и юности, студенческих годах и решении посвятить себя искусству, я беру за основу книги супруга и биографические подробности, которыми он делился со мной в наших беседах. Я бы охотно избежала повествования о жизни Кандинского до нашей свадьбы, однако недоразумения в других описаниях его личности и творчества вынуждают меня еще раз осветить его биографию до окончания мюнхенского периода. И я вижу смысл в том, чтобы подробно рассказать о двух десятилетиях, что мы прожили вместе.

Многое в зрелой жизни Кандинского открывается лишь с пониманием периода его становления.

Кандинский родился 4 декабря 1866 года в Москве. В жилах его отца текла русская и капля монгольской крови. Он часто с гордостью вспоминал свою прабабушку, бывшую монгольской принцессой. Отец его был родом из города Кяхта на границе с Китаем. В юном возрасте он переехал в Москву и женился на Лидии Тихеевой, коренной москвичке, известной своей красотой. Она слыла очень умной и обаятельной. Василий был единственным сыном в этом браке.

Первые краски, запомнившиеся трехлетнему Кандинскому, были: сочный зеленый, белый, карминно-красный и охристо-желтый. В 1869 году родители вместе с Василием отправились в Италию. Московская няня удивилась, что Кандинские решились на такую долгую поездку, чтобы увидеть «разрушенные постройки и старые камни», когда их и в Москве было полным-полно. В памяти Василия остался лишь непроходимый лес колонн.

Ему было пять лет, когда в 1871 году семья переселилась из Москвы в Одессу. Поскольку отец плохо переносил московский климат, он согласился на должность директора чайной фабрики в южнорусской метрополии. Тетка Василия, Елизавета Тихеева, которой он обязан столь же многим, сколь и родителям, последовала за Кандинскими в Одессу. Однако семья там так и не прижилась. В Одессе Василий всегда чувствовал себя гостем.

Брак родителей продержался недолго, и вскоре после переезда они разошлись. Василий остался с отцом и тетей, старшей сестрой матери, которая бережно заботилась о нем. В книге «Взгляд назад» 1913 года он отводит ей существенную роль.

Уже в нежном возрасте Кандинский делает первые попытки рисовать. В то время для него это была просто веселая мазня. Однажды он раскрашивал акварелью белую лошадку. Картинка была почти закончена, осталось лишь закрасить копыта, но тут тете Елизавете, помогавшей ему рисовать, понадобилось выйти, и она посоветовала ему подождать до ее возвращения. Василий остался один и мучился желанием нанести на бумагу последние мазки. Черный, подумал он, наверняка подойдет, чтобы копыта получились похожими. Он взял столько краски, сколько могло удержаться на кисточке, и вот – какое горькое разочарование! Он разглядывал четыре черных, совершенно чуждых бумаге безобразных пятна на копытах лошадки. Волнение захлестнуло его, он чувствовал себя жестоко наказанным. До преклонных лет он мучился каждый раз, когда ему приходилось наносить на холст чистую черную краску.

Мальчишкой Кандинский был способен, находясь дома, рисовать по памяти картины, особенно понравившиеся ему на выставках, – разумеется, насколько ему позволяли технические навыки. Его образное мышление и зрительная память с раннего детства отличались исключительной развитостью. Позже обнаружилось, что по памяти Кандинский писал лучше, чем с натуры.

Елизавета Тихеева происходила из балтийских немцев и часто говорила с мальчиком по-немецки. Она читала ему немецкие сказки и открыла пестрый мир сказочной фантазии. Кандинский неоднократно отмечал, что немецкие сказки были одним из источников, питавших его живопись. Тетя, в свое время сыгравшая большую роль в воспитании его матери, оказала неоспоримое влияние и на него. Кандинский рассказывал мне, что все, кто с ней сталкивался, находились под сильным впечатлением от ее возвышенного образа.

Еще слишком юный Василий не мог осознать, какое значение имел развод родителей. Он одинаково любил мать и отца, оба одинаково повлияли на становление его личности. Отца, который очевидно не был авторитарным, он воспринимал как старшего товарища и доверял ему, сообщая о школьных оценках и принимая его доброжелательные советы. И в зрелом возрасте Кандинский ни разу не произнес об отце дурного слова, он искренне восхищался его поступками и решениями. Непреклонное мужество, непоколебимая вера в разум, стойкий характер – те достоинства, которые послужили образцом поведения для сына. Мать для Василия была идеальным воплощением женственности. Однажды он поведал мне, что тайно думал о матери, когда писал картину, посвященную Москве^{8}. Город Москва представлялся ему исключительно в женском образе, как воплощение красоты, достоинства, изящества и гармонии, внезапных противоречий и соблазнительной прелести – очарования, мечты, эротики и кокетства. Разве эта картина могла стать чем-либо иным, нежели подарком матери? Это образ, раскрывающий всю глубину его любви и привязанности к ней. В данном случае он открывает свои чувства со всей силой художественного и поэтического дарования. Когда я читаю в его автобиографии восторженные строки о Москве, мне кажется, я слышу слова в адрес матери. Портрет города и портрет матери идентичны. Когда его мать вышла замуж во второй раз, в его отношении к ней ничто не изменилось. После развода она приезжала к нему каждый день в квартиру отца, у которого жил Василий.

Во втором браке у его матери было четверо детей. Братья и сестры были намного младше Василия, самому младшему из сводных братьев, Алексею Кожевникову, Кандинский был крестным отцом. Впоследствии Кожевников изучал психиатрию и прославился как специалист в этой области далеко за пределами России. Сын старшего брата Владимира – Александр Кожевников (позже его стали называть Кожев) изучал философию в Гейдельбергском университете. После учебы он остался в Германии и стал известен как специалист по философии Гегеля. В 1925 году он покинул Германию и до самой смерти в 1968-м жил в Париже.

Кожев очень любил живопись Кандинского и профессионально в ней разбирался. В журнале «XX век» 1966 года, посвященном Кандинскому (Hommage à Kandinsky), есть его статья^{9}, свидетельствующая о том, как тонко он понимал искусство художника.

С родителями Кандинского мне не довелось познакомиться лично. На нашу свадьбу в Москву они не приехали. Они жили в Одессе, ездить по России было в то время затруднительно, и мы сами посоветовали им не приезжать. Мать Кандинского написала мне потом очень душевное письмо, выразив надежду, что ее сын будет счастлив. Она умерла еще до нашего отъезда из России. Известие о смерти отца застало нас в Дессау.

Кандинский получил хорошее школьное и университетское образование. В Одессе он ходил в начальную школу, затем с 1876 года девять лет учился в гимназии. Когда Василию было десять, отец настоял на том, чтобы он выбрал, где учиться: в латинской гимназии или в реальном училище, объяснив разницу между образованием в этих и других учебных заведениях. Тем самым он помог Кандинскому принять правильное решение. Разумеется, долгие годы он поддерживал сына деньгами, был его старшим товарищем и старался в любой ответственной ситуации предоставить Василию право самостоятельно принять решение. Основными принципами его воспитания были полное доверие и дружеская беседа. На протяжении гимназических лет Василий жил мечтой вернуться в Москву, и отец полностью его в этом поддерживал. Когда Василию исполнилось тринадцать, отец стал каждое лето брать его с собой в Москву, пока в возрасте восемнадцати лет он не переселился туда насовсем.

С 1874 года Василий брал уроки фортепиано и виолончели. Как и многие сверстники, он писал стихи, которые потом непременно рвал. О его школьных успехах мне почти ничего не известно, он практически никогда не говорил об этом. Но в одном я уверена: прагматичный отец Василия, предприимчивый и успешный коммерсант, не стал бы оплачивать его учебу в Университете, если бы у него были только средние результаты. Все говорит о том, что отец был уверен в одаренности сына.

Именно отец, у которого были доверительные отношения с сыном, довольно рано заметил его любовь к рисованию и посоветовал ему поступить на курсы рисования при одесской гимназии. Это были первые существенные попытки понять законы искусства, так привлекавшие его всю жизнь. Даже сами материалы, с которыми Василий учился обращаться, казались ему живыми и притягательными. Все внутренние противоречия и неуверенность, свойственные детству, находили выход в рисовании.

Отец не упускал возможности расширить кругозор Василия. Когда они вместе ездили в Москву, часто ходили по старым церквам. Отец, родившийся в Восточной Сибири, куда его предков выслали из Западной Сибири по политическим соображениям, хорошо знал Москву не только с внешней стороны, он знал ее душу, особенный неповторимый дух. Юноша почтительно внимал его рассказам о бесчисленных московских церквах. Здесь Кандинский научился воспринимать древние мозаики и иконы и восхищаться ими. Как он сам говорил, его искусство корнями уходит глубоко в русскую культуру.

В 1886 году он окончательно переселился в Москву, чтобы учиться на факультете юриспруденции и политэкономии. Одним из его учителей был профессор А. Чупров, исключительно одаренный ученый, перед которым Кандинский преклонялся. Позже он говорил, что Чупров был в числе самых редких и удивительных людей, какие встречались ему на жизненном пути.

В Университете Кандинский не ограничился изучением предметов по специальности. Его жажда знаний была так велика, что он исследовал весь спектр курсов, предложенных на факультете. Его пытливый ум не дал узколобым специалистам заключить себя в какие-либо рамки. Он начал глубоко изучать все аспекты права, о чем вспоминал: «Римское право (привлекавшее меня тонкой своей сознательной, шлифованной „конструкцией“, но в конце концов не удовлетворившее мою славянскую душу своей слишком схематически холодной, слишком разумной и негибкой логикой), уголовное право (задевшее меня особенно и, быть может, слишком исключительно в то время теорией Ломброзо), история русского права и обычное право (которое вызвало во мне чувства удивления и любви, как противоположение римскому праву, как свободное и счастливое разрешение сущности применения закона), соприкасающаяся с этой наукой этнография (обещавшая мне открыть тайники души народной)»^{10}.

Уже тогда в него закрались сомнения, правильный ли он выбрал путь. Из добровольно свитого кокона вдруг прорезался живой интерес к искусству, и он взбунтовался против занятий наукой. Студент-правовед и политэкономист вынужден был выбирать между наукой и искусством.

В эту пору тайных сомнений окончательное решение еще не созрело, и Кандинский оставался пока верен своей науке. В автобиографии он, однако, не скрывает, какая внутренняя борьба кипела в нем, прежде чем он твердо решил избрать ненадежный хлеб искусства: «Все эти науки я любил и теперь думаю с благодарностью о тех часах внутреннего подъема, а может быть, и вдохновения, которые я тогда пережил. Но часы эти бледнели при первом соприкосновении с искусством, которое только одно выводило меня за пределы времени и пространства. Никогда не дарили меня научные занятия такими переживаниями, внутренними подъемами, творческими мгновениями»^{11}.

Невзирая на это, он считал, что еще не в силах сложить с себя другие обязательства и полностью предаться счастливой жизни художника. Да и мрачная русская действительность в то время мало способствовала надеждам молодого художника. В Университете ценили его научные достижения, и он продолжил изучение юриспруденции. В политэкономии его больше всего привлекали чисто абстрактные рассуждения, в то время как банковское дело вызывало неодолимое отвращение. Практическая сторона денежного оборота ни малейшим образом не интересовала Кандинского, хотя и с этой частью изучаемых дисциплин он смирился.

Прилежно учившийся Кандинский, никогда позже не проявлявший интереса к политике, все же был вовлечен в борьбу студентов против коварного университетского закона 1885 года^{12}. В то время предпринимались попытки создания всеобщей студенческой организации, которая бы объединила не один университет, а все российские и в перспективе – западноевропейские университеты. Этот общий университетский закон, против которого протестовали студенты, породил лишь недовольство. Не иначе как обостренное чувство справедливости толкнуло Кандинского присоединиться к бунтовщикам, поскольку на протяжении всех лет нашей совместной жизни он резко отрицал политические акции. Он не хотел иметь никаких дел с политикой и позже никогда ею не интересовался. Однако произвол и несправедливость не оставили его равнодушным, и он принял сторону протестующих. Он писал: «Беспорядки, насилие над старыми московскими традициями свободы, уничтожение уже созданных организаций властями, замена их новыми, подземный грохот политических движений, развитие инициативы в студенчестве непрерывно приносили новые переживания и делали душу впечатлительной, чувствительной, способной к вибрации»^{13}.

Именно это развитие инициативы было для Кандинского самой отрадной стороной жизни в царской России, жизни закоснелой и угнетенной. Как и другие свободные духом люди, он горько сетовал на косность масс. Создание корпоративных организаций он считал промежуточной ступенью на пути к освобождению, необходимой общей связкой, которая не должна быть затянута слишком туго и не должна препятствовать шагам на пути дальнейшего развития.

На свое счастье, Кандинский не позволил себе втянуться в политику. Если оставалось время после занятий, он с удовольствием занимался спортом. Он рассказывал мне, что иногда до поздней ночи играл с друзьями в теннис при свечах. Кроме того, он брал уроки верховой езды и занимался фехтованием. В своей специальности он тоже делал заметные успехи. Общество любителей естествознания, антропологии и этнографии обратило на него внимание и избрало для особой миссии из большого числа подавших заявку. В 1889 году он был направлен Обществом в Вологодскую губернию, где, общаясь с местным населением, должен был изучать крестьянское уголовное право, а также добывать сведения о языческих верованиях исчезающего этноса зырян – охотников и рыболовов Севера.

Кандинский вернулся в Москву с богатой добычей. Довольное результатами экспедиции Общество приняло одаренного студента в свои члены. Почти в то же самое время он становится членом Московского юридического общества. Однако в нем все так же бурлит любовь к искусству, и втайне он все еще мечтает о призвании художника. Его манит Париж, мировая столица искусства, Монмартр и Монпарнас – цель каждого, кто решил посвятить себя художественной жизни. Это было призвание Кандинского, хотя сам себе он в этом не сознавался. В 1889 и 1892 годах состоялись две поездки в Париж, подарившие ему незабываемые впечатления, впрочем, не настолько сильные, чтобы убедить его окончательно распрощаться с наукой и стать художником.

В 1892 году Кандинский сдал государственный экзамен, к которому прекрасно подготовился. Еще в школе ему с трудом давалось запоминать наизусть числа, названия или стихотворения. Элементарная вещь, как помножить один на один, и та казалась неодолимой, что приводило в замешательство некоторых учителей. Но когда он сосредоточивал исключительно развитую зрительную память, то без особых усилий преодолевал подобные трудности. На государственном экзамене случилось так, что он воспроизвел наизусть целую страницу лишь потому, что от нервного возбуждения мысленно представил эту страницу перед собой.

Экзамены Кандинский сдал блестяще. В научных кругах особо отметили его работы на тему оплаты труда. Юридический факультет назначил его своим атташе. Перед ним открылись двери блестящей академической карьеры. Университет Дерпта[1]1
  Тарту. – Прим. пер.


[Закрыть] предложил ему место профессора, но он отказался.

Наступило время, когда надо было принимать решение, и теперь он этот момент не упустил. На пороге многообещающей университетской карьеры художник одержал в нем победу над ученым. В 1896 году Кандинский в возрасте тридцати лет решил посвятить себя живописи.

Во время учебы в Московском университете Кандинский жил у своей тети Чемякиной. Там он познакомился и со своей первой женой Анной Чемякиной, ее дочерью. Аня тоже училась в Университете, но не как студентка, а как вольнослушательница. В России посещение лекций было тогда довольно необычным занятием для женщин.

После сдачи экзамена в 1892 году Кандинский женился на своей кузине. Это была скорее дружеская связь, чем брак по любви, во всяком случае – с его стороны, как он мне рассказывал. Когда Кандинский женился, еще не было ясно, оставит ли он академическую карьеру. Аня надеялась, что, ответив «да», она свяжет судьбу с ученым, а не с художником. В искусстве она была профаном и не хотела принимать Кандинского-художника.

Прощание с наукой означало для Кандинского и прощание с Москвой. Аня покидала Москву с большой неохотой. В 1896 году они отправились в Мюнхен, на годы ставший первым постоянным местом жительства за границей.