Текст книги "Возьми меня с собой (ЛП)"

Автор книги: Нина Дж. Джонс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 26 страниц)

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА 12

Уже полдень, но в доме темно. Все шторы задернуты, потому что мама не хочет, чтобы приходили гости. Мне все еще больно. Врачи наложили новую кожу на те места, где она была содрана, и там все еще заживает. Мне больно двигаться. Мама, папа и врач объяснили мне, что меня пришлось ввести в кому. Я всегда думал, что кома – это плохо. И не понял, зачем меня специально в нее ввели. Но мне объяснили, что это позволило моему мозгу отдохнуть и восстановиться, потому что травма спровоцировала его отек. Наверное, я рад, что проспал большую часть боли. У меня была разодрана щека, с лица свисала кожа. Скут сказал, что когда мальчишки увидели аварию, некоторых и них вырвало.

Водитель сбил сына полицейского. Теперь у него большие неприятности.

В больнице мне отказались показать мое лицо. По дороге домой я пытался украдкой взглянуть на свое отражение в окне машины, но из-за яркого света было плохо видно. Вернувшись домой, я попросил Скута принести мне зеркало. Мама завесила их всех тканью. Брат прокрался ко мне ночью и принес ручное зеркальце. Оно было красивое, с вырезанными по ручке и раме виноградными лозами. Я увидел свое отражение. От уха до уголка рта тянулся красный шрам. Еще были наложены швы, и это делало меня похожим на монстра Франкенштейна.

Мне сказали, что со временем все заживет, и к тому времени, как я вырасту, шов превратится в тоненькую линию и не будет таким красным и опухшим, как сейчас. Но я могу только представить, что скажут дети, когда меня увидят. Раньше я, по крайней мере, внешне был нормальным.

Раздается стук в дверь. В комнату врывается мама и прикладывает палец к губам. Она закрывает дверь моей спальни, чтобы не было слышно ни звука. Пригнувшись, мама проходит мимо окна к стулу у моей кровати. Она бледная и потная, и ее глаза постоянно бегают по сторонам в поисках чего-то.

Когда на прошлой неделе я вернулся домой, к нам пришли люди с едой: тортами, пирогами, запеканками. Я был в восторге от всех этих сладостей. Но мама все время пристально их изучала. Она сказала, что нашла в них что-то вроде прослушки и яда и что никому больше не позволит причинить мне боль. Что мы больше не можем доверять нашим соседям. Они уже попытались меня убить, и она не допустит, чтобы это повторилось.

В дверь снова звонят, и мама вздрагивает на месте, как будто кто-то запустил рядом петарду.

– Мам, как ты д-думаешь, почему они хотят причинить м-м-мне боль?

– Потому что ты станешь кем-то особенным, когда вырастешь, и они пытаются убить тебя до того, как это произойдет, – шепчет она, убирая волосы с моего лба. – Я наконец-то поняла. К-к-когда увидела тебя в больнице...

У нее начинает дрожать голос. Иногда, когда люди плачут, они говорят сбивчиво, как я.

– Все эти трубки, а ты был таким неподвижным... – Мне на простыни падают ее слезы. – Я поняла. Эти подначивания. То, как они заманили тебя туда. Это было подстроено.

Легко поверить в то, что она мне говорит. В то, что они не любят меня, потому что я лучше их. Что однажды я стану знаменитым. Что это был способ избавиться от меня, совсем как Джокер всегда пытался избавиться от Бэтмена.

– Я буду тебя защищать. И больше тебя не оставлю. Никаких больше поездок к врачам. Они знают, что я знаю. И пытаются заставить меня об этом забыть, чтобы я тебя не защищала.

Стук и звонки прекращаются. Мама поворачивается к окну и выглядывает из-за занавесок.

– Видишь? Кто-то оставил что-то у двери. Я заберу это и проверю. Они продолжают пытаться пронести яды.

– Но мама... п-п-папа – полицейский. Он ар-р-рестовал того человека, который меня переехал.

Мило улыбнувшись, она берет меня за руку.

– О, мой маленький Сэмюэль. Это просто его работа. Твой папа тоже один из них.

ВЕСПЕР

Я больше не вздрагиваю, когда просыпаюсь и вижу, что Ночь сидит в углу комнаты и молча наблюдает за мной. На этот раз на улице темно, окно в крыше все еще черное от ночного неба. Обычно, когда он приходит, я сплю. При желании он может молчать, но сегодня ночью мне не по себе. Заметив его силуэт, я не могу даже подумать о том, чтобы снова заснуть.

Прошли недели с тех пор, как незнакомец гнался за мной по темному лесу, повалил на землю и изнасиловал. Недели с тех пор, как он нежно отнес меня обратно в дом, вымыл в душе, а затем на мокром полу избавил от причиненной им боли. Такого больше не случалось. Нет, секс был грубым, как будто он пытался стереть ту ночь из моей памяти. Как обычно, моя уступчивость вознаграждается – оргазмами, едой, чистой одеждой, свежей водой. Я никогда до конца не знаю, что меня ждет... приставленный к горлу нож, веревки или повязка на глазах, кляп во рту, а иногда просто боль. Он приходит и берет, отдает и уходит.

Если бы несколько месяцев назад вы спросили меня, смогла бы я привыкнуть к чему-то подобному, я бы посмеялась над этой мыслью. Или, может, даже в ужасе отшатнулась. Но нет, это моя жизнь. Я с этим смирилась.

Однажды он сказал, что мне это понравится. «Нравится» – это не то слово, которым это можно описать. Это не тост с маслом или чашка чая. Вам это не нравится, вы этим дышите. Это живет в вас и растет. Вы это ненавидите или так сильно по этому тоскуете, что без этого вам хочется вырвать себе все волосы с корнем, один за другим.

Когда незнакомец не появляется день или два, я начинаю беспокоиться. Беспокоиться так сильно, что мне становится трудно дышать, и я боюсь, что он вообще не вернется или что я чем-то его рассердила и разожгла ярость, которую он обрушил на меня той ночью. Сейчас он мой единственный человек. Поэтому я отчаянно цепляюсь за его присутствие, даже если знаю, что как только представится возможность, я выпущу старую Веспер из темницы и убегу.

Мужчина до сих пор не показал мне своего лица. Я нахожу оскорбительным, что после всего, что я ему дала, он не может проявить ко мне должного уважения.

Ночь знает, что я не сплю, но он ничего не делает. Он не двигается и не издает ни звука. Я задаюсь вопросом, не нарушила ли я его распорядок дня. Если бы он хотел, чтобы я проснулась, то разбудил бы меня. Поэтому я на свой страх и риск решаю, что если незнакомец собирается нарушить мой сон, то я нарушу его наблюдение за Веспер.

– Зачем ты это делаешь? Наблюдаешь за мной, – спрашиваю я, все еще лежа на спине и глядя в окно на крыше.

– О, да, ты со мной не разговариваешь. Ну, разговариваешь, но только когда хочешь трахаться или командовать мной, – бесцеремонно огрызаюсь я. – Ну, а я люблю поговорить. Знаешь, я скучаю по разговорам. Может, однажды мы могли бы пообщаться?

Благодаря той ночи в душе я знаю, что в нем есть частичка человечности, которую я должна раскрыть. Я редко вижу его таким. Спокойным и невозмутимым. Поэтому должна решиться.

– Ладно, будем считать, что не сегодня, Весп, – имитирую я его грубый голос. Я усмехаюсь про себя и просто знаю, что в глубине души он тоже этого хочет.

– Иногда через окно в крыше я вижу луну. Кстати, спасибо тебе за него... За окно в крыше. Я скучаю по ощущению солнца на своей коже. И из всего, что у меня есть, самое близкое к этому – окно.

Я замолкаю, неожиданно обнаружив, что задыхаюсь. Деревянный стул скрипит от того, то мужчина перемещает на нем свой вес.

– В любом случае, знаешь, что означает мое имя?

Я жду ответа, как будто могу обманом заставить его со мной заговорить.

– Что ж, я тебе скажу. Вечерняя молитва.

Я делаю вежливую паузу, давая ему возможность ответить, как будто это двусторонняя беседа.

– Мы с мамой не очень близки. Первые тринадцать лет своей жизни я росла в коммуне. Она всегда больше заботилась о себе. Я была всего лишь результатом ее приключений, – говорю я, заключив последнее слово в кавычки. – У нее было так много партнеров, что она даже не была уверена, кто мой отец. Неудивительно, что никто не проявил к ней должного внимания. Много лет спустя мама забеременела моим братом. При родах ей помогала одна женщина из коммуны (такие еще называли себя богинями), и было очень много осложнений. Именно тогда мама поняла, что должна уйти. Его состояние требовало более современных медицинских вмешательств.

Я не привыкла разговаривать сама с собой. Мне кажется, что я несу чушь. Но, поскольку незнакомец сидит молча, мне хотелось бы думать, что он слушает, возможно, даже заинтригован.

– Мама перевезла нас в Сакраменто, а через год вышла замуж за моего отчима. У нее такой характер. Она чертовски эгоистична и все же добивается желаемого. Может, это потому, что не чувствует своей вины или ей не стыдно. Что касается меня, то я так не умею...

Я вздыхаю, гадая, не перебор ли это. Возможно, какие-то мои стороны мне следует скрывать от Ночи. Я уже не знаю, новая ли это я, которая приспособилась к выживанию и смирилась со своим нынешним положением, или прежняя ущемленная девушка, которая просто хочет всеобщей любви и одобрения.

– Мой младший брат Джонни…Иногда я ненавижу ее за то, какой он. Не могу отделаться от мысли, что если бы они поехали в больницу раньше, для него все могло бы сложиться по-другому.

По моим щекам текут слезы. Последние несколько недель я практически о нем не вспоминала. Это причиняло слишком много боли. Но я решила, что сегодня вечером позволю себе немного самобичевания.

– Мама относится к нему не лучше, чем ко мне. Поэтому я так стараюсь, чтобы Джонни понял, что его любят и он не обуза. И теперь у него меня нет...

Стул снова скрипит. Похоже, я нервирую незнакомца, поэтому останавливаюсь. Я вытираю слезы с глаз и улыбаюсь.

– О да, речь шла про луну. Вау, я совсем отклонилась от темы. Моя бабушка очень отличалась от моей матери. Она жила недалеко от Сакраменто, поэтому не могла часто со мной видеться. Но когда у нее была возможность, забирала меня на выходные в разные места. Бабушка была очень душевной и доброй. Именно на нее я больше всего стараюсь быть похожей, особенно в отношениях с Джонни. Вскоре после того, как мы переехали из коммуны, она умерла. Я никогда не испытывала такой боли. Только пустоту. Это потеря, которая не дает мне покоя. Она говорила, что из-за моего имени всякий раз, когда видит луну, вспоминает обо мне. И возносит за меня короткую молитву.

Вздохнув, я сажусь в постели.

– Потом бабушка подарила мне ту цепочку. На ней был красивый золотой кулон в виде луны. Это был бабушкин способ напомнить мне, что она всегда со мной. Поэтому, когда мне становилось грустно, я брала в руки цепочку и закрывала глаза, чтобы почувствовать бабушкино присутствие. Но у меня этого больше нет. Теперь это пропало. Теперь я по-настоящему одинока.

Слова льются из меня потоком искренности. Я совсем забываюсь. И только теперь осознаю, на какой огромный риск пошла, рассказав эту историю. Что обвиняю незнакомца не только в краже цепочки, но и в попытке заменить собой нечто незаменимое.

Деревянные ножки стула скрипят по полу, и тень мужчины ползет вверх.

Я задерживаю дыхание, гадая, не вывела ли его из себя. Не воспримет ли он мои слова как манипуляцию, а не как проявление отчаяния женщины, сломленной перед лицом непреодолимых обстоятельств.

На этот раз мужчина тяжело топает ботинками по скрипучему полу и, захлопнув за собой дверь, запирает ее на задвижку.

ГЛАВА 13

СЭМ

Я хотел что-то сказать.

Так сильно, что у меня задрожали губы, и я едва мог усидеть на месте.

Не знаю точно, что именно я хотел сказать, но когда Веспер продолжила рассказывать о своей жизни, о вещах, которые невозможно узнать, просто подглядывая в окна, мне захотелось с ней поговорить.

Я возвращаюсь в главный дом и, поднявшись в свою спальню, вынимаю доску из пола под кроватью. В ней находится коробка, полная памятных сувениров, собранных мною в домах, куда я наведывался в маске. В каждом из них остались воспоминания о конкретном доме, семье и истории, которую я придумал для них, основываясь на разбросанных по их дому подсказках и на том, что видел из их окон.

При моей активности все может стереться из памяти, а эти сувениры помогают мне помнить. Но сейчас, когда я держу в руках маленькую нефритовую статуэтку слона, я понимаю, что есть вещи, о которых мне никогда не узнать – сколько бы я ни следил, сколько бы ни обходил дома этих людей, как бы настойчиво ни вторгался в их жизнь. Что даже в моменты, когда я нахожусь в их доме и влезаю в их шкуру, это всегда полная хрень. Вот почему я не могу остановиться, потому что никогда, блядь, не получаю того, чего хочу. Я продолжаю стремиться к совершенству: к тому идеальному вторжению, где все проходит гладко, но оно всегда неидеально, потому что, когда все заканчивается, я по-прежнему человек в маске и с коробкой памятной мелочевки.

Осознание этого приводит меня в ярость. Вопреки здравому смыслу, это подталкивает меня вернуться и выместить свой гнев на всех этих людях. Но настоящее желание делать это – заглядывать в окна и планировать нападения – просто исчезло с появлением Веспер. Вся сложившаяся ситуация – этот мой якобы прокол, который я не планировал, – может стать тем, ради чего я разрушал дома и семьи.

Я не задавал вопросов.

Не принуждал ее.

И все же Веспер мне открылась.

Я беру в руки цепочку, о которой она говорила. Узнав стоящую за ней историю, я внезапно понимаю, что держу в руках нечто большее, чем просто золото, что-то бесценное в глазах Веспер. Из всех вещей, которые я мог бы украсть, я схватил самую идеальную.

Мне не понравилось, какие чувства вызвала у меня эта история. Было непривычно и неуютно. Вот почему мне хотелось что-то сказать. Но, в отличие от того, что было раньше, я не почувствовал прилива ярости, настолько распирающего и фокусируемого, чтобы мой рот так же извергал словесные стрелы – точные, прицельные, пронзительные.

Нет, мои губы дрожали, язык отяжелел, и я знал, что если заговорю, Веспер узнает о моем слабом месте.

«Она лгунья, как и все».

Несколько недель назад, когда мы вместе принимали душ, я чуть было не позволил ей запудрить мне мозги. Я начал это как еще один способ с ней позабавиться, но когда мы опустились на пол, уже не очень понимал, что реально, а что нет. Я даже не понимал, кто с кем играет.

Я кладу цепочку обратно в деревянную шкатулку и смотрю на вынутую половицу. Я всегда считал это подходящим местом для тайника, но теперь оно кажется мне слишком очевидным. В любом случае, здесь ему не место. В этом доме есть только одна комната, куда эта коробка отлично бы вписалась, но весь прошлый год я был слишком разбит, чтобы в нее зайти. Зажав коробку подмышкой, я сбегаю по лестнице и выхожу на улицу к своему грузовику. Я перебираю свои инструменты, пока не натыкаюсь на молоток-гвоздодер.

Я поднимаюсь с ним в комнату матери, снимаю один из ее многочисленных ярких, замысловатых гобеленов и вынимаю из стены доску. Тут будет новый дом для моей шкатулки с украденными воспоминаниями.

Весп не получит обратно свою цепочку. Я не дам ей узнать, что ее слова имеют для меня значение. Что касается меня, то эта цепочка – талисман, и я единственный, в чьих руках будет его сила.

Сегодня утром за моим окном слышен шум. Я смотрю на часы – еще рано, только начало восьмого. Я встаю с постели и вижу за прозрачной занавеской приближающийся грузовик. Двое мужчин под руководством пожилой женщины несут какие-то коробки. Я отодвигаю занавеску, чтобы взглянуть на свою новую соседку, которая подозрительно наблюдает за мной, совсем как моя мама. Неужели этих людей послали меня убить? Сначала я ей не поверил. Но потом мама показала мне найденную в пироге бритву. Так что теперь я немного боюсь, что сбивший меня мужчина сбежит из тюрьмы и разыщет меня.

Папа сказал, что этот человек еще долго не выйдет на свободу. Я его не расспрашиваю, потому что мама запрещает мне рассказывать папе то, о чем она говорила. Иногда мама доверяет ему, а иногда думает, что он знает больше, чем говорит. Она считает, что я должен любить и уважать отца, но, возможно, его загипнотизировали или типа того. Так что пока это наш секрет.

Любопытство берет надо мной верх, и я на цыпочках спускаюсь вниз. На рассвете Скут с папой отправились на рыбалку, так что остались только мы с мамой. В доме тихо, думаю, она все еще в постели. Я бесшумно подхожу к парадному окну и наблюдаю оттуда за приближающимися людьми.

На примыкающей к нашей лужайке подъездной дорожке стоит девочка и прыгает через скакалку.

Она напевает какую-то песенку, я не могу разобрать слов, но слышу ее веселый, приглушенный окном голос. На девочке голубое платьице с белыми оборками и красивые белые носочки, тоже с оборками. Мне хочется с ней подружиться. Я очень давно не выходил на улицу, но швы на лице уже сняли, и теперь я могу нормально ходить. У меня осталось всего несколько синяков.

Обычно я бы застеснялся, но в том, как девочка напевает песенку, прыгая через скакалку, есть что-то такое, словно, она, возможно, единственная, кто будет относиться ко мне по-другому.

Я открываю входную дверь и, все еще в пижаме, выхожу на улицу. Опустив подбородок, я неохотно приближаюсь к ней, но ничего не говорю. Я боюсь, что мои слова прозвучат смешно, потому что сердце бьется очень быстро.

– Привет, – говорит девочка.

Я ничего не отвечаю.

– Ты живешь в этом доме? – спрашивает она.

Я киваю.

Разговаривая со мной, она не прекращает прыгать через скакалку.

– Моя бабушка переезжает в этот дом, но я с ней не живу. Как тебя зовут?

Я шевелю губами, и с моих губ слетает едва слышный шепот.

– С-сэм.

– А почему ты вышел без обуви и рубашки? – спрашивает она.

Я пожимаю плечами.

– Бабушка сказала, что я могу кататься на велосипеде, если буду не одна. У тебя есть велосипед?

От такого приглашения у меня трепещет сердце. Но я знаю, что мама очень рассердится, если я снова проедусь по улице на велосипеде. Особенно после того, что случилось. Тем не менее, я киваю, давая понять девочке, что у меня есть велосипед. На самом деле, это велосипед Скута.

Ее ритмичные прыжки прекращаются, и я поднимаю голову, чтобы посмотреть, что случилось. Девочка роняет скакалку на землю.

– Что у тебя с лицом? – спрашивает она.

Теперь мое сердце колотится уже по другой причине. Будет ли она смеяться, когда я попытаюсь заговорить? Она из тех, кто хочет причинить мне вред? Это ловушка?

– Со мной произошел несчастный с-с-с-случай.

– Какой?

– М-м-м-меня сбила м-м-машина.

– Ух ты, – произносит девочка и, округлив глаза, протягивает руку, чтобы коснуться моего лица.

Я отшатываюсь. Ко мне никогда раньше не прикасалась девочка, и я жалею, что не позволил ей этого. Я хочу попросить ее, чтобы она ко мне прикоснулась, теперь все в порядке, но мне слишком стыдно.

– Почему ты так разговариваешь? – спрашивает девочка.

Вопрос такой непосредственный, но когда она его задает, мне не так уж и хреново. Похоже, она хочет побольше обо мне узнать, а не уже все про меня решила.

– Это р-р-речевой… – в данный момент слово «дефект» такое же непроизносимое, как какое-нибудь «суперсверхфрагалистикоэкспериадорический», поэтому я меняю направление. – Я з-з-заикаюсь. Н-н-н-но хожу на з-з-занятия, чтобы это исправить.

– О, – пожимает плечами девочка.

Я жду, что она рассмеется и скажет мне отваливать.

– Так что, хочешь покататься? – спрашивает она.

Друг. Неужели эта девочка как раз такой человек? Тот самый, кто на меня не ополчится? И она такая красивая.

– Сэм! – раздается от входной двери моего дома испуганный голос.

– Сэм! – уже более твердо говорит мама, направляясь ко мне. – Тебе нельзя здесь находиться.

На ней домашний халат, и вид у нее сонный.

– Сэм, тебе нужно идти домой и отдыхать. – Она кладет руки мне на плечи.

– Я в п-п-порядке.

– Сэм, что я тебе говорила? – шепчет она. Наш маленький секрет.

Девочка смотрит, как мы переглядываемся.

– Привет, – говорит мама с нервной нежностью в голосе. – Он очень больной мальчик и не сможет сегодня поиграть.

– О, – отвечает девочка, имени которой я не знаю.

Мама тащит меня обратно домой, и я с замиранием сердца вижу, как симпатичная девочка в носочках с оборками исчезает из виду.

– Мама, я хочу поиграть.

– О чем мы говорили? – огрызается она, указав на меня пальцем. – Там небезопасно! Ты думаешь, что переезд этой симпатичной маленькой девочки в соседний дом – это простое совпадение? Она идеально подходит для такого мальчика, как ты.

– Она была м-м-милой! – протестую я.

– Сэм, дорогой, девочки будут с тобой милыми только, чтобы чего-то от тебя добиться. Они будут тебя использовать, чтобы получить деньги или связи. Ты особенный, но они этого не понимают. Девочки поверхностны и предпочли бы быть с таким мальчиком, как Скут. Он простой, но такой же, как все остальные. А ты особенный.

– Это н-н-нечестно! – не унимаюсь я, и по моей щеке стекает слеза. – Я п-п-подумал, что н-нравлюсь ей...

От рыданий у меня содрогается грудь, и я начинаю заикаться.

– Сэм, не спорь со мной поэтому поводу. Эти люди нам незнакомы. Их могло внедрить сюда ЦРУ – кто угодно! Я пытаюсь тебя защитить.

– Я хочу на улицу! Эта девочка была милой. Она стала бы моим единственным другом! – кричу я, досада с трудом прорывается сквозь сдерживающее мои слова напряжение в губах и груди.

На секунду мама кажется удивленной и немного грустной.

– Так, всё! – восклицает она, вскинув руки. – Я твоя мать, и сделаю все возможное, чтобы ты был в безопасности! Мне все равно, что говорит твой отец. Что говорят остальные. Мы больше не можем здесь оставаться. Тебя слишком легко найти. Тобой слишком легко манипулировать и выманить из дома.

Мама хватает меня за руку и тащит вверх по лестнице в родительскую спальню, где вытаскивает из шкафа несколько чемоданов.

– К-к-куда? – спрашиваю.

Она бросает большой чемодан на кровать и расстегивает его.

– На ранчо. Там ты будешь в безопасности. Я могу обучать тебя на дому. Мы можем пожить там, пока ты не подрастешь и сможешь сам за себя постоять, – говорит она, ее лицо покрыто потом, а глаза бегают по сторонам, как два шарика для пинг-понга.