Текст книги "Возьми меня с собой (ЛП)"
Автор книги: Нина Дж. Джонс
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 26 страниц)
ГЛАВА 14
ВЕСПЕР
Открыв глаза и увидев на стуле, на котором обычно сидит Ночь, газету, я понимаю, что это утро будет другим.
Эти отвлечения от однообразия – приятные сюрпризы, словно крупицы сокровищ. С той ночи, когда я с ним поговорила, и он в бешенстве умчался, незнакомец больше не сидит сложа руки и не наблюдает за мной, а заходит только для того, чтобы взять то, что ему нужно, или дать мне самое необходимое.
В последнее время, за те несколько секунд, что он одевается, я торопливо выпрашиваю у него то, что, по моему убеждению, поможет мне в долгосрочной перспективе: книги, журналы, музыку, оригами – все, что угодно. Я начинаю чувствовать себя несколько по-другому, как будто мой разум слабеет. У меня нет другого стимула, кроме как трахаться с незнакомцем, и я боюсь, что в конце концов что-то сломается. Я постоянно думаю об этом мужчине. Что он там делает. Вламывается ли он все еще в дома. Был ли он с другими. Я думаю о том, что произойдет, если незнакомец попадет в аварию и погибнет. Я буду медленно умирать от голода, и никто никогда не узнает, что со мной случилось. Моему разуму нужно функционировать, видеть проблеск мира, имеющий отношение хоть чему-то помимо моего похитителя.
Незнакомец не внял моим мольбам, и, возможно, газета – просто еще одно завуалированное послание, но в ней полно такого, что я могу прочесть.
Поэтому, увидев эту газету, я, как ужаленная, выскакиваю из постели, чтобы проглотить ее содержимое, игнорируя скромный завтрак, ожидающий меня на прикроватном столике. Естественно, первое, что я делаю, – это ищу информацию о себе. Я просматриваю ее от начала до конца, от конца до начала, несколько раз подряд. Ничего, ни одной гребаной статьи. Судя по дате на газете, если это даже сегодняшний номер, я здесь уже около четырех месяцев.
На глаза наворачиваются слезы, но я вытираю их, не дав пролиться. Я равнодушна к своей прежней жизни. На данный момент это всего лишь воспоминание. Я читаю все от начала до конца, не оставив непрочитанной ни одной статьи, даже самой скучной, о финансовой чепухе. Забавно, как раньше я ненавидела учебники, которые мне приходилось читать в колледже. Сейчас я бы многое отдала за учебник анатомии, чтобы скоротать время.
Отложив газету, я чувствую себя довольной, словно человек, только что отведавший изысканного блюда.
Но когда я сижу и ем свой завтрак, глядя на падающий на мою кровать солнечный луч, меня охватывает слепая паника.
Придет ли ко мне сегодня Ночь? Неужели мне придется провести еще один день в этих стенах, где нет ничего, кроме тишины?
И я начинаю напевать себе под нос. Песню, которую пела себе в детстве.
Джимми ломает кукурузу, а мне все равно,
Оле Масса ушел.
Я качаю головой из стороны в сторону, затем притопываю ногами. Но через некоторое время мне это надоедает.
– Что, черт возьми, ты собираешься сегодня делать, Весп? – спрашиваю я. – Смотреть на эту стену? Или на эту?
Я указываю на одинаковые соседние стены.
– Нет, ты просто подождешь здесь психопата с раздражающе совершенным телом и ужасающим характером... – бросаю я.
Когда ты одна, разговаривать скучно. Моя попытка пошутить не срабатывает, а только напоминает мне, насколько все это трагично.
Я оглядываю небольшое, но хорошо обставленное помещение, словно сейчас там появится что-то новое. Естественно, ничего не происходит. Ничего никогда не происходит без его участия.
Так что на данный момент есть лишь одно, что я могу сделать сама с собой, один из способов развлечь свои праздные руки и разум.
СЭМ
Я наблюдаю за Веспер, мне не терпится увидеть ее реакцию, когда она поймет, что о ней практически забыли. Ее дело давно заморожено, как ручей позади этого дома. Прикрепленные к каждому дереву и телефонному столбу листовки с ее фото выцвели и истрепались. Сейчас о ней лишь изредка упоминают в новостях и небольших статьях. Но, хотя первые два месяца ее дело было на первых полосах новостей, сообщать не о чем. У полиции нет ни тела, ни зацепок, а Ночной грабитель бездействует. А если никакой новой информации нет, вам в газету не попасть.
В прошлый раз, прочитав газету, Веспер немного расстроилась. Учитывая то, что я теперь знаю о ее отношениях с матерью, я догадываюсь, какая часть статьи вывела ее из себя. Я наблюдал за этим волнующим моментом, очарованный спектром эмоций, которые испытывала Весп, когда осознала, что мать уже объявила ее мертвой.
Честно говоря, я тоже подумал, что это странно. С большинством людей дело обстоит совершенно наоборот. Их любимый человек умер, а они тешат себя надеждой, что это не так. Когда они, наконец, принимают смерть своей дочери, то обычно выжидают, прежде чем публично об этом объявить. Но мать Веспер, похоже, отказалась от нее почти сразу же после похищения.
На этот раз девушка вытирает глаза всего один раз. Всего одну слезинку. Я попробовал эти слезы на вкус, впитал ее горе. Сейчас они у нее заканчиваются, обычно Веспер невозмутима, если только мы не в самом разгаре секса. Затем ее лицо искажается и оживляется от удовольствия, боли и страха. Однажды вечером, когда она рассказала мне историю про цепочку, я почувствовал нечто среднее между этим. Мне это понравилось. Я это возненавидел. Это слишком рискованно – позволить ей снова так проникнуть мне в душу.
Веспер начинает напевать какую-то песенку. Проникая сквозь стены дома, звук становится слабым и искаженным. Но, тем не менее, он пробуждает во мне воспоминания. Я роюсь в глубинах своего сознания, чтобы вспомнить подробности, но не могу.
Закончив петь, девушка начинает разговаривать сама с собой. Она теперь часто так делает. Ходит взад-вперед, иногда бормочет себе под нос всякую чепуху. Если Веспер говорит тихо, то мне ее не расслышать, и сейчас тот самый случай. Но она такая динамичная, что это меня веселит. Я подумывал о том, чтобы подарить ей что-нибудь, чтобы она не сходила с ума, но не хочу давать ей возможность развлекать себя самой. Мне нравится быть единственным источником ее радости. Подумаю об этом, когда буду уверен, что она полностью принадлежит мне.
Я погружаюсь в созерцание – это спокойное, почти гипнотическое состояние, когда я смотрю на обыденное через призму необычайного, и навязчивые мысли, которые в последние несколько недель почти меня покинули, окончательно исчезают.
Но то, что Весп делает дальше, резко выводит меня из транса. Она садится на мой стул (я называю его так, потому что, несмотря на то, что я никогда ей этого не запрещал, она никогда на него не садится) и, подтянув ноги, разводит колени в стороны.
Веспер берет свою налитую грудь – грудь, которой я столько раз любовался и которой до сих пор не могу насытиться, – и массирует ее одной рукой. Она запрокидывает голову и проводит розовым язычком по губам, словно приглашая или дразня.
Девушка задирает коротенькую ночную рубашку, которую я сшил ей взамен порванной в ту ночь, когда за ней погнался, обнажает свою гладко выбритую киску, чтобы я мог видеть розовые влажные губки, и начинает трахать себя пальцами.
Я не раз видел, как мастурбируют. Обычно люди молчат, если не считать пары стонов в момент кульминации, потому что не перед кем устраивать шоу. До этого момента я был уверен, что Веспер не знает, что я за ней наблюдаю. Но она шумно стонет, всем телом вульгарно насаживаясь на руку, будто хочет, чтобы мужчины смотрели на нее и дрочили. Очевидный контраст того, как эта милая, невинная девушка так вульгарно трахает себя, одновременно бесит меня и вызывает сильную эрекцию. Она не должна так развлекаться. Это моя киска. Только я занимаюсь с ней сексом, и точка. И все же она находит способ это обойти.
– Ты ж маленькая подлая сучка, – усмехаюсь я себе под нос.
Затем Веспер произносит мое имя. Ну, не Сэм. А вымышленное имя, которое я ей назвал, когда мы впервые полноценно потрахались. Меня рядом нет, а она все еще со мной трахается. Моя ярость превращается в почти непреодолимую потребность кончить вместе с ней, поэтому я вытаскиваю свой член и, сжав его, сдерживаю стоны, наблюдаю за работой своих рук: у этой девушки осталось всего несколько потребностей, и я – одна из них.
– Трахни меня, трахни меня! – говорит она, приподнимая бедра и теребя пальцем загорелый сосок.
– О, черт, Весп, – хриплю я, чувствуя, что вот-вот кончу.
Ее стоны разносятся по стенам дома, я быстрее двигаю руками, и моя сперма выстреливает на деревянную стену. Хотя мне бы хотелось, чтобы это была киска или рот Веспер, осознание того, что я заставил ее кончить, даже при этом не присутствуя, доставляет огромное удовольствие. И все же этого недостаточно. Как всегда. Секса никогда не бывает достаточно. Бывали дни, когда я трахал Весп по четыре раза, а потом мне приходилось переключаться на ее задницу или рот, потому что ее киска распухала от постоянного траха. И все же, она всегда для меня готова. Всегда кончает.
Я беру себя в руки, полный решимости пойти в дом и дать ей ту реальность, о которой она фантазировала. Но сначала мне хочется на нее посмотреть. Веспер одергивает ночнушку, взгляд у нее остекленевший, как будто она не понимает, что на нее нашло.
Девушка с трудом поднимается на ноги и приводит себя в порядок, пытаясь стереть следы непристойности. Она подозрительно оглядывается по сторонам, будто это было настолько аморально, что Бог сошел с небес только для того, чтобы ее осудить. Веспер делает глубокий вдох, пробегает руками по лбу и, тяжело вздохнув, проводит ими по голове.
– Вау, – одними губами произносит она. – Капец я конченая.
Я смеюсь. Иногда она может быть забавной.
Но затем, казалось бы, ни с того ни с сего, выражение ее лица меняется. Вместо шока на смену ему приходят замешательство и отвращение. Она делает еще один глубокий вдох, словно пытаясь что-то осадить. Затем бежит к туалету, который я не вижу в свой глазок.
ГЛАВА 15
ВЕСПЕР
Мысли о похитителе и смешанное чувство облегчения и стыда, испытанное после процесса самоудовлетворения, затмеваются внезапным головокружением. Стены кружатся вокруг меня, пол уходит из-под ног.
Незнакомец пытается меня убить. Он отравил мой завтрак.
У меня сводит желудок, и я бегу в маленькую ванную, засовываю в рот палец и пытаюсь исторгнуть из себя съеденное. Желудок мгновенно опорожняется, но я покрываюсь холодным потом, в полном ужасе от того, что будет дальше. Я захлопываю дверь и сажусь, прижавшись к ней спиной, в твердой решимости никогда не впускать сюда Ночь. Не в силах отдышаться, я хватаю ртом воздух, объятая новым страхом. Я сейчас умру. Я это знаю. Просто знаю. Я поверила, что если я дам ему желаемое, то выживу, но он использует тот самый ключ к моему выживанию, чтобы меня убить.
У меня перед глазами все плывет, видимо, яд делает свое дело, и я молюсь лишь о том, чтобы теперь, после того, как меня вырвало, он мне не навредил. Я пытаюсь успокоить дыхание, но при каждом вдохе грудь сжимается еще сильнее.
Затем я слышу в главной комнате шаги незнакомца и почти перестаю дышать. Не раздумывая, я встаю на четвереньки и тянусь за бритвой. Жалкое оружие, но у меня нет ничего другого. Я кидаюсь к двери ванной как раз в тот момент, когда он пытается ее открыть.
– Уходи! – кричу я. Изо всех сил упираясь в нее ногами.
Мужчина ломится в дверь, и от каждого удара у меня в груди бешено колотится сердце.
– Пошел на хер! – кричу я сквозь рыдания и учащенное дыхание.
Он начинает атаку на мое укрепление, настойчиво толкая дверь. Я скольжу пылающими пятками по полу. Но мужчина слишком силен, и ему удается приоткрыть дверь и наполовину протиснуться в ванную.
– Нееет! – кричу я, опускаюсь на колени и бросаюсь к двери, с силой прижимая ею незнакомца.
Издав грубый горловой звук, он одним резким движением распахивает дверь, от чего я отлетаю в сторону. Дверь открывается, и мужчина снова толкает ее, на этот раз с такой силой, что она трескается и разлетается в щепки. Повернувшись к нему, я, сидя на заднице, отталкиваюсь от него к противоположной стене. Это никогда не перестанет меня пугать: вид сильного, нависающего надо мной мужчины в маске. Такого же безликого и бездушного, как монстр из любой страшилки у костра. Все, что я могу, это морально к этому подготовиться.
Ночь хватает меня за плечи и поднимает.
– Сукин ты сын! – кричу я, замахиваясь на него бритвой.
Я успеваю сделать, наверное, полтора взмаха, прежде чем он хватает меня за запястье и вырывает ее у меня из рук. Он швыряет бритву в стену, и та, отскочив несколько раз, оказывается у его ног.
– Ты пытаешься убить меня! – ору я. – Пытаешься убить!
Перед глазами все плывет. Я чувствую, что слабею.
– Я ненавижу тебя!
Я трачу все оставшиеся у меня силы на то, чтобы брыкаться и вырываться из его хватки. Сейчас я сыта и, даже наглотавшись яда, стала сильнее, чем тогда, когда он заставлял меня голодать и жить в собственных нечистотах.
– Ты обещал, что позаботишься обо мне, если я буду послушной! – кричу я. – Я была послушной!
До сих пор я практически на него не смотрела, охваченная паникой и ощущением, что умираю, но в этот момент замечаю его отчаяние. Незнакомец поджимает губы, как будто борется с желанием что-то сказать. Его глаза широко распахнуты и такие остекленевшие, что я таких у него никогда не видела.
Обезоруженная и почти обездвиженная его хваткой, я бью его лбом прямо в нос.
– Черт! – говорит он и, отпустив меня, хватается за нос.
Мне удается открыть дверь ванной и добраться до входной двери, но незнакомец тянет меня обратно за подаренную им ночнушку. Он обхватывают меня руками, отрывает от пола и швыряет на кровать. От такой силы у меня хрустят суставы и перехватывает дыхание, несмотря на то, что большая часть удара приходится на мягкую поверхность.
От такой силищи я начинаю задыхаться и орать изо всех сил.
Ночь размахивается и дает мне пощечину. Сильную. Такую сильную, что все, включая меня, замолкает.
Он хватает меня за плечи и трясет. Как будто пытается привлечь мое внимание. Его глаза полыхают огнем, но они огромные, умоляющие.
Я научилась читать его мысли, у его глаз и жестов собственный язык. Он пытается заставить меня успокоиться и посмотреть на него.
Я хватаюсь за пылающую и пульсирующую от пощечины щеку и начинаю рыдать. Незнакомец никогда раньше меня не бил. Наверное, это одна из причин, по которой я доверяла ему и верила в него. Знаю, это нелепо, учитывая все, что он сделал, но порезы, синяки от веревок – все это было непреднамеренными последствиями, по крайней мере, я так думала. Но эта пощечина…меня никогда в жизни так не били. И в какой-то степени это помогает мне выбраться из замкнутого круга.
Незнакомец снова трясет меня, уже не так сильно, и я открываю глаза, все еще держась за щеку.
Он мотает головой. Снова и снова. «Нет».
«Что «нет»? Ты не пытаешься меня убить? Ты только что не пытался меня отравить? Нет – не кричи, или я сделаю тебе больно?»
Но я не спрашиваю. Мне не нужны ответы. Я не хочу разговаривать, я просто хочу и дальше верить, что он меня отравляет.
Мужчина по-прежнему лежит на мне. Мы оба все еще задыхаемся от борьбы и криков. И он не двигается до тех пор, пока действие яда не слабеет, мое зрение не проясняется и дыхание не замедляется.
Удостоверившись, что я больше не убегу и не слечу с катушек, он медленно соскальзывает с меня. Не сводя с меня глаз, Ночь отступает назад и плюхается на свое место. Он разворачивается со стулом в угол, как наказанный ребенок, наклоняет голову и снимает маску. С глубоким вздохом проводит руками по своим волнистым светло-каштановым волосам, а затем закрывает лицо ладонями.
Вот оно. Я наконец-то увижу лицо человека, с которым жила и трахалась несколько месяцев. Садиста, который вломился в мой дом, следил за мной, украл цепочку моей бабушки, постоянно меня насиловал. Человека, которого я каждый день жду и по которому скучаю, если он не приходит. Человека, о котором я мечтала, не понимая всех последствий от обладания таким мужчиной, как он. Я увижу лицо, которому принадлежат такие глаза, красивые и злые.
Я сажусь и жду, борясь с искушением подглядеть, от чего он, скорее всего, возмутится и снова наденет маску.
Но стоит мне только убедить себя в том, что незнакомец покажет, что мы – нечто большее, чем просто пленница и больной, извращенный псих, он опускает голову и снова натягивает маску на лицо.
Мои ожидания рушатся, и я рычу.
Если бы он просто это показал, пошел мне навстречу, я бы поверила, что этим утром произошла ошибка. Приступ паники, пищевое отравление. Но этим легким жестом он ясно дал понять, что я всего лишь его игрушка для траха.
Незнакомец встает и, развернув стул, направляется в ванную, чтобы проверить, насколько повреждена дверь. Это занимает всего несколько секунд. По пути он забирает использованные тарелки и столовые приборы.
Ночь пинком распахивает дверь и, прежде чем уйти, оборачивается и бросает на меня последний взгляд. Я не могу его понять. Я говорю на его языке, но не бегло. Может, я и поняла бы, покажи он мне больше, чем только глаза и губы. Но я чувствую, что это уже другой взгляд. С примесью огорчения и, возможно, сожаления. Хотя эти слова ему не свойственны, так что, скорее всего, я их себе придумываю.
Когда незнакомец уходит, я снова бросаюсь на кровать. Совсем, как он, я провожу руками по лицу и волосам, пытаясь понять, как такое тихое утро превратилось в ураган хаоса. Кажется, я теряю рассудок. И он не поможет мне его сохранить. Мне мало этой гребаной газеты, этой насмешки, подкинутой с целью напомнить, что всем на меня наплевать.
Он может мотать головой сколько угодно. Я знаю, что произошло. И та тошнота, которую я почувствовала после того, как съела принесенную им еду, была не придуманной.
Поэтому я поступаю так, как поступает в знак протеста бессильный человек в моем положении, тот, у которого нет ничего, кроме пустой комнаты, надетой на нем одежды и собственного тела. Думаю, мне стоит поблагодарить незнакомца за то, что он научил меня переносить физические страдания, о каких я раньше и помыслить не могла. Если он хочет моей смерти, так тому и быть, только это случится не скоро. Если не хочет, что ж, тогда ему придется выслушать мои гребаные требования. Если уж кто меня и убьет, то только я сама.
Сегодня первый день моей голодовки.
ГЛАВА 16
ВЕСПЕР
Думаю, по началу незнакомец на меня разозлился. Он не возвращался два дня. Полагаю, это наказание. Ни еды, ни пресной воды. Я была раздосадована, потому что голодовка прокатывает, только если похититель пытается тебя накормить. Голод был сильным, но все же не таким, какой я испытала в подвале. На третий день мужчина оставил мне завтрак. Когда вечером он вернулся и увидел, что к завтраку никто не притронулся, то раздраженно схватил поднос и вышел, оставив меня одну.
Меня все еще тошнит. Что бы он там ни добавлял мне в еду, действие этого средства не прекратилось. Обычно, когда незнакомец приносит мне завтрак, я крепко сплю, но этим утром я проснулась совершенно разбитой, и, когда он заходит, меня рвет над импровизированным туалетом.
Я закрываю дверь, чтобы никто не мог меня подслушать, но мужчина распахивает ее, как только ставит на стол поднос. Ему непременно надо противодействовать любому проявлению независимости. Я притворяюсь, что просто мою умываюсь. Я не смотрю на него. Ничего не говорю. Я просто сижу на кровати и смотрю на солнце сквозь стеклянную крышу.
Ночь достает блокнот и бумагу, тем самым привлекая мое внимание. Мое сердце почти кричит от радости. Предполагается, что я на него злюсь или, по крайней мере, безразлична. Поэтому я притворяюсь, что меня не впечатлили первые признаки возможного несадистского взаимодействия.
Он быстро записывает что-то в блокнот и поднимает его.
«Я не травил тебя».
Как бы не так. Я усмехаюсь:
– Ну, я тебе не верю.
Он фыркает и снова что-то пишет.
«Больная ты мне ни к чему».
Как романтично.
– Да, может, ты и хотел моей смерти, но я доперла и выблевала то дерьмо, которым ты меня накормил. И больше не буду есть твою еду. Я лучше умру с голоду.
«Ты теряешь связь с реальностью».
Прочитав эту “обеспокоенную” записку, я начинаю смеяться. Сначала это ироничный смешок, но чем больше я думаю о лицемерии этого заявления, тем истеричнее становится мой хохот. Я не пытаюсь разозлить его или даже поиздеваться над ним, но неужели он и впрямь считает, что это я утратила чувство реальности?
Расправив плечи, незнакомец встает и в отчаянии отходит от меня. Я пытаюсь перестать смеяться. На самом деле я в ужасе. Но мое тело или разум вышли из-под контроля, и смех не прекращается.
– Ты... – снова смеюсь я. – Запихнул меня сюда… я уже несколько месяцев ни с кем не разговаривала. Не читала книгу. Не смотрела телевизор. Сейчас ты молчишь, а уже через секунду спрашиваешь, что чувствует моя киска. Если я и схожу с ума, то это твоя вина!
Таким образом, неконтролируемый смех переходит в маниакальную ярость.
Одним быстрым движением мужчина поворачивается, хватает с подноса тост и, обхватив меня за шею, с силой прижимает его к моему рту.
– Ешь! – сквозь стиснутые зубы приказывает он.
Я хватаю его за руку. От его настойчивых движений у меня болит рот, и маленькие маслянистые крошки, которые все-таки попадают мне на язык, кажутся очень соблазнительными, но я упрямо сжимаю губы.
Он убирает руку, и я выплевываю оставшиеся у меня во рту кусочки хлеба.
– Видишь?! – кричу я. – И я должна тебе доверять? Должна поверить, что ты не хочешь меня убивать, когда ты понемногу убиваешь меня каждый божий день? Ты можешь избить меня, раздеть. Вышвырнуть в лес. Но я не буду есть! – во всю глотку кричу я.
В моем протесте нет логики. Эта забастовка началась, чтобы сохранить мне жизнь, но он может убить меня прямо сейчас. Нет. Дело в чем-то другом. До сих пор не знаю, в чем именно. Но это точно не выживание.
Незнакомец хватает поднос и швыряет его в другой конец комнаты, так что сок, тосты и сваренные вкрутую яйца разлетаются во все стороны.
– Хочешь поиграть в эту гребаную игру? – говорит он, указывая на меня пальцем. – Ты даже не представляешь, насколько хреновыми могут быть последствия. Я дам тебе один день, чтобы передумать. Потому что, если ты этого не сделаешь, то узнаешь, каково это, когда я на самом деле хочу тебя убить.
Он выходит из дома, с такой силой хлопнув дверью, что точно смещает дверной каркас.
Я издаю отчаянный крик. Не знаю, что я делаю и почему. Не знаю, волнует ли этого человека выживу я или умру. И больнее всего на свете мне думать о том, что на самом деле он волнуется обо мне больше, чем моя собственная мать. Человек, который издевается надо мной, подсовывая статьи, напоминающие мне, что я всеми позабыта. Человек, который держит меня взаперти. И я должна верить, что он не посмеет меня отравить?
Меня мучает оставленный им бардак. Не в том смысле, что мне хочется поковыряться в мусоре, чтобы его съесть, а в том, что от этого у меня сводит желудок. Я бегу в ванную, и меня рвет желчью.
– Нет-нет-нет-нет... – шепчу я себе под нос, внезапно осознав, что эта мысль настолько травмирующая, что, возможно, я обманываю себя, думая о грандиозных заговорах с целью отравления.
В школе медсестер нам приходилось посещать занятия по психологии. Я помню, как читала, что иногда люди отстраняются, чтобы защититься от реальности. Когда я забираюсь в постель, эта мысль всплывает на поверхность. Я не хочу выяснять и разбираться в том, почему заставила себя поверить, что меня отравили, и какой именно аспект моей реальности я пытаюсь скрыть.
СЭМ
Я не хочу бить ее или мучить. Какое-то время у нас все было хорошо. По заведенному порядку. Мы давали друг другу то, в чем нуждались. Веспер жаловалась и, казалось, смирилась с обстоятельствами. И вот я вижу, как она мастурбирует, думая обо мне, а в следующую секунду уже в бешенстве заявляет, что я ее отравил.
Она неделями просила меня принести ей что-нибудь для подпитки мозга. Может, я облажался и был слишком к ней строг. Но теперь, если я что-нибудь ей принесу, Веспер решит, что капризы возымели действие. Нет. Через четыре месяца мне придется вернуться к исходной точке. Никаких контактов. Ни еды. Ни воды. Пока она снова не сломается. Надеюсь, на этот раз ей будет еще тяжелее, и она поймет, что я ей необходим. Что приняв это, она станет счастливее.
Но я все равно не понимаю. Да, Весп вела себя немного странно, но не более, чем обычные люди в одиночестве. Когда никто не видит, они тоже разговаривают сами с собой, плачут, делают всякие странные вещи. Перемена в Веспер наступила слишком внезапно.
Я продолжаю переосмысливать свою стратегию. Что, если голод и изоляция окончательно ее сломают, и мне останется только ее оболочка? Нет, я хочу ее целиком, все то, что мне в ней импонирует. Может, пытаясь убить в себе то, что ей мешает, она умирает вся.
Прошло два дня с тех пор, как я силой пытался ее накормить, и, отчаявшись найти с ней общий язык, даже захватил блокнот. Писав ей эту хрень, я чувствовал себя каким-то сученышем. Как будто должен перед ней объясняться. Но она просто замкнулась в себе.
Я не вернулся. Ни для того, чтобы присмотреть за ней, ни для того, чтобы ее покормить. Мне нужно было время, чтобы тщательно обдумать, как я могу направить ее на правильный путь. Но это были два дня мучений – не прикасаться к ней, не ощущать ее запах, не пробовать на вкус. Даже не смотреть на ее шелковистую кожу и длинные волнистые волосы. Веспер думает, что компания нужна только ей. Что наказывая ее, я не подвергаю наказанию себя. Но все, чего я когда-либо хотел, это стать частью человеческой жизни. Частью чьей-то жизни. Стать незаменимым. Почему она вдруг стала бороться с тем, что казалось неизбежным?
Я тащусь к дому, сначала осматриваю его. К стене, в которую я швырнул еду, тянется вереница муравьев. Они ползают между досок, собирая крошки. Я беру ботинок и давлю им эту колонию. Мне нравится уничтожать их маленький коллектив. Рано или поздно мне придется убраться в доме, там начнет вонять, а я люблю заботиться о том, что построил.
Я подхожу к одному из смотровых отверстий, через который видно комнату. Веспер там нет. Поэтому я иду к другому, выходящему в ванную. Вот она, бледная и слабая, склонилась над сливом, как будто ее вот-вот вырвет. Веспер давится, но ничего не выходит. Не могу сказать, что там было раньше. Может, она действительно больна, и это дает ей веские основания полагать, что я ее отравил.
Девушка с трудом поднимается на ноги, у нее покраснели глаза. От рвотных позывов? От слез? Не знаю. Она убирает с лица волосы и возвращается в комнату. Я следую за ней к другому глазку.
Боже, она в ужасном состоянии, и все же я наслаждаюсь тем, что нахожусь так близко к ней. Веспер садится на край кровати, обхватывает голову руками и мотает ею из стороны в сторону. Набегает легкий ветерок, и до меня доносится отвратительный запах. Яйца. Веспер спала в этом зловонии. Я не хочу подвергать ее таким мукам, но она не оставила мне особого выбора.
Девушка делает глубокий вдох и выпрямляется, хлопнув ладонями по коленям. В ее глазах снова появляется решимость. Она встает и подходит к углу, где стоит мой стул. Отсюда мне его не видно, но, когда Веспер придвигает стул поближе, она снова появляется в поле моего зрения.
– Что за хрень? – беззвучно шепчу я себе под нос, глядя на стоящую за ним Веспер.
Но у меня не остается времени это осмыслить, поскольку она кидается на стул, ударяясь животом об угол.
– Что за чертовщина? – спрашиваю я, готовый броситься туда и остановить ее жалкую попытку самоубийства.
Веспер делает это снова. Я вижу, что сил у нее хватит лишь на то, чтобы оставить на себе синяки. Она понятия не имеет, какой нужно быть сильной, чтобы всерьез себе навредить.
Для медсестры она, конечно, демонстрирует удивительное непонимание того, как функционирует организм. Степень травмы, которую нужно нанести, чтобы себя убить…Тут меня осеняет, и я отшатываюсь от глазка. Веспер не пытается покончить с собой.
