Текст книги "Возьми меня с собой (ЛП)"

Автор книги: Нина Дж. Джонс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 26 страниц)

ГЛАВА 19

ВЕСПЕР

Я так пристально вглядываюсь в лицо Ночи, что едва успеваю разглядеть все сразу. Это как подойти слишком близко к телевизору, пока движущиеся изображения не превратятся в крошечные квадратики красного, зеленого и синего цветов. На фоне бровей и раскрасневшейся кожи его глаза кажутся еще ярче. Губы, всегда практически не видимые сквозь прорезь для рта, чувственные и пухлые. Линия подбородка волевая, но не резкая – все еще моложавая. Не видно ни следа щетины. Его темно-русые волосы с золотистыми прядями растрепаны из-за маски. Сложив все воедино, я могу взглянуть со стороны и представить его только что принявшим душ и причесанным. Он выглядел бы как безобидный молодой человек. Потрясающе красивый безобидный молодой человек. Как говорится, парень по соседству. Но словно телесное проявление его истерзанной души, в целом безупречное лицо незнакомца отмечено вопиющим несовершенством – от правого уголка рта вверх к уху, а затем к виску тянется толстый шрам. И хотя он пересекает его щеку, словно трещина, шрам блеклый и плоский, а значит, довольно старый. Шея с той стороны, что по большей части мне не видна, покрыта неровной кожей и глубокими рубцами.

Когда я, наконец, могу отстраниться и в целом оценить его черты и недостатки, то вижу перед собой физически привлекательного мужчину. Шрам никак не влияет на мое мнение; напротив, он добавляет фактуры и интриги тому, у кого глаза как лед, а кожа гладкая, словно омытый водой песок.

Я не знаю, что делать дальше. Все это время я воспринимала его безликость, как знак того, что все это не по-настоящему. Что мой похититель считает меня недостойной того, чтобы знать его так, как он знает меня. Маска говорила о его недоверии. Напоминала мне, что я пленница. Что я здесь всего лишь гостья. Но теперь я его вижу. Он мне открылся, и я почти жалею об этом. Потому что я вижу лицо человека, которому могла бы доверять. Лицо, сводящее на нет все, что он сделал. Он человек. Он кто-то. Он не монстр.

И теперь, когда я вижу этого молодого человека целиком, мне хочется узнать о его шрамах, обо всех, и внешних, и внутренних.

– П-почему сейчас? – бормочу я.

Незнакомец непонимающе смотрит на меня, как будто не знает сам.

Я сажусь, не отрывая взгляда от его лица. Не знаю, надолго ли это. Он может снова надеть маску, и тогда я снова останусь здесь одна.

– Я устала бороться, – все еще дрожащим голосом заявляю я.

И это правда. Я не могу и дальше сражаться и с ним, и с самой собой. В битве, где победа – это поражение, а поражение – это победа.

И снова незнакомец просто таращится мне в ответ, но его грудь с размеренным выдохом опускается.

– Я не знаю, что делать. Я просто... просто хочу, чтобы ты мне что-нибудь сказал. Скажи, как все будет. Что у тебя на уме. Почему ты остановился? Почему снял маску? Ты этого хочешь?

Мужчина не хочет говорить. Он и так уже слишком открылся. Но мне надо поддерживать этот диалог. Я значу для него больше, чем он готов признать, и мне необходимо ему об этом напомнить. А если нет, то нужно убедить в этом саму себя, чтобы поверить, что мне под силу это пережить.

Я медленно поднимаюсь на колени, так что оказываюсь почти лицом к лицу с незнакомцем.

– Я не могу читать твои мысли. Я даже имени твоего не знаю. Но мне кажется, что я понимаю тебя (как и ты меня) лучше, чем кого-либо из известных мне людей.

Я подношу дрожащую руку к его лицу, к стороне, когда-то изуродованной шрамом. Это рискованно. У всего этого могут быть ужасные последствия, но я не вижу другого выхода. Я знаю только, как заботиться о людях. Такова моя природная склонность. Я видела силу доброты. Если в моем похитителе осталась хоть частичка души, то где-то глубоко внутри он этого жаждет. Возможно, именно поэтому он меня и забрал: за всей этой враждебностью скрывался тот, кто просто хотел того, что видел сквозь все эти окна.

Я так медленно поднимаю руку, что в какой-то момент мне кажется, что я никогда до него не дотронусь. Я жду, что мужчина оттолкнет ее и умчится или отбросит меня на живот и возьмет желаемое. Но когда моя ладонь и кончики пальцев касаются его щеки, он застывает.

– Я не знаю, что делаю, – признаюсь я. – Пожалуйста, скажи, что ты знаешь. Потому что я не должна этого хотеть, но твое лицо... – говорю я, наклоняясь ближе, так что мои губы касаются его губ. – Ты пугаешь меня, и все же я могу смотреть на тебя весь день напролет...

Я оставляю на его пухлых губах нежный поцелуй. Незнакомец непреклонен, и я застываю, смущенная отсутствием реакции.

– Нет, – говорит он.

– О, я... – запинаюсь я. Чувствуя себя смущенной и беззащитной. Отвергнутой мужчиной, который меня похитил. Возможно, вопреки всем моим надеждам, в нем нет никакого желания быть нужным.

Я отдергиваю руку, но мужчина хватает меня за запястье. Я задыхаюсь.

– Нет, – говорит он, одним резким движением притянув меня к себе, так что мое прохладное от влажной ночнушки тело прижимается к его горячей груди.

Я чувствую, как в меня упирается его член и, несмотря на слова незнакомца, все в его теле говорит «да».

– Я... не знаю, что делаю, – признается он.

Незнакомец со всей силы хватает меня за задницу и поднимает с кровати прямо в свои объятия. Я обхватываю его ногами, и он уносит меня с кровати. Запах мужчины, секса и виски перебивает разносящуюся по комнате вонь от несвежего завтрака. Цвета его кожи, волос и глаз становятся резче, а светлые стены и пол сливаются в неясное пятно. Он целует меня так сильно, что саднит губы, и я отвечаю таким же страстным поцелуем, пытаясь вернуть испытываемую мной боль: агонию, приправленную удовольствием. Грех, смешанный с освобождением. Заточение, ведущее к свободе, какой я не испытывала за пределами этих стен.

Я обнимаю его, прижимаюсь к нему, пытаюсь быть к нему как можно ближе, чтобы стать его частью, частью, которую он не сможет разрушить, но в то же время мне хочется и дальше на него смотреть. Он лучше тех фантазий, которым я предавалась, представляя, кто может скрываться под этой маской. В его лице есть какая-то история. Я хочу ее узнать. Узнать его. Тогда мне удалось бы во всем этом разобраться.

Прижав меня к стене, мужчина покусывает и посасывает мою шею и плечо, и у меня из груди вырывается порывистый вздох. Я касаюсь губами его губ, щеки, виска, и соль его поблескивающей загорелой кожи придает всем моим поцелуям особый вкус. Это грязно и безрассудно, но так приятно быть на его стороне. Когда он хочет меня, то хочет целиком и полностью. Мне казалось, что приятнее всего – быть любимой. Нет, приятнее всего быть объектом одержимости. Это когда тебя любят настолько, что ради обладания тобой готовы рискнуть всем. Это кайф, который не идет ни в какое сравнение с любовью. Любовь – это долгое кипение, бульон, варящийся на медленном огне, смягчающий сердце. Но это – внезапный прилив чувств, это дым, поднимающийся от брошенного на раскаленную сковороду стейка. Это опасно, но именно отсутствие этой неукротимости делает любовь слабее.

Незнакомец внезапно отстраняется, резко выдохнув, будто только что вышел из транса.

Я вопросительно смотрю на него, переводя дыхание. Но не проходит и секунды, как он разворачивает меня к стене, ударив об нее с такой силой, что я чувствую, как начинает пульсировать щека. Он пытается всё вернуть. До той ночи в душе или того, что было всего несколько минут назад, когда он показал мне свое лицо. Ночь пытается это отрицать. Я столько раз без сопротивления покорялась его воле. Он ставил меня раком, заставлял сосать, затыкал рот кляпом и связывал – я была пассивной участницей, пленницей его похоти. Я кончала, мечтала об этом, ждала этого часами душераздирающего одиночества. Отчасти это позволило мне сохранить прежнюю Веспер. Можно сказать, что, несмотря ни на что, он брал, а я неохотно подчинялась. Но теперь прежней Веспер больше нет. Мне нужно больше. Наконец-то я могу это признать. Чтобы по-настоящему выжить, я должна идти ва-банк. Должна преодолеть внешнюю сторону всего этого. Чтобы незнакомец показал свои скрытые козыри, мне придется показать ему свои.

Мужчина пытается стащить с меня мокрую ночнушку, а я отворачиваюсь от стены, чтобы снова взглянуть ему в лицо. Я смотрю в его глаза, настолько ясные, что в них не видно моего отражения. Этот акт неповиновения задерживает незнакомца, и я успеваю схватить его и притянуть к себе, впившись губами ему губы. Он прерывисто выдыхает, на мгновение отвечая мне взаимностью, но затем снова отстраняется. Я это чувствую – у меня под пальцами напрягаются его мышцы, он практически дрожит, пытаясь удержаться от того, чтобы не пойти по этому пути. По тому, где мы по-настоящему понимаем друг друга.

Мужчина снова разворачивает меня, на этот раз прижав мне спину своим предплечьем, а другой рукой лихорадочно расстегивает джинсы. Но благодаря моей скользкой от пота коже я вырываюсь из его хватки и снова оказываюсь лицом к нему. Я отталкиваю руку незнакомца, и запустив пальцы ему в волосы, притягиваю его к себе.

– Нет, – говорит он.

Я заглушаю это слово своим ртом. Мужчина стонет и упивается поцелуем, затем снова резко отстраняется. На этот раз он поднимает меня и бросает на кровать лицом вниз.

Я – женщина решительная. Если он хочет вот так, ему придется лишить меня сознания. Я знаю, что в глубине души ему это не надо. Я чувствую это в его неистовых поцелуях. Пока незнакомец возится со своей одеждой, я под ним извиваюсь и переворачиваюсь на спину.

На этот раз он отпускает меня, но лишь за тем, чтобы снять с себя джинсы и таким образом освободить обе руки. За это время мне удается подняться на ноги. Через пару секунд мужчина уже стоит напротив меня, нас разделяет кровать. Он полностью обнажен, загорелые изгибы его мышц к низу переходят во внушительную эрекцию. Я много раз видела это тело, но теперь, став частью конкретного человека, оно кажется совсем другим. Тяжело дыша и поблёскивая от пота, он притаился, словно готовый к прыжку камышовый кот. Но на этот раз я не жду его, а подбегаю к нему по кровати и бесстрашно набрасываюсь на него, так что у незнакомца не остается другого выбора, кроме как заключить меня в объятия. Он разворачивается и падает спиной на кровать. Сидя на нем, я стаскиваю ночнушку, обнажив перед ним свои уже набухшие груди. Мужчина садится и, обхватив меня одной рукой, хочет перевернуть на кровать.

– Не надо, – шепчу я. – Дай мне на тебя посмотреть.

– Нет... – говорит он с ноткой уязвимости в голосе.

Обычно, когда трахается, он очень многословен, но во время этого безумия почти молчит.

Я провожу языком по его по-мальчишески надутым губам и проталкиваю в себя член. Это происходит легко и одновременно головокружительно. Мы оба выдыхаем в губы друг другу. Я обхватываю незнакомца ногами, пригвождая к себе, провозглашая победу над его упрямыми попытками сопротивления.

Он во мне так глубоко, как не проникал ещё ни один мужчина, и я морщусь и постанываю от болезненной наполненности моей киски.

– О боже, – кричу я. – Я больше не выдержу.

Это чересчур, он слишком глубоко во мне.

Когда его бедра соприкасаются с моими, незнакомец проводит руками по моему затылку и тянет за волосы, отстраняя от себя. На мгновение мне кажется, что он предпримет последний маневр, перевернет меня на живот и трахнет в задницу, в наказание лишив оргазма. Но вместо этого он наблюдает за мной – за моим лицом и телом. В этот момент я ощущаю ту дрожь, которую испытываю только с ним, когда особенно желанна. Я единственная женщина на земле. Я принадлежу ему. Мне не нужно ни с чем и ни с кем конкурировать за его взгляд.

Мужчина приподнимается и кладет обе руки мне на ягодицы, приподнимая меня, чтобы любоваться моей грудью. Его губы скользят по нежным соскам, и у меня перехватывает дыхание. Они болят, но его рот находит способ облегчить их боль и доставить удовольствие. Пульсация внутри меня достигает кульминации, и сдерживаться больше невозможно. Я издаю несколько громких вскриков, обхватываю руками голову незнакомца и утыкаю его лицом себе в грудь. Его член упирается в мои содрогающиеся стенки, и внутри меня разливается поток тепла. Мужчина расслабляется. Мое тело обмякает, как будто его до смерти сжали, а потом отпустили и вдохнули жизнь. Я замираю на нем, кожа к коже. Наши тела дышат, как две части одного живого существа.

Незнакомец отворачивается от меня. Знаю, он в замешательстве. Расстроен из-за того, что сегодня вечером позволил всему этому зайти так далеко.

Я протягиваю руку и играю с завитками его волос. Несколько месяцев я гадала, что бы сделала, покажись он мне целиком. Единственное, чего мне хочется, – это проделать этот нехитрый ритуал, попытаться сохранить связь после чего-то столь интенсивного и обескураживающего. До этого момента, трахнув меня, он всегда уходил. Мне казалось, что меня выбрасывают за борт, оставив на произвол судьбы в суровом, беспощадном море. Но этот нехитрый жест удерживает меня на плаву. И, если мне не изменяет интуиция, то и с ним происходит то же самое.

ВЕСПЕР

Незнакомец все еще здесь. Несколько часов назад он был ужасающим кошмаром в маске, а теперь лежит рядом со мной и спит, его золотистые пряди волос и мягкое выражение лица рассекает борозда, как у раненого ангела. Я задремала рядом с ним, не знаю, как давно, но меня разбудила его рука, обхватившая мой торс.

Окончательно очнувшись от сна, я понимаю, что дверь в дом не заперта. Ее можно запереть только снаружи, а мужчина все еще здесь, со мной. Возможно, это мой шанс из-под него выскользнуть. Если незнакомец всполошится, я могу сказать ему, что просто пошла в туалет. Мне бы только высвободиться из его хватки, тогда можно было бы тихо выскользнуть за дверь и начать все сначала.

Но что-то меня сдерживает. Ладно, много чего.

Что я буду делать, когда вернусь? Я уже не уверена, что хочу избавляться от этого ребенка, но сама мысль о том, чтобы встретиться лицом к лицу с внешним миром – с Картером, при том, что у меня ребенок другого мужчины, – такого не выдержат никакие отношения.

Чувство вины. Рядом со мной незнакомец внезапно кажется таким беззащитным, и (поверить не могу, что это говорю) он, наконец, мне доверился. Дал мне себя увидеть. И я его предам. Если он меня поймает, что вполне вероятно, то второго шанса мне уже не даст.

Но я понятия не имею, что ждет меня здесь. Конечно, ни в чем нельзя быть уверенной наверняка, но я не могу вечно оставаться в этой лачуге. У меня есть мозги. Я что-то значу. Моя жизнь не может быть такой. Возможно, прошлая ночь все изменила. Если я выиграю эту маленькую битву, то смогу потихоньку побеждать и потом, пока не пойму, что делать дальше.

Я смотрю на дверь, раздираемая желаниями, парализованная страхом и нерешительностью. Мне следует сбежать, но это будет глупой затеей. Далеко я не уйду, а если мне каким-то чудом и удастся это сделать, я не готова встретиться лицом к лицу со своей прежней жизнью. Сейчас не самое лучшее время.

Однако, просто ради проверки, я медленно выскальзываю из-под его руки. Незнакомец даже не вздрагивает. Впрочем, когда я крадусь к ванной, и подо мной скрипит пол, мужчина вскакивает. Я едва различаю очертания его фигуры, того, как он лихорадочно ощупывает кровать в поисках меня.

– Я здесь, – шепчу я, осторожно кладя руку ему на плечо. – Мне нужно в туалет.

Незнакомец замирает, но я не могу разглядеть черты его лица. Он находит свой фонарик и обводит им комнату.

– Ты уходишь? – спрашиваю я. Было приятно, что рядом со мной кто-то спит.

Мужчина не отвечает.

– Останься. Уже очень поздно.

Он светит на меня фонариком так, что я прикрываю глаза, а потом направляет его на устроенный на полу бардак. Теперь, когда виски высох, он воняет. Я к этому привыкла, а незнакомец, видимо, нет.

– Мы можем воспользоваться техническим пылесосом. Не зря же ты его сюда тащил.

Он ничего не говорит, но протягивает мне фонарик, направляя мою руку в сторону бардака. Затем вытягивает всасывающий шланг и включает пылесос. Сначала я освещаю фонариком беспорядок, но желание подурачиться берет верх. Где-то в глубине души у него должно же быть чувство юмора. Так что я направляю луч света на его задницу. Незнакомец раздосадовано поворачивается, чтобы отругать меня за рассеянность, и видит, что я хихикаю. Посмотрев вниз, он замечает, куда направлен луч. Мужчина закатывает глаза, но я вижу, что на самом деле он не сердится, и снова указывает на бардак.

– Хорошо, – говорю я.

Как только он снова начинает убираться, я направляю свет на его внушительный пенис, покачивающийся туда-сюда, пока незнакомец орудует пылесосом.

Он снова останавливается, широко распахивает глаза и тычет рукой в сторону мусора.

– Что? Он хорош! – усмехаюсь я.

Мужчина просто смотрит на меня с каменным лицом, будто удивляется моей недоразвитости.

– Лаадно, – вздыхаю я. – Кайфолом.

Я освещаю фонарем бардак. Незнакомец кивает и, поблагодарив меня одними губами, завершает уборку.

Закончив, он собирает свои вещи. И в этот момент протягивает мне какой-то пакет. Кусочки вяленого мяса. Я ем их, пока мужчина заканчивает свою работу. Уверена, что он уходит, но я уже предложила ему остаться и не буду умолять. Он складывает все свои вещи перед дверью и берет у меня фонарик. Затем направляет луч света на кровать, на меня, снова на кровать.

«Ложись».

Я опускаюсь на кровать.

Он направляет луч фонарика на другую сторону кровати.

«Подвинься».

Я двигаюсь.

Мужчина забирается в постель. Я делаю вид, что не шокирована. Он просто устал и не хочет тащиться назад. Я бросаю взгляд на дверь. Его вещи – это преграда. Он не собирался уходить.

Я ложусь и смотрю в темное окно в крыше. На этот раз незнакомец обнимает меня одной рукой. Это не случайный жест во время сна, а осознанное действие. Я могла бы убедить себя, что это любовь, но знаю, что это не так. На этот раз, если я пошевелюсь, он мгновенно проснется.

ГЛАВА 20

Мы провели в маминой комнате два дня. Она не разрешала мне уйти. Несколько недель она была в норме, потом получала сигнал, и нам приходилось прятаться. Потом мама просто шила и шила без остановки. Однажды я спросил, зачем ей это, и мама ответила, что сейчас это единственное, что она может делать, так ей не так страшно. Она говорит, что швейная машинка заглушает шум.

В спокойном состоянии она мне читает, заставляет заниматься математикой и историей, как в школе. Я часами играю на улице в лесу. Но когда мама вот такая, когда к дому приближаются люди, она просто дает мне книги и усаживает в углу на пол, чтобы в случае, если они видят сквозь ткань и бумагу, им не удалось меня заметить.

Раньше каждые выходные к нам приезжал папа со Скутом. Но родители стали чаще ссориться, и теперь он навещает нас только раз в месяц.

– Мама, я голоден.

– У тебя ведь еще есть еда? – спрашивает она, не поднимая глаз.

Я смотрю на стоящую рядом тарелку, усыпанную крошками.

– Тебе нужно правильно распределять свои силы!

– Мне скучно.

Она цокает языком и останавливает машинку.

– Мне жаль, что тебе скучно. Но иногда нам приходится делать то, чего мы не хотим, и это как раз один из таких случаев.

Иногда я не верю, что кто-то за мной охотится. Мы здесь уже год, а я никого не видел и ни о ком не слышал. Она не разрешает мне заводить друзей и ходить к соседям. Несколько раз, когда мама разрешала мне покидать ранчо, я был с ней, и мы ни с кем не разговаривали, а просто ходили в магазины, чтобы купить то, что нам нужно.

– Животные, м-м-мама. За ними нужно п-п-присматривать.

– С ними все будет в порядке. А теперь вот, почитай книгу, – говорит она, передавая мне «Зеленые яйца и ветчину». («Зеленые яйца и ветчина» – детская книга американского детского писателя и мультипликатора доктора Сьюза, впервые опубликованная 12 августа 1960 года – Прим.пер)

Когда-то это была моя любимая книга. Мама читала мне ее перед сном и щекотала мой нос, когда я должен был сказать: «Вот-Я-Сэм». Это была первая книга, которую я смог прочитать вслух от начала до конца, не заикаясь. Но теперь она просто пихает ее мне всякий раз, когда ей нужно, чтобы я помолчал.

Я перелистываю страницы и закатываю глаза. Я выучил эту книгу вдоль и поперек, и читать ее сейчас бессмысленно. Я начинаю злиться. Мне хочется кричать. Хочется пойти поиграть. Это несправедливо.

– Мне не н-нравится сидеть в этой комнате. Не нравится на полу. Мне это больше не нравится! – кричу я.

Мама подбегает ко мне и садится рядом.

– Ш-ш-ш! Ты должен вести себя тихо, – говорит она, вытирая мне слезы. – Ээээй, как здорово то, что ты там сделал. Ты это только что придумал?

Я киваю.

– Это хорошее стихотворение!

– Когда приедет Скут? – спрашиваю я, и губы у меня дрожат от рыданий.

– Он... о, нет, – одними губами произносит мама, и вскочив на ноги, роется в своих тканях. – У тебя здесь есть тетрадь для упражнений?

Я протягиваю ей тетрадь. Мама отходит в конец комнаты, считая дни в календаре.

– Вот дерьмо. Он приедет сегодня.

Она бросает взгляд на часы.

– Они будут здесь через час. Сэм, мне нужна твоя помощь, нам надо все тут убрать и ввернуть в прежний вид, – говорит мама.

Я рад возвращению папы и Скута, рад сбежать из комнаты, поэтому начинаю убирать мамины одеяла и газетные вырезки. Ей не нравится, когда папа узнаёт о том, что мы прячемся. Он сердится и угрожает забрать меня обратно в Сакраменто. Но я знаю, что папа никогда этого не сделает. Ему не хочется, чтобы я все время был рядом.

Мы бегаем по дому, убираемся, пылесосим. Я надеваю сапоги и бегу ухаживать за лошадьми и козами. Они кругом нагадили, и у них закончилась еда. Когда я выхожу из конюшни, то вижу, как на своем пикапе подъезжает отец, на пассажирском сиденье сидит Скутер. Я стою с ведерком в руке и жду их. Папа останавливает машину, из нее выскакивает Скутер и бежит ко мне.

Приблизившись, он толкает меня в плечо.

– Фуу, ты воняешь.

– Эт-т-т-т-т-то ж-ж-ж-ж-ж-животные, – говорю я. Для папы мне хочется произнести все идеально, но от этого я всегда только больше заикаюсь.

Подходит папа. Сегодня на нем нет формы, только синие джинсы, ботинки и полосатая рубашка.

– Привет, сынок, – говорит он, гладя меня по голове. – Мама дома?

Я киваю.

– Похоже, она заставила тебя работать, это хорошо. Нельзя же весь день читать книги в одиночестве. Нам нужно продолжать работать над нашим делом, хорошо?

– Над каким делом? – спрашивает Скут.

Папа похлопывает его по спине.

– Сходи за мамой, ладно?

Он подозрительно смотрит на нас, но бежит к дому.

– Как там мама? Странно себя ведет?

Я качаю головой. Мне нужно защищать нас от шпионов.

– Я беспокоюсь о тебе.

Я смотрю на свои ноги с прилипшими к ним кусками навоза.

– Хорошо, я не буду тебя отсюда забирать. Но ты должен сказать мне, если она что-то скрывает.

Я не знаю, на чьей он стороне.

– Давай зайдем в дом. Тебе нужно принять ванну. Ты ел?

Я мотаю головой.

– Ну, тогда и поесть. Для сегодняшнего вечера тебе понадобится вся твоя энергия.

ВЕСПЕР

Он снова меня запер. В комнате не осталось никаких следов безумия прошлой недели, за исключением внушительной трещины в двери ванной. Я надеялась, что хотя бы пробила брешь в броне незнакомца, но каждый день для него как новый. Никогда не знаешь, кто войдет в эту дверь. Но только я собираюсь еще раз проанализировать свое неприятное положение, как меня начинает мучить голод. Пакета с подаренным мне вяленным мясом хватило разве что на то, чтобы продержаться всю ночь. Как всегда, мне ничего не известно. Не известно, когда меня теперь посетят или дадут поесть. Здесь не существует времени.

Я направляюсь в ванную. Накануне у меня закончилась вода, и, преисполнившись ложным оптимизмом, я дергаю за цепочку душа в надежде, что пойдет струйка. Неожиданно на меня обрушивается поток воды.

– Черт! – шиплю я и отскакиваю назад.

Но это хорошо. Он пополнил мои запасы воды!

Я смотрю на свое обнаженное тело и решаю закончить начатое, потянув за шнур до упора и встав под струю воды. Я открываю рот, питая драгоценной влагой себя и своего ребенка.

Мой ребенок. Наш ребенок.

Я отгоняю от себя эту мысль. Ответственность, которую на себя беру. Мне не хочется думать об этом ребенке как об инструменте для собственного выживания. Или о том, что я приведу его в ужасающий и нестабильный мир. Я не могу позволить себе мучиться из-за моральной неопределенности. Только сосредоточиться на том, что необходимо сделать, чтобы выжить.

Я закрываю глаза и нежусь в теплой воде, но тут слышу шаги. Незнакомец явно хочет, чтобы я его услышала. При желании он может быть чертовым ниндзя, так что, если уж его слышно, это потому, что он либо издевается, либо ему все равно, либо, как, возможно, в данном случае (я надеюсь), проявляет своего рода уважение к моему личному пространству.

Ополаскиваясь, я открываю дверь пальцами ног, чтобы выглянуть наружу.

Незнакомец во всей своей красе, с открытым лицом, в поношенной футболке и джинсах, ставит на стол поднос с едой. Меня подташнивает, я не знаю, как вести себя с ним после прошлой ночи. Теперь, когда я вижу его лицо, он такой непосредственный, и я как будто узнаю его заново.

Незнакомец, должно быть, знает, что я за ним наблюдаю, но не обращает на меня внимания. Наверное, для него это тоже странно. Затем он исчезает из моего поля зрения. Он не может уйти так скоро. Я выключаю душ и, схватив полотенце, устремляюсь к двери, как любопытный щенок. Мужчина уже ушел.

Я разочарованно вздыхаю. Мне нужно взять за практику прошлую ночь, прежде чем он опять воздвигнет свои стены. Но дверь снова открывается, и незнакомец возвращается, на этот раз с другим столиком.

Я стою, промокшая до нитки, завернутая в тонкое полотенце, и таращусь на дверь, в которую он вошел.

– Доброе... утро, – неловко произношу я, словно девушка, увидевшая парня, с которым накануне вечером впервые поцеловалась.

Он кивает. Я впервые вижу его при свете дня. Некоторые из его более заметных шрамов на проникающем сквозь стеклянную крышу солнце кажутся почти перламутровыми. Но солнце так же ярко освещает и другие его черты, и он даже красивее, чем я думала.

Незнакомец придвигает стол к стене и выходит. Я терпеливо жду, гадая, что у него на уме. На этот раз он возвращается с... проигрывателем. Проигрывателем для пластинок!

Я так не чувствовала себя лет с десяти, когда бабушка обрадовала меня поездкой в Диснейленд. Я отчаянно пытаюсь сохранить невозмутимый вид, но улыбка все равно проступает у меня на лице, и тогда я просто лыблюсь, как дура.

Мужчина ставит один альбом за проигрыватель, у стены. Это саундтрек к «Лихорадке субботнего вечера». Это небольшой проблеск того, кем он мог бы быть. Сомневаюсь, что сегодня утром у него было время это купить, так что, судя по всему, пластинка из его личной коллекции. Никогда бы не подумала.

Я подбегаю к проигрывателю, но мужчина нежно кладет руку мне на плечо и указывает на другой столик.

«Ешь».

Конечно. От восторга я на какое-то время забыла о боли. На тарелке лежат фрукты и бекон – редкое лакомство, яйца вкрутую, тосты, овсянка и сочный апельсиновый сок с мякотью. По здешним меркам это настоящий пир. Сначала я беру тост и жадно откусываю несколько кусочков.

– Спасибо, – с набитым ртом говорю я.

Незнакомец ничего не отвечает, но почти робко смотрит на меня краем глаза. Отправляя в рот овсянку, я отмечаю, какую радость он мне доставил. Возможно, прошлой ночью и впрямь что-то изменилось.

В отличие от уже заведенного порядка, мужчина не уходит, а включает проигрыватель и садится на свой стул. Набив желудок достаточным количеством еды, я решаю, что должна что-то сказать.

– Тебе нравятся Bee Gees? – произношу я.

Он пожимает плечами.

– Ты видел этот фильм? – спрашиваю я.

Мужчина кивает.

– Тебе понравилось? – не унимаюсь я.

Незнакомец пожимает плечами.

– Я смотрела это с... – я останавливаюсь, чтобы не упомянуть о Картере. – С друзьями. Это было весело. Вообще-то, одна моя подруга была просто одержима этим фильмом. Она влюблена в Джона Траволту. И смотрела этот фильм, по-моему, раз десять. Однажды вечером, когда мы занимались и решили как-то отвлечься, она научила меня одному танцу.

Мужчина слегка приподнимает брови, я не могу понять, притворяется он или ему и впрямь интересно.

– Было бы неплохо узнать твое имя, знаешь? – говорю я. – Настоящее.

Он ерзает на стуле и не отвечает на мою просьбу.

Доев последний кусочек и снова упав на кровать, я понимаю, что наелась как поросенок.

– Ох, кажется, я сейчас лопну, – говорю я.

Наслаждение от еды длится всего несколько секунд, после чего возвращается мой новый друг – утренняя тошнота.

– О, нет, – жалуюсь я и, прикрыв рот рукой, бегу в ванную.

Я наклоняюсь над сливным отверстием, и из меня вылетает практически вся съеденная вкуснятина.

Прополоскав рот, я выхожу из ванной и чувствую, что меня шатает. Я не смотрю на незнакомца. Не знаю, как вести себя с ним в вопросах, касающихся его ребенка, поэтому мне проще притвориться, что ничего не произошло. Я подхожу к проигрывателю и достаю из футляра пластинку. Приглушенный звук вызывает во мне детскую радость, и я жду начала песни.

Я чувствую за спиной незнакомца. Я все еще в полотенце и знаю, чего он хочет. Он кладет руку мне на плечо. Почти нежно. Я поворачиваюсь к нему, готовая сбросить полотенце и позволить ему делать со мной то, что должна позволить, дабы сохранить принесенный мне подарок, но когда я смотрю в его бирюзовые глаза, он переводит взгляд на кровать. Там сумка.

– Это для меня? – спрашиваю я.

Он кивает.

Я роюсь в ней и достаю несколько красивых платьев. Одни длинные, другие короткие, все струящиеся и в цветочек. Я уже давно ношу одну и ту же ночнушку. Это казалось наименьшей из моих забот, но эти красивые платья, только мои, напоминают мне о тех мелочах, которых мне так недостает.

– Они прекрасны, – говорю я. – Я их примерю.

Мужчина отступает назад, прислоняется к стене и, скрестив на груди руки, наблюдает, как я надеваю длинное легкое белое платье с бледно-розовыми и голубыми цветами. Я разворачиваюсь, и подол развевается.

– Как тебе? – спрашиваю я.

Он одобрительно хмурится.

Я раскладываю платья на кровати, и начинается песня «How Deep is Your Love». Я напеваю ее, расправляя красивые ткани во всем их великолепии. На мгновение я позволяю себе почувствовать себя хорошо. Подумать только, что одна ночь и беременность могли изменить этого ужасного человека с прекрасным лицом. И в этот момент минутного спокойствия он подходит ко мне сзади.

– Ш-ш-ш... – шепчет мне на ухо незнакомец, обнимая меня за талию.

– Что ты делаешь? – спрашиваю я, и расслабленность сменяется дрожью ужаса.

Он не отвечает, но закрывает мне глаза темной тканью и завязывает ее узлом у меня на затылке.