Текст книги "Кандинский и я"

Автор книги: Нина Кандинская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 21 страниц)

Случай с Буххаймом

Занимаясь наследием Кандинского после его смерти, я обрела печальный опыт. Самой ужасной была тяжба с мюнхенским издателем Лотаром Гюнтером Буххаймом, в процессе которой меня поочередно обвиняли в несговорчивости, ревности и наконец – даже в жажде наживы. Хроника этого процесса в немецкой прессе, которая практически вся была на стороне моих оппонентов, сопровождалась, как дешевый роман, прискорбными подробностями. Поскольку до сих пор я не имела возможности публично изложить свою точку зрения на разногласия с Буххаймом, рада сделать это здесь и сейчас.

Повод к процессу, который я называю своей «тринадцатилетней войной», был следующим: в январе 1957 года меня в моей парижской квартире посетил господин из Мюнхена, представившийся Лотаром Гюнтером Буххаймом. Он хотел, чтобы я поддержала его издательский проект, посвященный «Синему всаднику». Я сочла идею стоящей, но не могла сразу поддержать ее, так как в то же самое время Людвиг Гроте, ныне покойный директор Германского музея в Нюрнберге, сообщил мне, что интересуется этой темой. Поскольку Гроте уже получил мое согласие на воспроизведение картин Кандинского, необходимых для задуманной книги, я посоветовала Буххайму связаться с Гроте и выяснить, не откажется ли он от своего замысла в его пользу. Я знала, что Гроте перегружен работой и планировал заняться книгой о «Синем всаднике» через несколько лет. Также я поставила условие перед сдачей книги в набор предоставить мне часть текста, касающуюся исторических моментов, разумеется, если Буххайм заинтересован в проекте. Тем самым я хотела добиться, чтобы в текст не закрались ошибки и неточности, которые столь часты в других публикациях о «Синем всаднике». Меня интересовали только исторические факты, разумеется я никак не собиралась влиять на авторские оценки.

Я ясно дала Буххайму понять, что в случае, если он нарушит эти два условия, книгу придется издать без репродукций работ Кандинского. Также я поставила его в известность, что являюсь единственной наследницей Кандинского и обладаю всеми авторскими правами на его произведения в моем собрании, во всех французских и зарубежных собраниях, а также в Фонде Габриэлы Мюнтер.

С моими условиями Буххайм согласился. Он обещал связаться с Людвигом Гроте, договориться с ним, а потом снова приехать ко мне в Париж для дальнейшего обсуждения проекта.

Очевидно с целью завоевать мое доверие он рассказал мне об уже опубликованных им книгах по искусству, которые сам он называл лучшими в Германии. По возвращении в Мюнхен он собирался прислать мне книгу о группе «Мост», чтобы окончательно убедить меня в целесообразности издания книги о «Синем всаднике». Но потом я долгое время ничего не слышала о Буххайме и даже решила, что он забросил свои планы. Однако из письма 1957 года, полученного осенью, следовало обратное. «Рад сообщить, – писал он мне, – что вскоре вышлю Вам книгу о „Синем всаднике“».

Я пришла в ужас. Что мне было делать? Я сразу написала Буххайму и попросила его приехать в Париж, чтобы прояснить ситуацию. Он ответил, что не сможет, так как работа над книгой отнимает много времени. Он заявил, что издание почти готово и я смогу увидеть его в ближайшее время. А чтобы я не волновалась, он пришлет мне через пару дней рукопись со всеми упоминаниями о Кандинском. Что за фарс? Книга уже в печати. Что бы я могла изменить в ней?

Действительно, я получила рукопись по почте. Но какая гадость! Кандинский вскипел бы от гнева, прочтя этот текст. Автор описывал его личную жизнь, воспроизводя сплошные небылицы. Факты его творческой биографии также не всегда соответствовали истине.

Я проконсультировалась с адвокатом из Общества авторских прав. После проверки правового статуса мы решили потребовать от Буххайма незамедлительно явиться в Париж. Он приехал и во время переговоров признался моему адвокату, что ничего не сможет изменить, поскольку книга уже напечатана, но выразил готовность исправить допущенные ошибки во втором издании.

Книга вышла в 1959 году с 69-ю репродукциями произведений Кандинского, большинство из которых я не считаю показательными. Принципиально и то, что многие из них вообще не относились ко времени «Синего всадника» или никак не соответствовали тексту. Буххайм воспроизвел также 58 картин Франца Марка – и тоже без разрешения наследников.

Тогда я и наследники Франца Марка решили предъявить Буххаиму совместный иск. Он начал мне угрожать: «Если вы начнете процесс против меня, я выставлю вас не в лучшем свете в немецкой прессе». К сожалению, он свое слово сдержал. Немецкая пресса поверила ему и, не разбираясь, напечатала все, что он решил сделать достоянием публики. Странным образом Буххайм не решился поступить так же с наследниками Марка.

Начался процесс. В первой сессии он проиграл. Согласно решению суда книги подлежали изъятию, а клише уничтожению. В деле против наследников Марка Буххайм признал поражение, о чем нигде не упоминал впоследствии. Со мной же он продолжил судиться, обвиняя меня во всех грехах и распространяя слухи, что я неправа. Это было легко, поскольку, находясь в Париже, я не имела возможности опровергнуть его обвинения.

Во второй сессии победил Буххайм. Я подала апелляцию. К счастью, мне удалось привлечь свидетелей, знакомых с ситуацией, и в суде они все объяснили.

Процесс затягивался. В 1973 году Федеральный суд, заседающий в Карлсруэ, вынес окончательное решение в мою пользу. Это была заслуга профессора Филиппа Мёринга, успешно представлявшего мои интересы. Буххайм должен был уничтожить все клише, все сброшюрованные и не сброшюрованные в книжный блок репродукции произведений Кандинского. Затем он должен был возместить мне судебные издержки и предоставить сведения о производстве и реализации книги. На следующем судебном разбирательстве мой мюнхенский адвокат Георг Отт добился отказа Буххайма от прибыли, заработанной на книге, в мою пользу. Деньги я перечислю в детский дом.

В завершение хочу отметить, что наша крепкая выдержка в этом отвратительном судебном процессе сослужила службу всем художникам. Нельзя допустить, чтобы произведения искусства выдавались кому угодно и для каких угодно целей.

В защиту вдов художников

Вдов художников любят, почитают, ненавидят, окружают лестью, мучают и ищут их расположения. Их обвиняют в том, что они трудные, тщеславные, высокомерные, капризные, требовательные, ревнивые, властолюбивые, алчные и эгоцентричные.

Откуда взялись эти штампы, я не знаю. Вдовы несут большую ответственность, особенно если их мужья были признанными художниками. Они – стражи и управляющие завещанного им творческого наследия. Я считаю, что супруга должна обладать большим мужеством, уверенностью в себе, силой и стойкостью, чтобы упрочиться с наследием своего мужа в художественном процессе и на художественном рынке. Порой приходится выбирать одиночество во избежание лицемерного общества и расчетливой лести. При этом легко впасть в немилость тех, чьи интересы каким-либо образом пострадали. Так начинаются сплетни, ложь и травля. Вдова художника оказывается под перекрестным огнем прессы лишь потому, что всерьез защищает его наследие.

Про меня распространяют множество невыносимых сплетен. Рассказывали, например, что я, якобы, очень тяжелый человек, неспособный на сотрудничество. Буххайм не побоялся полемизировать на тему «сожжения вдов». На это могу сказать только, что для меня большая радость работать с серьезными музейными сотрудниками, издателями и галеристами. Решусь даже утверждать, что делаю это с восторгом и в отношениях проявляю великодушие. Я не люблю выпячивать себя, мне это не нужно для самоутверждения.

В любой жизненной ситуации я руководствовалась основным принципом Кандинского: принципом скромности. Единственное, что имеет значение, это творчество Кандинского. Я забочусь о нем и не готова выдать его противникам. Все то время, что длился процесс с Буххаймом, я не выдала ни одной картины Кандинского для показа в Германии без разрешения. А почему, собственно, я должна была это делать, если атмосфера там была настолько отравлена? Сейчас, когда справедливость восторжествовала, я поддерживаю прекрасные отношения с музеями, галереями и издательствами в Германии, и у этого сотрудничества прекрасный климат.

Проблемы с галеристами

Кандинский не раз обжегся, общаясь с множеством галеристов. Некоторые его попросту обокрали. Неприятности были у него, в частности, с Хервартом Вальденом. Когда в 1914 году началась война, целый ряд его картин остался у него в Берлине. Тогда же Кандинский отослал ему письмо из Швейцарии с просьбой не продавать ни одной из этих работ, но Вальден не придал этому значения. В конце 1921 года мы приехали в Берлин из России, и Кандинский сразу же разыскал его с целью убедиться в сохранности своих произведений. Вальден ошарашил его ужасным известием: «Я все продал. Но денег вы не получите. Я банкрот».

Кандинскому ничего другого не оставалось как подать на Вальдена в суд. С ним судился и Марк Шагал, с которым он поступил так же. Мы должны были довольствоваться мизерной компенсацией. В конце концов мы получили обратно три картины, которые Вальден раздобыл в каких-то подозрительных местах. Дополнительно он выплатил нам 40 тысяч марок. Это были совершенно обесценившиеся бумажки, которыми мы, в лучшем случае, могли оклеить у себя стены. Купюры до сих пор хранятся у меня – на память о предприимчивом торговце картинами. Кандинский оценивал ущерб, составивший 140 тысяч золотых марок.

Даже в 1936 году этот скандальный инцидент все еще не давал ему покоя. В письме он рассказал своему другу Рупфу, как лишился денег: «Постепенно привыкаешь к потерям. В России непосредственно перед революцией мне удалось так устроить свои дела, что я должен был стать человеком, обеспеченным „до конца жизни“. Но потом остался буквально без гроша. В Германии я узнал, что с продажи более 70-ти моих картин я не получу ничего, потому что мой галерист истратил деньги и не имеет гроша за душой, поэтому возместить ущерб не сможет. Иначе бы я сейчас был французским миллионером. Впрочем, я наверняка лишился бы этих денег во время немецкой инфляции. Недавно еще мою супругу начала беспокоить сберкасса. Надеюсь, ничего плохого там не случится. Я всегда говорю, что у нас нет оснований для жалоб, если сравнивать нас с другими людьми и многими художниками. Буду надеяться, что французское и швейцарское правительства научатся у американцев, англичан и бельгийцев, как сделать жизнь дешевле даже после потрясений. Здесь же мешает очень неспокойная политическая ситуация»^{236}.

В том, что сотрудничество с Галкой Шайер протекало не так, как нам всем бы хотелось, нет ее вины. В 1924 году Шайер организовала выставку группы «Синяя четверка», основанной в том же году. Эта выставка путешествовала по Америке, в ней участвовали работы Кандинского, Клее, Явленского и Файнингера. Я уверена, что Шайер – кристально честный человек. Но так случилось, что картины пропали, и среди них – несколько очень важных произведений Кандинского. Когда она умерла, я постаралась найти и получить обратно пропавшие картины. Часть мне удалось вернуть, другую, пропавшую из собрания самой Шайер, нет.

С Нирендорфом у меня тоже возникла проблема. Он должен был Кандинскому большую сумму, и когда он умер в Америке в 1940-х годах, у меня на руках не осталось ничего кроме его долговой расписки на много тысяч долларов. Мне пришлось подключить адвоката, который взял на себя хлопоты по возвращению картин. Вскоре выяснилось, что какие-то из их числа исчезли. Кроме того, Нирендорф продал несколько работ без моего ведома. Несколько картин забрал у него нью-йоркский галерист И.-Б. Нойман с целью показать их на выставке, но позволил себе распоряжаться ими по своему усмотрению. Он просто продал их, не перечислив мне ни пенни.

Кандинский благоразумно избегал подобных связей и не обременял себя договорными обязательствами с какими-либо конкретными галеристами, опасаясь, что рано или поздно окажется под давлением и утратит свободу действий. Полностью он доверял лишь галеристке Жанне Бюше, у которой трижды выставлялся. Бюше, со своей стороны, насколько я помню, тоже не составляла договоров с художниками. Она трогательно заботилась обо мне, но потом внезапно и серьезно заболела и вскоре умерла.

После смерти Кандинского стало очевидно, что мне необходим галерист, который бы представлял мои интересы. Рене Друан сам предложил помощь и стал всячески меня поддерживать. К сожалению, он был не очень успешным предпринимателем, как это часто бывает с замечательными знатоками и любителями искусства. Дружбу с Рене Друаном и его чудесной женой Ольгой я никогда не забуду. Я очень благодарна им обоим.

Вскоре я поняла, что надо отказаться от услуг Друана и найти специалиста, более сведущего в делах. Мои намерения стали известны в кругу галеристов, и они один за другим стали осаждать меня. Пришлось выбирать. К тому моменту я познакомилась с Луи Клайо, ранее руководившим «Галери Карре»^{237}, а тогда возглавлявшим «Галери Маг». Я была уверена, что могу доверить ему работы Кандинского. Так в 1952 году возник договор с «Галери Маг» сроком на пять лет.

После окончания срока действия договора я оставалась с этой галереей, в общей сложности наше сотрудничество длилось 18 лет – долгое время, возможно даже слишком долгое. Когда Клайо ушел из «Галери Маг», она перестала уделять особое внимание работам Кандинского, которые, на мой взгляд, были представлены там недостаточно хорошо. Сотрудничество становилось все труднее не в последнюю очередь и потому, что я – одинокая женщина.

Я отказалась от «Галери Маг» и в 1971 году перешла к базельскому галеристу Эрнсту Баиелеру, чья галерея считается лучшей в Европе. Я по сей день готова петь Баиелеру «песнь песней». Его радение о Кандинском – образец для подражания. По-человечески мы тоже ладим с ним как нельзя лучше.

Эксклюзивный договор с Байелером распространяется на живопись, акварели и гуаши, но не на графику и рисунки. Ими я владею единолично. Байелер несказанно облегчает мне заботу о наследии Кандинского. Он ведет трудные переговоры и берет на себя мучительные и отнимающие время формальности, связанные с многочисленными выставками Кандинского.

Кандинский за всю жизнь не заработал больших денег с помощью своих галеристов. Если и получал какие-то деньги, сразу щедро их тратил. Он не был скрягой, хотя и старался рассчитывать средства с учетом дальних планов. В отличие от многих коллег художников, он почти всегда имел счастливую возможность продавать свои картины. Впрочем, я вспоминаю, с каким трудом продавались поначалу его картины с изображением архитектуры. В 1926 году этот барьер был преодолен. С этого времени продавцы стали интересоваться в равной мере и более ранними, и последними работами Кандинского.

Отмечу также, что Кандинскому как преподавателю Баухауса была положена пенсия, которую до начала войны переводили на его счет из Германии во Францию. Каждый месяц мы получали эти «деньги на черный день». Всеми средствами управляла я, поскольку Кандинский не хотел загружать себя финансовыми или организационными вопросами. Это он доверил мне. Друзьям он говорил: «Нина – мой министр внутренних дел».

Часто мне приходится слышать, что цены на произведения Кандинского сильно завышены. Я спрашиваю себя: на чем основывается оценка стоимости его произведений? Следует учитывать, что творческое наследие Кандинского небезгранично. Он создал не так много произведений, как некоторые художники, но цены на их работы не ниже сегодняшних цен на Кандинского. Он создал 738 живописных произведений (они перечислены в его домашнем каталоге), 730 акварелей (все они без исключения внесены в его домашний каталог после 1922 года) и определенное число этюдов, рисунков и графических работ. Любой человек, разбирающийся в искусстве и имеющий представление о том, что такое качество, должен признать, что каждая его работа – это безупречное произведение искусства, соответствующее – в этом у меня нет никаких сомнений – своей оцененной стоимости.

Кандинский одинаково владел всеми техниками. Его картины, гуаши и акварели имели для него такую же ценность, как графика и рисунки. Все они были частью его самого. Разумеется, некоторые рисунки рассматриваются как подготовительные к картинам, но это вовсе не означает, что он ценил их меньше. В конце концов их тоже можно считать самостоятельными произведениями.

Цены на свои работы Кандинский назначал не «согласно прейскуранту», он действовал чисто субъективно. Если какая-то картина была особо близка его сердцу, он ставил высокую цену. Размер произведения, конечно, тоже имел значение.

Сейчас на художественном рынке очень мало картин Кандинского. Большинство из них уже заняли окончательное место в музеях по всему миру. Однако спрос на него, как и прежде, высок. Я совершенно уверена, что ограниченное предложение и высокий спрос еще выше поднимут цены. Кого-то, может быть, тревожит эта эскалация цен, меня эта тенденция не беспокоит, она лишь показывает, что творческое наследие Кандинского ценится все выше.

Великий художник, выдающаяся личность

Как я могла убедиться, русские – самые верные мужья. Французские мужья эгоцентричны, немецкие всегда демонстрируют свою маскулинность.

Я вышла замуж за русского человека редкого благородства, великого художника и выдающуюся личность. Если женщина действительно любит мужчину, она должна ответственно вести его хозяйство и уметь хорошо готовить. Она должна быть в тени своего мужа и пожертвовать многим, чтобы он смог состояться и работать, не обременяя себя заботами. Я это сделала, поэтому наш брак был таким счастливым, поэтому ни дня нашей жизни мы не провели врозь.

Было много препятствий, которые надо было преодолеть. Я пыталась всеми силами облегчить Кандинскому жизнь. Он обладал сильным характером, который очевиден в его искусстве. На уступки он шел лишь в том случае, если это не вредило его творчеству. Произведения Кандинского несут в себе особую мораль, очень ясную, передающуюся зрителю. Я часто слышала от посетителей выставок Кандинского: «Эти картины вдохновили и укрепили меня. Они придали мне сил».

Но уж моралистом Кандинский никогда не был. Морализаторство казалось скучным нам обоим. Он был верующим человеком, при этом нечасто посещал церковь. Мы ходили на службу только по случаю больших русских православных праздников, но и тут бывали исключения. Например, я помню, как в ночь на Пасху 1936 года мы слушали пасхальную службу по радио. Кандинский рассказал об этом в письме своему другу Рупфу, не умолчав о том, как скучает по московским пасхальным праздникам: «Утром мы мысленно отправимся в старую Москву, где в свое время так прекрасно и волнительно до глубины души праздновалась Пасха»^{238}.

Кандинский был верным мужем. Поскольку он был красив, образован, элегантен, умен, имел представительную фигуру, он пользовался большим успехом у женского пола. Но в окружении женщин оставался почти равнодушен. Между нами царило полное доверие, и я никогда не ревновала, если женщины крутились вокруг него.

Ему было важно видеть меня хорошо и элегантно одетой. Ему доставляло удовольствие, когда его женой восхищались. Помню, как на первую зарплату в Баухаусе он купил в одном из ювелирных магазинов сережки с черным и белым жемчугом, пришел с ними домой и, сияя от счастья, подарил мне. В частной жизни он был прирожденным щедрым кавалером.

Он рассказывал мне, что в юности отличался импульсивностью и порой неожиданно впадал в неконтролируемую ярость. Ему стоило больших усилий приучить себя к самодисциплине. Уже зрелым мужчиной он олицетворял самообладание, независимость и уравновешенность. Не скрою, что случались и такие дни, когда он казался мрачным и подавленным – в основном из-за творческих проблем. Но я не припомню случая, чтобы Кандинский утратил самообладание из-за каких-то внешних обстоятельств, ему было свойственно исключительное внутреннее равновесие.

Он был, в сущности, тихим человеком, не знавшим тщеславия. Как многих великих людей, его характеризовала скромность. Я считаю, что нескромные люди не могут стать большими художниками. Свою посредственность они стараются преодолеть дурными выходками.

Из уважения к правде Кандинский всегда признавался друзьям в своих ошибках и заблуждениях. Он обладал выраженным стремлением к чистоте и порядку. Эта черта характера особенно проявлялась в его мастерской. «Если художник терпит в своей мастерской грязь, это свидетельство дурного вкуса. Я могу заниматься живописью и в смокинге».

Во время работы он всегда надевал домашнюю куртку. С красками обращался бережно. Он ненавидел пятна краски на мебели или цветные кляксы на полу. К своей мастерской он относился как к святая святых. После работы он отдыхал, слушая музыку, читал или ходил в кино. В его библиотеке стояли книги Чарлза Диккенса, которого он читал в русских переводах, Гоголя, Достоевского и Толстого – это лишь основные имена. Во время отпуска он с удовольствием читал детективные романы.

Долгое время он увлекался астрологией и астрономией. Я, кстати, тоже. Интерес к этим вещам возник у нас еще в Баухаусе. Некоторые баухаусцы были восторженными приверженцами гороскопов и вели долгие дискуссии на эту тему. Гороскопы нам составлял Йост Шмидт. Я верю, что в гороскопах таится правда. Мы все – часть природы, а у природы свои законы. Гороскопы – итог глубокого изучения этих законов, и они находятся во взаимосвязи с людьми. Разумеется, было бы неправильно стать рабом гороскопов. Я интересуюсь ими, однако они не влияют на принятие мною решений. Кандинский тоже не ставил себя в зависимость от них.

Газеты Кандинский считал абсолютно никчемным изобретением, лишь отнимающим у людей время. Поэтому газет он принципиально не покупал. Зато с удовольствием слушал классическую музыку. В последние годы наше собрание грампластинок не включало записей Вагнера. Энтузиазм ранних лет по поводу «Лоэнгрина» давно прошел. Ему не нравились ни пафос, ни длительность опер Вагнера. Помню, как однажды в парижские годы мы пошли на оперу Вагнера, и это стоило Кандинскому больших сил. Он выдержал представление до конца только потому, что дирижировал наш друг Франц фон Хёсслин. Он очень просил нас прийти.

Абсурдно утверждать, что Кандинский был антропософом. Он сердился, когда кто-то называл его так. Он был открыт для антропософии, но не сделал ее основой своего мировоззрения. В его мюнхенском живописном классе училась девушка, принадлежавшая к Антропософскому обществу^{239}. Рудольф Штайнер однажды просил Кандинского присоединиться к ним, но он отклонил предложение.