Текст книги "Возьми меня с собой (ЛП)"

Автор книги: Нина Дж. Джонс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 26 страниц)

Сегодня еще одно утро, такое же, как и все остальные в этом распорядке, установившемся четырнадцать недель назад.

Сэм встает с кровати, повернувшись ко мне спиной. Я не подаю виду, но наблюдаю за ним. У стены стоит детская кроватка, которую он подарил мне накануне вечером. Она восхитительна. Я могла бы сказать, что он хотел скрыть гордость за свое творение, но у него это не очень хорошо получилось.

На самом деле, это было довольно мило: он принес кроватку, как бы между делом, а затем, опустив глаза, небрежно передал мне записку.

«Она еще не закончена. Я покрашу ее в тот цвет, какой ты захочешь. Просто дай мне знать».

– Это сделал ты? – спросила я.

Сэм кивнул.

— Это невероятно, – пробормотала я, проводя пальцами по свежеошлифованному светлому дереву.

Он скромно пожал плечами.

– А вообще, можно оставить ее такой, как есть? Комната такая белая, мне нравится, как в ней смотрится дерево.

Сэм слегка улыбнулся мне и кивнул.

Проникающие сквозь стеклянную крышу солнечные лучи освещают его обнаженную подтянутую фигуру. Его кожа, такая гладкая и загорелая от долгого пребывания на солнце, с левой стороны внезапно превращается в грубую и неровную. Он – головоломка, состоящая из совершенно несовместимых кусочков. Красивый, но покрытый шрамами. Умный, но дикий, как животное. Хранящий в себе множество историй, но неразговорчивый.

Подсказки. Он редко мне их подкидывал с тех пор, как раскрыл свое имя. Хотя несколько дней назад, когда мы шли по новой, более длинной тропинке к озеру, наткнулись на старые деревянные сооружения. Они были заросшими и заброшенными, но я все же смогла различить их очертания. Стена, столбы, горизонтальные балки. Если не ошибаюсь, это очень напоминало что-то вроде полосы препятствий.

– Что это все такое? — спросила я, указывая на сооружения.

Сэм какое-то время молчал. Я видела, что в нем шла внутренняя борьба, стоит ли мне рассказывать. Наконец он остановился и достал блокнот.

«Это игровая площадка. Старая».

— Игровая площадка? – скептически переспросила я.

В ответе чувствовалось, что Сэм что-то скрывает, но он не обратил внимания на мой скептицизм, поэтому я добавила это в список подсказок. Кроме того, я решила, что будет лучше сосредоточиться на расстоянии от этой площадки до озера, если вдруг здесь окажусь.

Сэм резко поворачивается, как будто все это время знал, что я за ним наблюдаю.

Он что-то пишет в своем блокноте.

«Сегодня я работаю. Хочу сначала тебе кое-что показать. Хочешь сначала поблевать?»

Я посмеиваюсь над его бестактностью. Но нет, этим утром я чувствую себя на удивление стабильно и мне любопытно.

Я встаю, ополаскиваюсь и надеваю одно из своих платьев.

– Готово! — объявляю я.

Сэм достает сложенную в полоску бандану и показывает на свои глаза.

«Я завяжу тебе глаза».

– Почему? — протестую я, и в животе у меня все сжимается уже по другой причине.

Выражение его глаз говорит мне, что это не обсуждается. В последнее время он был слишком добр, чтобы вдруг ни с того, ни с сего причинить мне боль. Видимо, это означает, что он ведет меня в новое место. Так что я вскидываю руки и уступаю. Это может быть еще одной подсказкой. Вероятно, серьезной.

– Хорошо, но это глупо.

Я забираюсь ему на спину, как велит мне Сэм. Первое, что я замечаю, – это то, что выйдя из дома, мы сворачиваем не направо, а налево. Но из-за того, что у меня завязаны глаза, я быстро теряю представление о расстоянии и пространстве. Внезапно я слышу скрип двери, мне в нос ударяет характерный запах, из-за порога доносится козлиное блеяние и сопение.

Сэм ставит меня на ноги и со скрипом закрывает за мной дверь. Затем снимает у меня с глаз повязку. Я оглядываю небольшой сарай. С одной стороны в стойле привязана лошадь. К нам подбегают две маленькие козы.

– Боже мой! – вскрикиваю я, когда одна из них пытается обглодать подол моего платья.

Сэм шлепает ее и издает шипящий звук.

– У нас… у тебя есть животные?

Он великодушно улыбается мне и кивает.

— У них есть имена?

Он кивает, доставая свой блокнот.

«Маленькая козочка – Трикси. Другая – Хильда. Лошадь – Беверли».

– Огооо, – выдыхаю я, поглаживая коз, которые уже не пытаются полакомиться моей одеждой.

Сэм жестом указывает на лошадь, нежно гладит её и выпускает из стойла. Она слегка фыркает, давая выход своей энергии. Он седлает её и жестом предлагает мне на неё сесть.

— Ты серьезно? – спрашиваю я.

Он жестикулирует еще настойчивее.

«Да, поторопись».

Я подхожу к лошади и пытаюсь подтянуться. У меня не такой уж большой живот, но удивительно, как трудно с ним сохранять равновесие и маневрировать. Я заваливаюсь назад, и Сэм меня подхватывает. Во второй раз он меня подсаживает, и мне удается неуклюже забраться на спину Беверли. Одним быстрым движением он забирается на нее позади меня и, подавшись вперед, показывает мне повязку для глаз. Все повторяется сначала. Сэм завязывает мне глаза, и я чувствую, как он легонько надавливает коленями на бока лошади и выезжает из сарая. Какое-то время мы едем легкой рысью, в этом странном подвешенном состоянии, когда он раскрывает передо мной еще одну часть себя, в то же время скрывая от меня истинное положение моей ситуации.

Но это действительно приятно – мягкое покачивание лошади, ветер в моих волосах. Почему в этот момент я чувствую себя спокойнее, чем в своей прежней, безопасной жизни?

Через пару минут Сэм снимает с моих глаз повязку. Мы едем по тропинке в лесу. Она выходит на открытое поле. Я вижу вокруг бескрайние поля на долгие километры. Затем холмы с деревьями. Ни дорог, ни домов. Это находится за озером? Неужели мой план побега – безнадежная затея?

Я стараюсь не паниковать. Возможно, это другое направление. Я понятия не имею, как мы сюда приехали. Я не могу позволить отчаянию овладеть мной, когда нашла способ не терять надежду. Вместо этого я предпочитаю наслаждаться ярким, согревающим мои щеки желтым солнцем и редким фырканьем паломино. Было время, когда мой мир был всего лишь коробкой размером три на четыре метра. С тех пор он стал намного больше. (Паломино – соловая масть лошадей. Характеризуется золотисто-жёлтым окрасом туловища, а также почти белой гривой и хвостом – Прим.пер.)

Закончив прогулку, Сэм завязывает мне глаза и отвозит обратно в мой дом, который теперь регулярно пополняется основными продуктами, чтобы я была сыта, когда он не может приготовить мне что-нибудь свежее.

Сэм говорит, что вернется к вечеру.

Я с улыбкой машу ему на прощание, и он закрывает за собой дверь. Пользуясь редкой возможностью съесть что-нибудь с утра и не выблевать это обратно, я беру коробку крекеров и яблоко и, похрустывая ими, слушаю свою постоянно растущую коллекцию пластинок. Я коротаю время, но должна признать, что даже сейчас, когда у меня есть чем развлечься, не умирая от скуки, когда его нет рядом, все по-другому. Человеческое общество так же важно, как воздух, вода и еда.

В конце концов, после плотного перекуса, на меня наваливается усталость, и я засыпаю под звуки Кэрол Кинг.

ВЕСПЕР

Из дремоты меня вырывает сильная боль в животе. Хотя это был больше, чем просто дневной сон, я уже вижу, как за окном в моей крыше тускнеет яркое небо. Меня захлестывает паника, и я хватаюсь за живот.

Узнав о своей беременности, я по большей части не волновалась об этом ребенке. Он был соглашением. Средством. Но меня охватывает чувство страха, и внезапно мне хочется сделать все, что в моих силах, чтобы его сохранить, не только для своей защиты, но и потому, что этот ребенок вселяет в меня надежду. Я только начала его узнавать. Начала чувствовать, как внутри меня что-то растет. Видеть, как само его существование превращает монстра в человека, который смог взять меня с собой на неожиданную прогулку верхом. Я не могу его потерять. Только не после того, как благодаря ему увидела проблеск между жизнью взаперти и во внешнем мире, в попытках угодить матери, которой никогда не была нужна.

Я говорю себе, что это пройдет. Я (почти) медсестра и знаю, что у боли в животе много причин. Но чувствуя, как сжимаются мои внутренности, не могу не думать о худшем.

Я подбегаю к двери дома и изо всех сил бью по ней ладонью.

– Сэм! Сэм! – кричу я, зная, что мой голос всего лишь эхо среди деревьев.

ГЛАВА 24

Я прислушиваюсь у двери маминой спальни, не стихли ли звуки швейной машинки. Как только она уснет, я сделаю то, что проделываю уже почти год, – ускользну в ночь, начну жить второй жизнью. Той самой, которая невозможна, когда сияет солнце, когда последняя крупица здравомыслия моей мамы держится на знании, что я дома, с ней. С тех пор как умер папа, она все больше живет в крошечном мирке своей спальни и все меньше – за ее пределами. В то время как я весь день занимаюсь повседневными делами: ухаживаю за ранчо, читаю, езжу верхом, пытаюсь занять свой голодный разум, – но все меньше и меньше живу днем и все больше ночью.

Я убедил маму, что для меня будет безопасно днем посещать местный колледж. Теперь я сильный, сильнее ее. Но если я опаздываю домой хотя бы на минуту, это приводит ее в бешенство. Когда она примет свои таблетки и погрузится в глубокий сон, мне не придется об этом беспокоиться. Мое время снова принадлежит мне.

Жужжание прекращается.

– Сэм! Я приму таблетки и лягу спать! – кричит она, думая, что я у себя в комнате.

Я жду несколько секунд, затем открываю ее дверь.

– Спокойной ночи, – говорю я.

С тех пор, как умер папа, мое заикание дома почти пропало. В колледже я молчу и держусь особняком. Я сижу на задних партах или на скамейке во дворе и наблюдаю за остальными. За теми, кто общается, улыбается, поддерживает беседу. Все это дается им слишком легко, слова так и сыплются из их уст. Теперь, когда папа умер, постоянное напряжение в шее и горле ослабло. Думаю, у меня получится. Думаю, может и с запинками, но я смогу произнести слова, но у меня не получается заставить себя это сделать. Я так давно не пытался завести друзей, что от одной мысли об этом у меня начинает бешено колотиться сердце, а ладони становятся липкими от пота. И я наблюдаю. Это лучше, чем сидеть дома одному. Я додумываю на расстоянии, делая вид, что участвую в их разговоре.

Именно этим я и занимался вчера, загипнотизированный движением губ симпатичной девушки, беседующей с каким-то парнем, когда кто-то меня окликнул.

– Привет, Сэм!

Голос звучит как-то отстраненно, словно его заглушает подушка. Я так увлечен объектами своего наблюдения, что, похоже, это просто еще одна часть фантазии.

– Сэм! – раздается прямо рядом со мной, и чья-то рука хлопает меня по спине.

Я вскакиваю на ноги, готовый защищаться. Во мне так глубоко укоренились убеждения моей матери, что даже сейчас, когда все это не кажется мне правдой, я никому не доверяю.

Я поворачиваюсь и встречаюсь взглядом с тем, кто со мной заговорил. Скут.

– Ч-что ты здесь делаешь? – спрашиваю я.

– Я тут встречаюсь с девушкой. Раньше она училась в колледже неподалеку от меня, но перевелась. Что ты здесь делаешь?

– Хожу на занятия.

Он слегка вздергивает подбородок, словно растерявшись от неожиданности. Скут вернулся в колледж через пару недель после смерти отца. Он каждую неделю звонит домой, но я никогда ему об этом не говорил. Не знаю почему.

– Ну, это здорово. Что планируешь изучать?

– Думаю, электротехнику, – отвечаю я. – Мама н-не говорила, что ты приедешь домой.

Улыбка Скута превращается в хмурую мину, и он отводит взгляд.

– Я ей не говорил. Знаешь, я просто собирался заехать на вечер. Не хотел из-за этого поднимать шумиху.

Мама – это мое бремя. Скут делает все возможное, чтобы не возиться с нами. Как и все остальные члены семьи. Единственное отличие в том, что ему по любому приходится звонить хотя бы раз в неделю.

– Ага, – отвечаю я.

Скут бросает взгляд на часы.

– Черт, я уже опаздываю. Я позвоню на этой неделе. – Он хлопает меня по плечу. – Я рад за тебя, чувак. Ты хорошо выглядишь… и разговариваешь.

Я ободряюще киваю ему и смотрю, как он убегает.

Теперь, когда мама легла спать, мое сердце трепещет от предвкушения. Мне следует быть терпеливым, убедиться, что она крепко спит. Но этот ритуал вызывает у меня такое возбуждение, какого я не испытывал никогда раньше.

Я запрыгиваю в душ, это самый продуктивный способ скоротать время. Только я вытираюсь и оборачиваюсь полотенцем, как слышу звонок домашнего телефона.

– Черт! – шиплю я.

Маловероятно, что она проснется. Но если я не возьму трубку, поздний телефонный звонок доведет маму до приступа паранойи. И кто, черт возьми, трезвонит в такое время? В этот дом никто не звонит, особенно после восьми.

Я мчусь к телефону. Ненавижу этот чертов телефон. Он низводит меня до моей самой позорной слабости.

– Алло? – произношу я.

– Сэм, это я, – отвечает Скут.

– О, ч-что-то случилось? – спрашиваю я.

– Нет, в смысле, ничего серьезного. У тебя есть какие-нибудь планы на вечер?

Он ждет, что я скажу «нет». Он знает, как обстоят дела. Так и есть, если иметь в виду планы, о которых я могу открыто распространяться.

– Мама спит.

– Хорошо. Слушай, та девушка, с которой я встречался, когда на тебя наткнулся… сегодня вечером я хочу с ней куда-нибудь пойти. Но у нее были планы с подругой, которая не хочет быть третьим лишним. Ты не сделаешь мне одолжение, не выберешься со мной этим вечером в город?

Свидание. То, о чем я мечтал. Узнать, как это бывает у таких парней, как мой брат. Именно это я представляю, наблюдая за людьми и помещая себя в кадры их жизней из каталога Sears. (Sears – первый и единственный в своем роде каталог «товары почтой» в котором можно было купить все, от шляпки до колясок и домов – Прим.пер.). Но теперь, когда мне представилась такая возможность, я не знаю, что с ней делать. В своих фантазиях я намного круче, чем на самом деле. В них слова текут легко. Мои интригующие всех шрамы исчезают с лица. Пропадает навязчивое чувство, что надо мной втихаря смеются.

– Ну же, Сэм. Ты наконец-то выбираешься в люди. Ходишь в колледж. Не всегда же тебе делать то, что хочет мама. Не позволяй ей тебя контролировать.

Контролировать. При этом слове у меня сжимается сердце. Только в последние несколько лет я начал понимать, что возможно то, что я считал материнской заботой и защитой, на самом деле, было способом удержать меня здесь, в окружении одних лишь деревьев и животных. Безопасность – это тюрьма.

– Э-э... хорошо, – говорю я.

– Отлично. На самом деле, ее дом ближе к тебе, чем к Сакраменто. Я за тобой заеду.

– Хорошо. Подъезжай к п-подъездной дорожке. Встретимся там.

Трудно не ерзать, когда мы приближаемся к дому Синди. Так зовут подругу Скута. Почти сразу, как он паркуется, входная дверь открывается, и из нее выпархивают две девушки; они быстрыми шагами направляются к нам, от чего их длинные волосы развеваются из стороны в сторону. В темноте трудно разглядеть их лица, но я различаю очертания. Изгибы и выпуклости. Ничего резкого и грубого. Изящные тела с угадывающимися округлостями. По мере приближения девушек к машине, их бессмысленная болтовня становится все слышней.

– Привет, ребята! – говорит одна из девушек, открыв заднюю дверь.

– Привет, Синди, – игриво произносит Скут.

У нее льняные волосы. Длинные и тонкие, так что в лучах света они кажутся нимбом.

Другая девушка проскальзывает за ней и захлопывает дверь.

– Привет, – говорит она менее панибратским тоном.

– Это моя двоюродная сестра Фиби, – добавляет Синди.

В машине Скута тесно, и я задаюсь вопросом, не будет ли слишком, если я развернусь и посмотрю.

– Привет, я Эндрю, но все зовут меня Скутер. А это мой брат Сэм.

– А у Сэма что, нет забавного прозвища? – игриво спрашивает Синди.

– По-моему, папа ему так его и не дал... – размышляет вслух Скут.

Я воспринимаю это как сигнал, что пора поворачиваться. И когда вижу Фиби, на меня словно выливают ведро ледяной воды. Прошел почти год, но я никогда не забуду лицо первой девушки, за которой следил. Худенькая девчонка с маленькими сиськами. За исключением того, что в этом году она немного пополнела, и сквозь низкий вырез ее топа я вижу выпирающую грудь.

Думаю, она видит выражение моего лица, а может, и они все. Или, может, они все смотрят на меня, потому что я должен что-то сказать, но ничего не говорю. Твоя очередь, Сэм, скажи что-нибудь. Все ждут. Но шок от столкновения моих миров заставляет мое горло сжаться так, как оно не сжималось даже при моей последней встрече с отцом. Поэтому единственное, что у меня получается, это дружелюбный кивок.

Блядь. Я уже все испортил.

– Что ж, я надеюсь, вы, ребята, хотите повеселиться, – говорит Синди, помахивая в воздухе маленьким пакетиком.

Ночью в этих краях особо нечем заняться. Я предполагал, что мы поедем в город, но вместо этого Скут включает радио, и мы возвращаемся к нашему дому.

Пока я все еще пытаюсь понять, узнает ли меня Фиби, когда приглядится, Синди спрашивает, куда мы идем.

– У моей семьи здесь своя земля. Там есть озеро, и мы можем веселиться, не беспокоясь о полиции и тому подобном. Я в скором времени стану полицейским, и мне нельзя попадать в неприятности.

Я не уверен, что мне нравится идея их вечеринки у нас на озере. Это мой дом. Моя земля. Скут всегда был просто гостем. Мне не нравится, что он меня не спросил. Как сейчас вторгся в мой исходный пункт, в место, отдельное от всего остального мира.

Мы подъезжаем к грунтовой дороге, которая ведет к воротам с табличкой «Посторонним вход воспрещен». Они и есть посторонние, думаю про себя я, когда Скут их открывает. Мы как можно ближе подъезжаем к задней подъездной дороге. Но где-то пол километра еще надо пройти пешком.

Скут выходит из машины, и мы все следуем за ним.

– Я не одета для такого! – смеется Синди.

– Дай мне руку, – предлагает Скут, после чего возглавляет процессию.

Тут же я вижу, как Фиби пробирается сквозь темный лес, сквозь густую растительность которого я могу пробежать с закрытыми глазами. Мне следует предложить ей помощь, но я не хочу говорить. Я весь взвинчен, потому что все это слишком реально. Легче быть парнем, прячущимся за окном, но когда она меня видит, я не знаю, как себя вести.

– Не возражаешь, если я...? – застенчиво спрашивает Фиби и тянется ко мне.

Я качаю головой и подаю ей руку. Видимо, она меня не узнаёт.

Теперь она прикасается ко мне, а ко мне еще никогда не прикасалась девушка. Не кожа к коже. Мысленно я прикасался к десяткам реальных женщин. Наблюдал за ними в самые интимные моменты и представлял, как провожу языком вверх и вниз по их влажным половым губам. Но сейчас все по-другому. Потому что она не такая, какой бывает в отсутствии людей. Все не такие. Мне не нравится иметь дело с этими разными пластами. Они сбивают меня с толку. Заставляют слишком много думать. А потом у меня перехватывает горло, слова застревают в горле, и я чувствую себя гребаным идиотом со шрамами. Фиби вообще видела мое лицо? В смысле, реально видела ли этот толстый шрам, тянущийся вдоль моей щеки? И грубую кожу с отметинами на руке, за которую сейчас не держится? Свидетельство того, что моя жизнь изменилась. Когда я ударился головой об асфальт и спустя несколько недель проснулся другим человеком.

Я настолько погружен в свои мысли, что никак не реагирую на Фиби. Когда мы добираемся до поляны у берега озера, я едва замечаю, как она отпускает мою руку.

Мы сидим вокруг принесенного Скутом фонаря, и Синди достает косяк. Я никогда не употреблял наркотики. И вообще никогда не делал ничего подобного.

Она передает косяк по кругу, и когда доходит до меня, я отказываюсь.

– Ты неразговорчив, да? – спрашивает Синди.

Я смотрю на брата.

– Он загадочный тип, – подхватывает он.

– Забавно, потому что ты, Скутер, обожааааешь поговорить.

Фиби хватает косяк и делает несколько затяжек.

– Ты более чем загадочен, – добавляет девушка. Я напрягаюсь. Она что-то знает? – По-моему, ты не проронил ни единого слова.

Скутер больше не может меня прикрывать. Они все таращатся на меня. Лесная тишина, которая вовсе не безмолвна, только усугубляет затянувшуюся паузу. Я должен заговорить.

– Он г-г-г-г-г-г-г-говорит з-з-з-з-з-з-з-а... – Черт, это ужасно. Так же ужасно, как в моем далеком детстве. Но я уже слишком далеко зашел и должен закончить фразу. – Н-н-н-н-н-н-нас об-б-б-б-б-б-боих.

На мгновение воцаряется тишина, и у меня внутри все сжимается от мучительного беспокойства. Я сдерживаю подступающую к горлу тошноту. Мне это не под силу. Лучше мне просто смотреть. Общаться живьем слишком больно. У этих чертовых девчонок все так легко. Бьюсь об заклад, все их просто боготворят, потому что они красивы и отлично вписываются в этот гниющий сортир человечества. И по правде говоря, больше всего на свете мне хочется быть похожим на Скута, который умеет легко в это все вписываться, и именно это страстное желание порождает во мне вечную путаницу слогов и согласных.

Спустя мгновение, показавшееся мне вечностью, пока в головах у девчонок вращались шестеренки и они пытались понять, что перед ними за недоразумение, Синди расплывается в улыбке и смотрит на Фиби, которая, похоже, испытывает облегчение, увидев это. И они начинают смеяться. Они думают, что я пошутил.

Я смотрю на Скутера. Унижение и ярость сливаются воедино и набирают скорость, словно торнадо. Я мог бы убить этих сучек прямо здесь, если бы не Скут.

Он выглядит смущенным из-за меня и из-за них. Но ему охота потрахаться, поэтому он должен быть с ними помягче.

Через несколько секунд девчонки понимают, что я не смеюсь, а Скут только неловко улыбается в ответ.

Синди постепенно перестает хихикать.

– Я... о боже... прости, – говорит она. – Скут мне не сказал.

Я киваю, принимая извинения, но только для вида. Фиби, похоже, так сгорает со стыда, что даже не может подобрать слова.

– Ну, это невероятно неловко, – вздыхает Скут. – Давайте снова разрядим обстановку?

Он достает пакетик с таблетками.

Все принимают по одной. Я так чертовски зол, что заглатываю таблетку, даже не зная, что это такое. Мне просто хочется как-то отсюда исчезнуть.

Ночь быстро погружается в наркотический хаос. Синди с моим братом находят темное местечко на берегу, чтобы перепихнуться. Несмотря на темноту, лунного света хватает, чтобы разглядеть очертания их переплетенных тел.

Фиби сидит на краю озера, слегка приоткрыв веки и покачиваясь. Она обкурилась и приняла много таблеток.

Я смотрю на нее. Чувствую ее разочарование; оно вибрирует вокруг нее, словно силовое поле.

– Синди, мне нужно в туалет! – кричит она.

– Что? – отвечает Синди.

– Пойдем пописаем со мной в лесу. Там страшно.

Очертания Синди и Скута разделяются на две части. Он снова прижимает ее к себе, а она отстраняется. Я молча смотрю на то, как Синди подходит к Фиби и помогает ей подняться.

– Поторопись, – стонет она, когда они углубляются в лес. По пути Синди одаривает меня натужной улыбкой.

Я оглядываюсь в поисках Скута. Он, упоротый в хламину, лежит на земле, ожидая возвращения своей подружки. Я смотрю в сторону леса, куда они ушли. Меня охватывает страстное желание. Посмотреть. Послушать. Увидеть Фиби в тот момент, когда она не знает, что я за ней наблюдаю. Они уже метрах в двадцати. Я слышу, как девчонки хихикают и трепятся, совершенно не подозревая о моем присутствии.

– Так он того?

– Не думаю. Скутер сказал, что он нормальный, просто так разговаривает. Я не думаю, что Сэм умственно отсталый или что-то в этом роде. Как ты считаешь, он привел бы умственно отсталого на свидание с тобой?

Фиби смеется.

– Фу, я бы его убила. Честно говоря, Сэм реально симпатичный, сев в машину, я очень обрадовалась, но когда он открыл рот, все как рукой сняло. Что у него с лицом? Ты спрашивала Скутера?

– Нет, но он мне сам сказал, когда объяснял причину его заикания. Скут говорит, что Сэма сбила машина и протащила по улице. Он был в коме и все такое, – медленно, заплетающимся языком произносит Синди.

Ирония в том, что они высмеивают мою речь, хотя у самих каша во рту.

– Боже мой. Это безумие. Теперь мне его жалко.

– Тебе надо с ним трахнуться. Считай это благотворительностью.

– Общественными работами. Думаешь, он девственник? Он явно необходителен с дамами.

– Это меньшее, что ты можешь сделать после того, как над ним посмеялась.

– Я? Это была ты! Я рассмеялась, потому что ты заржала!

Они обе начинают хохотать, как будто все это шутка. Как будто я шутка.

– Я с ним трахнусь, – заявляет Фиби. – Ему даже не придется ничего говорить.

– Как ты думаешь, он заикается, когда кончает? – хихикает Синди.

Фиби давится от смеха.

– Я к-к-к-кончаю! – произносит она хриплым голосом.

– Ладно, давай вернемся. Я хочу второй раунд, – говорит Синди.

Пока они собираются, я возвращаюсь назад и, кипя от нетерпения, сажусь на то же место, где был раньше. Я девственник. И как бы мне ни хотелось свернуть шею этой Фиби, я возьму ее киску, если она мне даст.

Девчонки появляются из-за кустов, и Синди с напускной скромностью машет нам рукой.

– Веселитесь, детки! – на прощанье говорит она, шевеля пальцами.

Мы с Фиби сидим молча, а Синди становится просто очередным силуэтом в темноте. На этот раз, однако, Фиби уже ближе.

– Будет обидно, если этот кайф пропадет даром.

Я смотрю на нее.

– Тогда давай.

Я даже сам удивляюсь резкой перемене в своей речи. Всего несколько часов назад я с трудом выдавливал из себя предложение, а теперь уверенно приглашаю Фиби в лес. И, кажется, знаю почему. Именно я теперь все контролирую. Я услышал ее слова, когда она об этом даже не догадывалась. И знаю, что должно произойти. Я зол, и я главный. Меня охватывает тихая ярость, похожая на тот контраст эмоций, который я испытываю, наблюдая за людьми из окон.

В ее глазах отражается удивление.

– Хорошо.

Я встаю и, протянув руку, увожу ее подальше от Скута и Синди.

– Скромность. Мне это нравится, – флиртует она.

Я не даю ей сказать больше ни слова, прижимаю ее к дереву и целую. Фиби напрягается, но затем уступает моему доминированию. Я знаю, что она хочет трахаться. Я слышал, как она это сказала.

Фиби отстраняется ровно настолько, чтобы спросить:

– Кто ты, черт возьми, такой, Сэм?

Сука, ты даже не представляешь.

Я стаскиваю с нее платье, и вот она, совсем как в тот раз, когда я за ней следил, только теперь я могу к ней прикоснуться. Могу говорить. Но все, чего я хочу, – это чтобы Фиби меня запомнила. Чтобы съеживалась при об одной мысли обо мне. И больше никогда не смеялась при воспоминании обо мне.

Она вытаскивает мой член и закидывает на меня ногу. Я не нервничаю. Не стремлюсь доставить ей удовольствие. Показать класс. Сейчас всё для меня. Я вгоняю в нее член, и это приятно. Чертовски приятно.

– Черт! Сэм! – вскрикивает Фиби.

Мне нравится, как она произносит мое имя. Не в шутку, а так, словно я ее хозяин. Хотя, этого недостаточно. У меня голова идет кругом от наркотиков и ее слов. Ее смеха. Ее жалости. От того, как она меня передразнивала. Мой член набухает совсем, как разрастающийся во мне гнев.

– Так ты думаешь, это благотворительность? – усмехаюсь я.

Её затуманенные наркотиками и сексом глаза проясняются от осознания.

– Думаешь, это трах из жалости?

Она пытается вырваться, но я крепко ее держу.

– Это тебе сейчас понадобится жалость, – рычу я, и каждый слог, каждое слово звучит кристально чисто, как таившаяся во мне все эти годы ярость.

Я выхожу из Фиби и поворачиваю ее к дереву.

– Теперь тебе меня не жалко? – спрашиваю я.

– Сэм, прекрати! Прости… – говорит она.

Я зажимаю ей рот, и она успевает продолжить.

– Что? Я просто умственно отсталый. Безобидный маленький дебил. Не знаю, что делаю.

Фиби стонет и кричит мне в руку, слова оседают у меня в ладони. Я плюю на другую руку и засовываю свой член ей в задницу. У меня в ладони вибрирует ее крик, он громкий, поэтому я толкаюсь сильнее. Там туго. Я едва смог его вставить. Фиби брыкается, как необъезженная лошадь, но она такая хрупкая, а мой папа меня натренировал.

Я толкаюсь в нее несколько раз и кончаю ей в зад. Это похоже на взрыв энергии во всем теле. Я отстраняюсь, и Фиби оборачивается. Темно, но я вижу, как на ее лице блестят слезы.

– Можно мне уйти? – спрашивает она.

Фальшивое обаяние и развязность полностью ее покинули. Она просто дрожащая, испуганная девочка. Теперь это она объект жалости.

Я хватаю ее за запястье.

– Никому не болтай. Никто тебе не поверит. Ты обдолбалась. А я безобидный маленький Сэм. Я и слово вымолвить не в состоянии, верно?

Власть. Она делает меня кем-то другим. Тем, которого я слышу в своих мыслях. И теперь, когда я знаю, как стать человеком, о существовании которого только мечтал, я никогда не остановлюсь.