Текст книги "Кандинский и я"

Автор книги: Нина Кандинская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 21 страниц)

Родина творчества Кандинского

Какая страна претендует на Кандинского? Будь он сейчас жив, ему бы в голову не пришло назвать себя исключительно русским человеком. Да, он родился в России, но у нее мало оснований претендовать на его наследие. Произведения художника лежат в запасниках русских музеев, и этого достаточно для понимания того, какое место отводится там его творчеству.

Германия рано стала для Кандинского вторым домом, второй родиной. Именно здесь он пользовался большим уважением, что говорит о художественном чутье немцев. Франции, которой он был благодарен за гостеприимство, понадобилось слишком много времени, чтобы признать Кандинского как художника. И все же Франция стала его третьей родиной. Он умер в Париже французским гражданином. Похоронен на кладбище в Нёйи.

Так кто же может претендовать на Кандинского? Россия, Германия и Франция – главные этапы его насыщенной жизни. Во всех этих странах находятся его эпохальные произведения. Кому же достанется его наследие?

Поскольку я считаю, что ряду известных музеев мира не хватает отдельных произведений Кандинского для комплектации соответствующего раздела, я буду всерьез рассматривать вопрос, которому из них я передам в собственность ту или иную его работу. Мне важно, чтобы Кандинский был представлен в ведущих собраниях и занимал там достойное место. Наследие должно сохраняться в нынешнем виде и не распадаться на части. Я еще не приняла окончательного решения, где оно будет находиться. Я не буду ставить условие, требуя строительства специального музея для наследия Кандинского, потому что он, как и все гении, принадлежит человечеству и его произведения должны находиться среди работ других известнейших художников.

В начале 1976 года я приняла решение пожертвовать пятнадцать картин и пятнадцать акварелей Музею современного искусства Центра Бобур, которым руководит Понтус Хюльтен. Я выбрала произведения, наиболее характерные для каждого периода творчества Кандинского. Самая ранняя картина датирована 1908 годом, самая ранняя акварель – речь идет о его знаменитой первой абстрактной акварели – 1910-м. Кому передать другие произведения, предстоит подумать.

Служение наследию

Мне бы хотелось, чтобы выставку Кандинского показали наконец в России. Кажется абсурдом скрывать от общественности одного из самых выдающихся русских художников. Россия – обладательница важнейших и прекрасных его работ. Bceгo в запасниках русских музеев находится 43 картины и неопределенное число акварелей Кандинского. Условия их хранения оставляют желать лучшего, и я испытываю на этот счет серьезные опасения.

Во время визитов в Москву и Ленинград в 1958 году я получила разрешение увидеть эти работы. Они показались мне технически безупречными. Приняв во внимание их материальную и художественную ценность, пора понять, что их место на стенах, а не в подвалах музеев, тем более что интерес к Кандинскому в Советском Союзе растет. Россия должна гордиться перед всем миром, что обладает такими сокровищами.

Искусство Кандинского – чистая живопись без полемических аллюзий, идеологических предпосылок и намека на агитацию. Люди в России ждут, когда же им представится возможность увидеть это чистое искусство собственными глазами. Советское правительство не должно бояться пустить эти картины в музеи.

Произведения Кандинского, находящиеся в России, относятся к экспрессионистическому и абстрактному периодам его творчества. Среди них и моя любимая «Композиция VI». Уверена, что на основе сорока трех работ можно сделать впечатляющую выставку, но в этом направлении ничего не предпринимается. Вместо этого люди в России посвящают себя культу личности или военной тематике – сюжетам, одобренным наверху. Вся эта живопись – гипертрофированного размера, совершенно низкопробная и никак не соответствующая планке, заданной Кандинским. Это плохо намалеванная фотография, а не «отражение нашей эпохи», как того требовал Кандинский от любого вида искусства.

Я стараюсь всеми силами сделать так, чтобы Кандинский занял в России свое место. Это сложная задача, с которой я не справлюсь в одиночку. К счастью, я многое могу сделать для его произведений в Европе и за океаном.

Когда Кандинский умер, я подумала: «Это конец всему». Я чувствовала себя одинокой и покинутой. О втором браке не могло быть и речи, хотя никто этого не понимал. Ни один мужчина не выдерживал сравнения с Кандинским в моих глазах. Поэтому я сконцентрировала всю энергию на работе с его наследием, и это дало мне новые силы, а моей жизни – новый чудесный смысл.

Мне пришлось столкнуться с множеством трудностей. На поддержку со стороны его коллег я совсем не рассчитывала. Помогать укреплению славы художника Кандинского – не в их интересах. Но случались и исключения. Несколько хороших друзей и почитателей хранили ему верность и после его смерти. К ним относятся Арп, Маньелли, Сан Ладзаро, Громан и Миро. Стремясь облегчить мне боль утраты, фон Хёсслин предоставил в мое распоряжение свой летний дом в горах. Я оценила это щедрое дружеское предложение, хотя и не воспользовалась им. Особую поддержку в тяжелое время оказал мне Александр Кожев, живший в Париже и во время войны участвовавший в Движении Сопротивления.

Я чрезвычайно благодарна Герману и Маргарете Рупф, чью поддержку сложно переоценить. В бернском доме супругов-коллекционеров, – с которыми Кандинский на протяжении многих лет вел постоянную переписку, я познакомилась с Эмилио Альбизетти. Он и по сей день помогает мне надежными советами по всем вопросам, касающимся материальной части.

К старинным друзьям принадлежат Дина Верни и Карл Флинкер. Оба руководят известными парижскими галереями, и я всегда могу рассчитывать на их помощь. Они помогают мне абсолютно бескорыстно и совершенно незаменимы, ведь вдове художника постоянно приходится иметь дело с художественным рынком.

Особую благодарность я хотела бы высказать музейщику Жаку Лассеню, который всеми силами помогал Кандинскому в организации ряда его выставок за границей и много писал о нем. С этим другом, возглавляющим Музей города Парижа^{240}, мне довелось сопровождать выставки Кандинского в Сан-Паулу (1974) и Токио (1976) и там популяризировать его творчество.

Оглядываясь назад, могу сказать, что работа с сотрудниками французских музеев была вполне гармоничной. Например – с Жаном Кассу, в 1958 году показавшим произведения Кандинского из нью-йоркского собрания Гуггенхайма в Музее современного искусства. Это была первая официальная выставка Кандинского во Франции. Также – с Бернаном Доривалем: в 1966 году он организовал первый ретроспективный показ его произведений^{241}. С этим исключительно успешным периодом у меня связано много прекрасных воспоминаний.

Время от времени в процессе подготовки и проведения выставок возникали организационные проблемы, которые можно было разрешить лишь на правительственном уровне. Надежной опорой в подобных случаях для меня уже давно стал… Бернар Антониоз, генеральный секретарь по вопросам искусства в Министерстве культуры Франции. Он всегда находит выход из сложнейших ситуаций.

В 1967 году на вернисаже выставки Кандинского в бернском Кунстхалле я познакомилась с Карлом Гутбродом, возглавлявшим тогда отдел книг по искусству в кёльнском издательстве «Дюмон-Шауберг». Доверившись интуиции, я сразу почувствовала к нему симпатию, и он ни разу меня не разочаровал. Гутброд договорился с Биллом Громаном выпустить о Кандинском книгу в его издательстве, но сначала необходимо было обсудить множество деталей со мной, поэтому ему пришлось часто приезжать в Париж. С его визита ко мне в 1957-м началась наша близкая дружба. За время многолетнего сотрудничества с Гутбродом я приобрела ценный издательский опыт. Все возникавшие проблемы он старался решать в пользу искусства и художника. Он относится к людям чести, постепенно вымирающим в этой профессии.

Тем временем, книги о Кандинском появились во всем мире. Мне думается, Пьер Вольбу точнее других исследователей толковал произведения художника, он обладал тонким пониманием его творчества. Хотя им написаны лишь краткие статьи, они гораздо насыщеннее и понятнее иных пространных книг. Его тексты отличаются философской глубиной и многослойной интерпретацией. Издание Вольбу о рисунках Кандинского^{242} – в своем роде первая публикация об этой части его графического наследия. Кроме того, он перевел на французский язык «Желтый звук» и «О духовном в искусстве».

Кропотливо работая над наследием Кандинского, я стремлюсь к поставленной цели: сообщить всему миру о величии этого художника. Мой вклад в популяризацию его наследия – это продуманные консультации и планирование выставок, которые сменяют одна другую и получают широкий общественный резонанс. Разумеется, это также подготовка изобразительного материала, находящегося в архиве, для показа и репродуцирования.

Даже если бы я не пережила Кандинского, его искусство не было бы предано забвению. Стоит ли говорить, что я обязана представлять его интересы, потому что он был моим мужем. Но что я смогла бы сделать для него, будь его искусство поверхностным и заурядным? Практически ничего. Кандинский занял место, принадлежащее ему по праву.

Возьмем Поля Сезанна, которому в жизни пришлось куда труднее, чем Кандинскому. Он почти ничего не мог продать, в то время как моему супругу это не стоило больших усилий. Количество продаж многие считают мерилом успеха, и прежде всего знаком качества. В этом смысле ни Сезанн, ни Кандинский при жизни не были особенно успешны, как иные художники, намного менее гениальные и ныне почти забытые.

Я думаю, что искусство, признаваемое публикой априори и жадно скупаемое, что называется, «с мольберта» художника, – искусство по большей части некачественное. Оно услужливо, поверхностно, не отягощено проблемами, и понять его не составляет труда. Толпа аплодирует.

Среди людей много снобов, утверждающих, что они разбираются в искусстве. Они хвалят и покупают сиюминутное. В наши дни вошло в моду заниматься искусством, коллекционировать и заново продавать. Я об этом невысокого мнения. Это дело слишком серьезное, чтобы полагаться на случай. Настоящее искусство создается художниками из внутренней необходимости, ему не по пути с модными клевретами.

При жизни Кандинского я почти не вмешивалась в его творческие дела – только если он сам просил меня выбрать вместе с ним картины для выставки. Сегодня я несу ответственность за его наследие. Эта ответственность заставляет меня крепко держать в руках бразды правления, и я решительно не собираюсь уступать их каким-то втирушам.

Премия Кандинского

Природа для художника-абстракциониста не является предметом изучения, она не дает, как говорил Кандинский, никаких образцов. Это затрудняет работу художника, полагающегося лишь на свою фантазию и следующего творческим импульсам. В отсутствие воображения и творческой силы нет и предпосылок для абстрактного искусства, речь лишь об искусстве декоративном, скучном и мертвом. Если неутомимые в своем усердии художники-абстракционисты будут создавать картины, руководствуясь одной-единственной идеей, они исчерпают интерес публики.

Я считаю, что молодых художников, обладающих выдающимися талантами, необходимо поддерживать. Эту обязанность я возложила на себя, основав в 1946 году Премию Кандинского. Ее вручают исключительно художникам и скульпторам-абстракционистам в возрасте между тридцатью и сорока годами. Выбор художников и вручение премии берет на себя комитет, состоящий из искусствоведов и художественных критиков. Члены комитета должны посещать мастерские, выставки и, самое важное, – наблюдать за эволюцией творчества возможных кандидатов.

Премия обеспечена денежным эквивалентом, выдается она нерегулярно. Последний лауреат получил 300 тысяч франков. Привлекательной премию делает не только денежная составляющая, но и творческое признание, которое она обеспечивает. Музеи и галеристы высоко ее ценят.

Однако уже семнадцать лет премия не присуждалась. Даже интенсивные поиски не дали результата: нам не удалось найти художников, достойных ее, что печально характеризует современное искусство. Просматривая список лауреатов, я ловлю себя на мысли, что в нем нет громких имен. Думаю, уместно привести здесь весь список. Перечислю лауреатов в хронологическом порядке^{243}:

1946 Жан Дейроль, Париж

1946 Жан Деван, Париж

1947 Серж Поляков, Париж

1948 Макс Билль, Цюрих

1949 Жан Шаповаль (Париж, к сожалению, он умер очень рано, в 33 года)

1950 Рихард Мортенсен, Копенгаген

1951 Жан Деготекс, Париж

1952 Мари Раймон, Париж

1953 Александр Истрати, Париж

1954 Пабло Палазуэло, Мадрид

1955 Наталия Думитреску, Париж

1956 Эдуардо Чиллида, Сан-Себастьян

1957 Пьеро Дорацио, Италия.

В конце 1975 года галерея Дениз Рене показала работы всех лауреатов Премии Кандинского, собрав их в одну замечательную выставку. Мы, проводившие отбор так много лет назад, можем гордиться, что не утратили способность к критической оценке, художники же со своей стороны исполнили обещанное.

Иллюстрации

Репродукции

 

 Синий всадник. 1903. Холст, масло. Частное собрание, Цюрих.

Без названия. 1910 (1913?). Бумага, карандаш, акварель, туш, кисть, перо. Центр Жоржа Помпиду.

Композиция V. 1911. Холст, масло. Новая галерея, Нью-Йорк.

Импровизация 28 (вторая версия). 1912. Холст, масло. Музей Соломона Гуггенхайма, Нью-Йорк.

Композиция VI. 1913. Холст, масло. Государственный Эрмитаж.

Москва I. Красная площадь. 1916. Холст, масло. ГТГ.

Иматра. 1917. Бумага, акварель, чернила, кисть, перо. ГМИИ им. А.С. Пушкина.

Одному голосу. 1916. Бумага на картоне, тушь, акварель, перо, кисть. ГМИИ им. А.С. Пушкина.

Нина Кандинская. Прогулка. По рисунку В. Кандинского. 1917. Стекло, масло, фольга. ГМИИ им. А.С. Пушкина.

Нина Кандинская. Спящая женщина. По рисунку В. Кандинского. 1918. Стекло, масло, фольга. ГМИИ им. А.С. Пушкина.

Нина Кандинская. Три идола. Бумага, масло. ГМИИ им. А.С. Пушкина.

Нина Кандинская. На собаке. Бумага, фольга, темпера. ГМИИ им. А.С. Пушкина.

Эскизы настенных панно для «Свободной художественной выставки» в Берлине. 1922. Черная бумага на картоне, гуашь, белила. Центр Жоржа Помпиду.

Студенты Баухауса исполняют панно в натуральную величину. Веймар, 1922.

Воспоминание. 1924. Холст, масло. Художественный музей, Берн.

Маленькая мечта в красном. 1925. Картон, масло. Центр Жоржа Помпиду.

Композиция VIII. 1923. Холст, масло. Музей Соломона Гуггенхайма, Нью-Йорк.

Праздник III. 1925. Бумага, гуашь, акварель, тушь. Частное собрание.

Несколько кругов. 1926. Холст, масло. Музей Соломона Гуггенхайма, Нью-Йорк.

Интимное послание. 1925. Картон, масло. Центр Жоржа Помпиду.

Пасхальное яйцо. 1926. Холст, масло. Центр Жоржа Помпиду.

Замедленное вращение. 1931. Картон, масло. Центр Жоржа Помпиду.

Маленький красный круг. 1944. Картон, смешанная техника. Центр Жоржа Помпиду.

Документы и фотографии

Нина Андреевская. Москва, 1908.

Нина Андреевская в детстве.

Мать Кандинского Лидия Ивановна Тихеева. 1866.

Отец Кандинского Василий Сильвестрович Кандинский. 1866.

Василий Кандинский. 1871 (1872?).

Василий Кандинский в форме гимназиста. Одесса, 1885.

Антон Ашбе. 1904.

Франц фон Штук. 1896.

Антон Ашбе с учениками. Мюнхен, конец 1890-х.

В. Кандинский. Афиша первой выставки группы художников «Фаланга». 1901.

В. Кандинский с учениками школы «Фаланга» на прогулке в Кохеле. 1902.

Дом Габриэлы Мюнтер. Мурнау. Современное фото.

Габриэла Мюнтер в доме на Айнмиллерштрассе, 36. Мюнхен, 1912.

Василий Кандинский на фоне картины «Маленькие радости». Фото Г. Мюнтер. Мюнхен, 1913.

Франц Марк. 1910.

 Письмо Франца Марка Василию Кандинскому. 1913.

Мария и Франц Марк в баварских национальных костюмах. Фото И. Пёльманна. Мюнхен, 1910.

 Первая выставка «Синего всадника» в галерее Генриха Таннхаузера. Мюнхен, 1911.

Рисунок для обложки альманаха «Синий всадник». Последний вариант. 1911.

Друзья и участники «Синего всадника». Слева направо: Г. Мюнтер, М. Марк, Б. Кёлер, Ф. Гартман, Г. Кампендонк; сидит: Ф. Марк. Мюнхен, 1912.

Кандинские в своей квартире в Долгом переулке. Москва, 1917.

Бывший доходный дом В. Кандинского в Долгом переулке. Москва. Фото конца 1970-х.

Кандинский В. Портрет Нины Кандинской. 1917. Холст, масло. Частное собрание, Москва.

Фотография В. Кандинского в русском паспорте. Москва, декабрь, 1921.

Фотография Н. Кандинской в русском паспорте (?). 1921.

 Нина и Василий Кандинские. Начало 1920-х.

Сотрудники РАХН. В. Кандинский – второй справа. Москва, 1921.

Зал В. Кандинского на XIX выставке Всероссийского центрального выставочного бюро ИЗО Наркомпроса. Москва, 1920.

Сотрудники Баухауса в мастерской П. Клее. Слева направо: Л. Файнингер, В. Кандинский, О. Шлеммер, Г. Мухе, П. Клее. Веймар, 1925.

В. Кандинский, В. Гропиус, Я.-Й. Ауд. Веймар, 1923.

Нина Кандинская. Фото Х. Эрфурта, 1924.

Василий Кандинский. 1922.

Пауль Клее с сыном Феликсом и сестрой Матильдой. Веймар, 1922.

Кандинские и Клее на прогулке в окрестностях Дессау. 1926.

Кандинские на Балтийском море. Остров Рюген, 1925.

Кандинские и Арнольд Шёнберг с супругой Гертрудой. Пёртшах-ам-Вёртерзее, Австрия, 1927.

Главное здание Баухауса по проекту В. Гропиуса. Дессау, 1926.

Удостоверение личности Василия Кандинского. Баухаус, Дессау.

Гунта Штёльцль в своей мастерской в Баухаусе. Дессау, 1928-1929.

Мастера Баухауса на крыше здания школы в Дессау. Слева направо: Й. Альберс, Х. Шепер, Г. Мухе, Л. Мохой-Надь, Х. Байер, Й. Шмидт, В. Гропиус, М. Брёйер, В. Кандинский, П. Клее, Л. Файнингер, Г. Штёльцль, О. Шлеммер. 4 декабря 1926.

Класс В. Кандинского. Дессау, 1931.

Дом В. Кандинского и П. Клее. Фото Л. Мохой. Дессау, 1926.

П. Клее и В. Кандинский перед своим домом в Дессау. 1926.

Кандинские в столовой своего дома. Фото Л. Мохой. Дессау, 1927.

Кабинет В. Кандинского с мебелью М. Брёйера.

Костюмированный праздник в доме Кандинских. Дессау, 1928.

Кандинские в Дессау. 1931.

Кандинские в «Музыкальном салоне» на фоне керамической стены по рисунку художника. Германская строительная выставка. Берлин, 1931.

Интерьер «Музыкального салона» по рисункам В. Кандинского с мебелью Л. Мис ван дер Роэ. Германская строительная выставка. Берлин, 1931.

Йожеф Сигети. 1920-е.

Франц фон Хёсслин на репетиции. Дессау, 1929.

Пит Мондриан в своей мастерской. Фото Р. Кляйн. Париж, 1937.

Хоан Миро. Барселона, 1935.

Ирен Гуггенхайм, Василий Кандинский, Хилла фон Рибей, Соломон Гуггенхайм. Дессау, 1930.

Рудольф Бауэр в своем доме. Берлин, 1930.

На открытии первой выставки объединения «Круг и квадрат». Крайние справа – Н. и В. Кандинские. Париж, 1930.

Герман и Маргрит Рупф с Василием Кандинским. Фото Н. Кандинской. Мюррен, Швейцария, 1937.

Вилл Громан. Фото Х. Хеккель. Дрезден, 1947.

Жан Кассу в своем кабинете. Париж, 1954.

Эрнст Байелер. Базель, 1970.

Гуальтьери ди Сан Ладзаро. 1960-е.

Жанна Бюше. Фото Ман Рэя, 1937.

Галерея «Cahiers D’Art» и ее секретарь М. де Фонтбрюн. Париж, 1957.

Мастерская В. Кандинского. Нёйи-сюр-Сен, после 1944.

Дом в Нёйи-сюр-Сен, где жили Кандинские. 1938.

В. Кандинский в своей мастерской. Нёйи-сюр-Сен, около 1937. Фото Б. Липницки.

Нина Кандинская в своей квартире в Нёйи-сюр-Сен. На стене – картина «Воспоминание» (1924 г.). 1960.

Елена Халь-Фонтен. Мои встречи с Ниной Кандинской

Меня очень радует публикация книги Нины Кандинской в России. Dorogaja Нина от всей души поддерживала мои проекты, связанные с именем Кандинского, начиная с 1968 года и до самой своей смерти в 1980-м, что позволило мне довольно хорошо с ней познакомиться. С тех пор как она подарила мне экземпляр воспоминаний на немецком языке с автографом, прошло уже сорок лет. Думаю, в этой книге ценны не только ее живые и по большей части правдивые воспоминания, но и цитаты, найденные ее сотрудником, сдержанный и осторожный стиль которого заметно отличается от ее манеры повествования – непосредственной, темпераментной и иногда резкой.

Я полностью согласна с самооценкой Нины: художнику она была хорошей женой и соратником, она действительно понимала его и научилась у него разбираться в искусстве. Их связывала большая взаимная любовь. Кажется, что эта хорошенькая, как с картинки, devica специально дожидалась своего 24-летия (по тем временам довольно поздний возраст для брака), пока не появился тот самый суженый. Так и осталось загадкой, почему она всю жизнь тщательно скрывала свой настоящий возраст.

Своим знакомством с Ниной я обязана директору мюнхенского Музея Ленбаххаус Хансу Конраду Рётелю. После защиты диссертации по славистике и истории искусства я работала под его началом, занимаясь архивированием и переводом текстов Кандинского. Поскольку Рётель был тесно связан с Габриэлой Мюнтер, Нина ему не доверяла, и он решил отправить меня к ней в Швейцарию. Она жила в своей летней резиденции в Гштаде. Рётель надеялся, что две женщины, общаясь по-русски, быстрее найдут общий язык. Его расчет оказался верным. Нина сразу прониклась ко мне симпатией, очевидно чувствуя мое глубокое уважение к Кандинскому. А я рассталась со своим предвзятым мнением, которым была обязана ее заклятому врагу Лотару-Гюнтеру Буххайму и тем, кто считал ее заносчивой и упрямой. Правда, я всегда считала безвкусным ее желание иметь платья по рисункам Кандинского, а также огромный ковер по мотивам его произведений. Но это все мелочи в сравнении с ее самоотверженной преданностью искусству Кандинского.

А вот когда я познакомилась с Лотаром Гюнтером Буххаймом, он показался мне человеком несдержанным и вспыльчивым. Он даже опубликовал свои полные ненависти измышления о Нине^{244}.

Что касается еще большей проблемы с давней подругой и ученицей Кандинского Габриэлой Мюнтер, которая была очень хорошей художницей (правда, после расставания с Кандинским она утратила вдохновение), то, изучив всю их обширную переписку, я полностью согласилась с мнением Нины, изложенным в ее книге. В 1961 году, незадолго до смерти Мюнтер, я, опять же по просьбе Рётеля, отправилась к ней с визитом. Мне запомнилась только ее любознательность: она попросила подробно рассказать о новом Музее Гуггенхайма, который ей так хотелось посетить. Сотни писем Кандинского – он писал ей каждый (!) день во время своих поездок в Россию – обнаруживают его большую любовь и новые грани его удивительной личности. В более редких ответных письмах Мюнтер любви меньше, зато мы видим постоянные упреки, непонимание, признаки депрессии и накапливающегося разочарования ввиду того, что Кандинский все время откладывал оформление их отношений. Многочисленные автопортреты и фотографии Мюнтер того времени подтверждают это впечатление от ее образа. В сущности, отношения, едва начавшись, уже подверглись испытанию из-за несовпадения темпераментов. Был ли Кандинский способен на большую любовь? Об этом говорят его письма. Могла ли Габриэла стать счастливее с другим мужчиной? В этом я сомневаюсь.

Те письма, в которых речь шла об искусстве, я включила в свою монографию «Kandinsky» (Brüssel, Stuttgart, London, New York, 1993). Еще часть писем, в том числе личных, опубликована в книге Гизелы Кляйне «Gabriele Munter und Kandinsky» (Frankfurt, 1990) – Однако будучи радикальной феминисткой, эта журналистка, к сожалению, представила Кандинского превратно, в искаженном свете, чтобы как-то приукрасить образ Мюнтер. На вопросы, почему эта важнейшая переписка до сих пор не опубликована полностью, представители Фонда Мюнтер дали ответ, изобличивший их самих: «Потому что эта публикация создала бы нелицеприятный образ Мюнтер». Да, но зато подтвердился бы позитивный образ Кандинского!

Я никогда не забуду нашей первой встречи с Ниной в 1968 году. Это был день моего 30-летия, о чем она, конечно, не могла знать. Моя мама родом из Западной России, а отец – из Прибалтики, и у меня нордическая внешность. Я выглядела максимум на 23 года, и, хотя уже была доцентом университета, меня постоянно принимали за студентку.

Итак, я возникла на пороге дома, и она, не успев поздороваться, воскликнула: «Вам 30 лет!» Вот это интуиция!.. Подобные внезапные прозрения случались у моей матери, которая часто предвидела будущее, и я отчасти унаследовала эти способности. Так что свидетельства Нины о ее «шестом чувстве» и «силе судьбы» тоже правдивы, примером чему могут служить эпизоды с Сигети и Миро[22]22
  В книге читатель найдет описания встреч Кандинских с художником X. Миро и скрипачом Й. Сигети. (Прим. ред.)


[Закрыть]. Поэтому не стоит смеяться над ее верой в ясновидение. А вот ее утверждение о суеверности Кандинского можно поставить под сомнение, потому что такой разумный, наделенный особой интуицией человек вряд ли мог относиться всерьез к числу «13». В конце книги Нина признается, что Кандинский не верил гороскопам и даже отказался от приглашения Штайнера стать членом Антропософского общества.

Нина славилась своей отзывчивостью и готовностью к сотрудничеству. Всем исследователям она предоставляла для изучения документы и доступ к картинам и библиотеке Кандинского. Мы часто встречались с ней в галерее Карла Флинкера или в ее квартире в Нёйи, где однажды, когда мне пришлось задержаться на обед, она сама приготовила мне баранью вырезку, даже не позволив помочь ей. Она с готовностью согласилась на публикацию очень важной переписки Василия Кандинского и Арнольда Шёнберга, которая, кстати, вскоре должна выйти и в России в московском издательстве «Grundrisse».

Не раз Нина рассказывала, как во время посещения родственников в Москве она снова увидела свой портрет, написанный Кандинским в 1917 году. Этот портрет ей никогда не нравился. Действительно, Кандинский не столько льстит миловидной молодой женщине, сколько передает ее подвижность. Поскольку мы с Наталией Автономовой описали этот портрет, он, наконец, вошел в последний том приложения к реестру произведений Кандинского (Kandinsky-Forum I. Ed. J. Hahl-Fontaine. Fernelmont 2006, S. 15–21).

Некоторые события Нина всю жизнь замалчивала. И для нее и для Кандинского частная жизнь была частной (в наше время это редко кто понимает). Страшный удар судьбы – смерть трехлетнего сына в голодной Москве – она в своих воспоминаниях обходит молчанием. Я знала об этом, но не от Нины. Она доверилась своему близкому другу, руководителю издательства «Dumon»[23]23
  Du Mont-Schauberg Verlag, Кёльн. (Прим. ред.)


[Закрыть] Карлу Гутброду. Чтобы сохранить память об этом событии, он сообщил об этом Рётелю, а тот – мне, однако мы всегда уважали ее право хранить тайну.

О том, как отчаянно Кандинский пытался спасти сына, свидетельствовала его внучатая племянница по материнской линии художница Елена Прейс (Kandinsky-Forum IV, Ed. J. Hahl-Fontaine, 2012, S. 31–32). И то, что у Кандинского был сын от первой жены Ани, проживший всего один день, тоже стало известно лишь два года назад благодаря исследованиям в мюнхенском архиве.

Еще в начале нашего знакомства Нина просила у меня совета, как лучше выполнить последнюю волю мужа – передать в дар «русскому народу» наследие, включающее значительную коллекцию его произведений. Эта «последняя воля» Кандинского нигде письменно не была зафиксирована, но знали об этом все, действительно все. Несмотря на политические осложнения того времени, Нина с большим рвением пыталась исполнить волю Кандинского. Она связалась с российским послом в Париже, поехала в Москву и там встретилась для переговоров с ответственными лицами. У меня и моих коллег были сомнения по этому поводу, поскольку все знали, что картины Кандинского, равно как и Малевича и других представителей русского авангарда, хранятся в подвалах российских музеев и совершенно недоступны для обозрения. Кандинский и сам это знал, но он был мудрее других и понимал, что так не может продолжаться вечно.

Во время визита в СССР Нине показали произведения супруга в одном из музейных хранилищ, и условия хранения показались ей неудовлетворительными. Однако в 1972 году, когда создавался полный список произведений Кандинского, я вместе с господином Рётелем побывала в четырех хранилищах государственных музеев, и впечатление от условий хранения осталось у меня самое положительное. Рётель сказал по этому поводу: «Даже Советы понимают, какие сокровища у них хранятся».

Нине я обязана знакомством с ее ближайшей подругой, энергичной Диной Верни, моделью Аристида Майоля, женой его сына, а также галеристкой и основательницей уникального Музея Майоля. Своей душевностью и непосредственностью Дина напоминала мне Нину. Мы симпатизировали друг другу, и она многое рассказала мне о жизни Нины, что было особенно важно после ее страшного убийства. Многое я узнала от галериста и доверенного лица Нины Карла Флинкера. Например, он поведал мне о признании, сделанном Ниной с усмешкой, что она, пожалуй, уже старовата для романтических пикников с юношами в Альпах. Флинкер считал эти отношения легким и безобидным флиртом и не видел в них ничего страшного. Однако Дина Верни находила ее излишнее великодушие и щедрость по отношению к молодым мужчинам опасными. Она полагала, что именно это в конце концов и довело Нину до несчастья. К моему удивлению, Нина делила мужчин на две категории – внимательный и невнимательный, подразумевая под этим наличие хороших манер, образованность и, конечно же, восхищение ее персоной, Нина была необыкновенно красивой женщиной и пользовалась неизменным успехом. Много раз упомянутый ею в книге скульптор Ханнес Нойнер тоже относился к числу ее поклонников, в чем однажды сам мне признался.

В последние годы жизни, когда Нине было уже за восемьдесят, у окружающих ее «поклонников» появились иные цели. Среди этих молодых людей были как французы, так и «подосланные» Рётелем немцы. Один из них, известный мюнхенский коллекционер и ювелир, красавец Макс Поллингер, с которым я была знакома также через Рётеля, много мне рассказывал о встречах с Ниной. Я знала ее общительной, душевной, непосредственной и очень энергичной, однако о том, что она славилась способностью «перепить» любого мужчину, я ничего не знаю. Макс Поллингер рассказывал мне, как Нина любила бывать в кабаре и варьете (что было невозможно при жизни Кандинского), и он, а также другие немцы сопровождали ее туда. Целью этой «дружбы» было подвигнуть Нину передать как можно больше картин (или даже все наследие) Германии. По инициативе Рётеля Нине был вручен немецкий орден за заслуги перед Отечеством. На церемонию награждения, которая проходила в Париже, он поехать не смог или не захотел и отправил меня. Нина была очень разочарована, что награду ей передал «всего лишь посол», а не лично премьер-министр Йозеф Штраус. Франция проявляла к Нине больше внимания. С особой гордостью она упоминала о том, что супруга президента мадам Помпиду стала ее новой «лучшей подругой».