355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Николай Воронов » Макушка лета » Текст книги (страница 23)
Макушка лета
  • Текст добавлен: 4 октября 2016, 11:01

Текст книги "Макушка лета"


Автор книги: Николай Воронов



сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 25 страниц)

ОСВОБОЖДЕНИЕ МЕЗЕНЦЕВА. ВЗЛЕТ КАСЬЯНОВА. ТРИУМВИРЫ
1

Когда мы вышли из нового литейного цеха, я сказала, что все-таки откладывать полет не стану. Говоря это, я грустно поняла: смысл моей командировки, едва я вернусь домой, сделается для меня мучительно неоправданным, если лишу себя общения с Маратом Касьяновым, не повидаюсь с Ергольским, не определю того, как поступить с Антоном Готовцевым. Неужели опять для Антона расплатой за любовь будут новые страдания? Впрочем, вероятно, я преувеличиваю. Возможна ли возвратность чувства? Мир моей жизни и мир моей памяти не знают возвратной любви. Я знаю о редком чуде – о постоянстве любви, которую ничто не смогло, прервать: ни время, ни лишения, ни длительная разлука. Но я сомневаюсь, сомневаюсь... Да если одну любовь перебила другая, то была ли это любовь? А если была, то возродима ли она, как человек, которого пересекли саблей?

2

Возле здания столовой Касьянов потребовал мой авиационный билет. Для вида я изобразила недовольство, колебания, согласие, похожее на снисходительную милость.

Я отдала билет Касьянову, а он шоферу, который почему-то довольнешенек поехал в кассу аэропорта.

За обедом Маратова усталость увеличилась. Даже глаза посоловели. Того и гляди уткнется лицом в ладони и уснет. Я сказала ему, что не знала, что усталость убавляет в крови кислород, и посмеялась над своим легкомысленным состоянием, когда к моему уху прикрепили клипсу с лампочкой.

Марат улыбнулся. Он и сам вел себя по-мальчишески, когда впервые у него за ухом загорелась лампочка.

Под воздействием нашего разговора Касьянов надумал обогатить кровь кислородом: съездить на базу отдыха. Все равно нынче он не работник да и предполагает, что я завалю его вопросами.

У меня не было полной ясности в том, как он, навсегда решивший заниматься только научными исследованиями и только в глубинке, куда не дотянулись газовые руки цивилизации, как он, настроивший себя, чтобы прожить еще хотя бы пять лет, на примиренчество (ни в какие институтские конфликты встревать не будет, слишком зыбко-ненадежно его сердце), как он отчаялся вломиться в смертельную для себя ситуацию, а потом, по словам доменщика Курилина, п о п е р  в в е р х, совсем не желая этого. Разумеется (о пронырливое женское любопытство!), мне интересно было приоткрыть, каким образом Касьянов помирился с Натальей и не случилось ли чего меж нею и подполковником Дардыкиным. А еще хотелось выведать, что стряслось в Железнодольске у Готовцева, почему он порвал с женой.

3

После совета, проведенного Щекочихиным, Тузлукарев узнал, что областная газета собирается поместить письмо группы «Искатель». Он позвонил редактору газеты, склонял его не публиковать письма: дескать, он, Тузлукарев, член бюро обкома, а газету читают в Центральном Комитете партии; как бы, мол, там, н а в е р х у, не усомнились в правомочности бюро и секретариата стоять у кормила обкома партии, коль под их эгидой, да еще в век научно-технической революции, возможен слом новейшей литейной машины.

Редактор, искушенный в такого рода политичности, на которую без обиняков указывал Тузлукарев, и не отличавшийся стремлением показывать недостатки и провалы, тем не менее не внял его предостережениям. Тогда Тузлукарев позвонил промышленному секретарю обкома и попросил остановить письмо, но тот сказал, что публикация, в силу сложившихся обстоятельств, неизбежна.

С Мезенцевым он не был в друзьях. У них сложились прочные служебные отношения, которые устраивали обоих. Тузлукареву нравилось чувствовать себя первым человеком на заводе, и Мезенцев ему подыгрывал в этом, хотя от случая к случаю и давал понять, что намеренно притесняет себя. Тузлукарев и сам видел у Мезенцева преимущества, которые, обнаруживай он их повседневно, могли катастрофически понизить его, Тузлукарева, авторитет. По сравнению с Мезенцевым Тузлукарев был технически малограмотным, не разбирался в конструировании двигателей, не умел сделать простейших расчетов, не обладал достаточной организационной находчивостью и мобильностью, когда завод неожиданно терял заказы. Так случалось не однажды. Были непредвиденные потери потребителей, и выручала завод от экономических прорух, а директора от потери хозяйственного престижа смекалка, забота и стремительность Мезенцева – выбил заказ на компрессоры, затем – на гидрогенераторы, потом – на дизели.

На такое время Тузлукарев не то чтобы самоустранялся, нет, был у него на подхвате. Полновластным хозяином на заводе становился Мезенцев.

Если областная газета напечатает письмо Наречениса и его приспешников, Мезенцеву не избежать падения, возможно, и отсидки. Он, как директор, наверняка схлопочет строгий партийный выговор. Конечно, этим все и ограничится, правда, при условии, если он начисто открестится от Мезенцева: знать, мол, не знал о его намерении угробить литейную установку. А открещиваться он не желал, разделяя вывод главного инженера о преждевременной попытке «искателей» внедрить машину в производственный поток. Как опытную установку, ее еще можно было бы терпеть.

Самое мудрое – уговорить Мезенцева уволиться с завода по собственному желанию.

Попробовал уговорить, но Мезенцев обвинил его в паникерстве и беззастенчивом политиканстве: меня-де выпрешь на произвол судьбы, а сам останешься в том же верховном положении.

Понятно, Тузлукарев относился к его нападкам с холодком.

Спасаться надо – осенит, пусть ты и не семи пядей во лбу.

Выдумал Тузлукарев, будто бы из Москвы был телефонный звонок о незамедлительном откомандировании Мезенцева в распоряжение главка: пошлют в качестве техспеца в одну из афроазиатских стран. Мезенцев клюнул на эту ложь, под его диктовку накатал заявление. Чтобы ни Чичкин, ни Кадр Кадрыч не помешали Мезенцеву сняться с партийного учета, самолично, для пущей важности, позвонил им, да так артистично подал «вызов» Игнатия Мануйловича в распоряжение главка, что тот и другой мгновенно поверили и сняли Мезенцева с учета.

Потом Тузлукарев позвонил начальнику главка, которого со студенческой скамьи по-прежнему называл Юрой. Он говорил с Юрой доверительно: есть превосходный кандидат на должность главного инженера, а Мезенцева следует послать куда-нибудь в жаркие страны, тем более что он спит и видит крокодилов, слонов, негритянские племена. И Юра согласился устроить посылку Мезенцева в длительную заграничную командировку.

А через неделю Мезенцев уехал в областной центр, чтобы там пересесть на поезд, прямиком следующий до Москвы.

В тот же день Тузлукарев предложил Касьянову кресло главного инженера. Касьянов наотрез отказался. Тогда Тузлукарев обвинил его в том, что именно по его вине пришлось освобождаться от сильного главного инженера, и теперь хоть обратно возвращай Мезенцева. Касьянов не стал разводить дипломатию – он прекрасно понимает, почему Мезенцев исчез из Желтых Кувшинок: «Спасая главного, Федосий Кириллович, вы спасали прежде всего себя».

Тузлукарев не смутился, лишь тихо промолвил, что привык ценить прозорливых людей.

Едва Касьянов собрался уходить, Тузлукарев догадался прибегнуть к рискованному маневру.

– Судя по междугородным разговорам вашей жены с начальником отдела кадров, вам, по вашему нездоровию, совсем нельзя работать в цеховых условиях, особенно в условиях литейного цеха, поэтому либо переходите в заводоуправление, либо я уволю вас по причинам, предоставляемым мне законом и правилами гуманности.

Полагаясь на рассудок, Касьянов увещевал самого себя сделать для себя и для отношений с Натальей спасительный шаг: уволиться. Но он уже втравился в заводскую жизнь настолько, что не мог обходиться без этой жизни, а самое главное – он не хотел порывать отношений с людьми, которых считал замечательными в труде и в надеждах которых видел изменение судьбы всего заводского коллектива.

И он согласился принять на себя должность главного инженера.

4

Главк поддержал предложение директора о назначении Касьянова главным инженером. Вскоре после этого Тузлукарев, вызванный на бюро городского комитета партии, с х л о п о т а л  с т р о г а ч а.

Предупредительный и вежливый с Касьяновым, Тузлукарев стал еще предупредительней и вежливей, но всячески, через союзных с ним руководителей, противоборствовал его начинаниям и планам.

Теперешнему главному инженеру, а тогда вожаку группы «Искатель» Нареченису, положение Касьянова напоминало сокола, привязанного за ноги: трепыхаться трепыхайся, летать не дадим.

Систему «Лотос» пришлось создавать заново: ее металлические части завалили в вагранку, все остальное выбросили на свалку.

Для повторного создания установки потребовался год. Понервничали, жалея об уничтоженной.

Несмотря на то что установка вступила в строй, Тузлукарев сохранял штат литейного цеха в прежней численности, не допускал переучивания и перераспределения кадров.

Щепетильность удерживала Касьянова от разгромных выступлений против Тузлукарева: еще подумают, будто он рвется в первое кресло. Вместе с тем он понимал, что за его щепетильностью нет истинной принципиальности и что ему неизбежно придется перейти от кабинетной борьбы с директором и его приспешниками к борьбе на собраниях, а то и на коллегии министерства, где у директора, по его намекам, имелись могущественные сторонники.

На легкую победу Касьянов не надеялся: во-первых, потому, что здесь, в Желтых Кувшинках, он был невесть откуда взявшимся чужаком, во-вторых, Тузлукарев руководствовался соображениями, весьма небезразличными труженикам завода, кем бы они ни были. В откровенном разговоре с ним Тузлукарев так сформулировал их:

– Происходит непрерывная производственно-экономическая гонка. Мы называем ее технической революцией. На мой взгляд, это техническая эволюция, свойственная темпам человеческой деятельности второй половины двадцатого столетия. От этой деятельности, подхлестываемой потребностями общества, действительными противоречиями империализма и социализма, а также иллюзорными, мифическими, сочиняемыми, труженики завода устают, поэтому для производственной ориентации я пользуюсь поправкой на гуманность: оберегаю их от физических и психических перегрузок, от неизлечимых болезней и ранней гибели.

Касьянов не возражал против сути, заложенной в поправке. Однако условия, сложившиеся на заводе, не очень-то подкрепляли благие намерения Тузлукарева. Сохранять литейный цех таким, каким он был, ну почти был, с довоенного времени: пыльным, загазованным, с черносажевыми стенами, с воловьими дозами мускульного труда, – в сущности позабыть тревогу о том, что рабочие быстро изнашиваются, страдают от ревматизма и радикулита, гибнут от силикоза. Иногда за словами и поступками Тузлукарева крылся, казалось Касьянову, косный напор, рвущийся к покою и маскирующийся под человечность. Исторический и личный опыт убедил Касьянова в том, что удобство, обеспеченность, ловко утепленная судьба шествуют под видом доброты и легко обманывают, потому что полагаются на извечное народное простодушие. Вникая в положение дел во всех цехах, службах и подразделениях завода, Касьянов обнаруживал заторы, которых не сдвинуть без взрыва.

5

В областной центр для вручения ордена прибыл член Политбюро. После торжеств в области он приехал в Желтые Кувшинки, куда его никто не ждал: городку, уязвленному собственной заштатностыо, не грезилось, что о нем вспомнят на самом верху. Почти все руководители завода почувствовали себя застигнутыми врасплох, когда член Политбюро на встрече с ними и партийно-хозяйственным активом сказал, что есть мнение о решительном увеличении мощности завода. При этом он подчеркнул, что на данном этапе оно выдвигается в качестве пожелания.

Потом он вспомнил об истории края, о его теперешних проблемах и уточнил цель своего приезда.

– Раньше Сибирь была землею, наводящей ужас. Это отразилось в языке. Сибиркой звалась одна из опаснейших болезней скота, а также кутузка в полицейском участке. Сибирным начальником звался начальник с наклонностями злодея. Сибирщиной называли самую страшную каторгу и невыносимую жизнь! Теперь Сибирь – гордость страны. Единственное огорчительное свойство остается за ней – суровость климата. Но и это, как говорится, на любителя. Я уж не говорю о том, что для людей с характером первопроходцев, преобразователей, нет края обетованней! В соответствии с программой, принятой последним съездом партии, форсированно продолжится освоение земли сибирской. Что не обойдется без сложностей. Тревожит миграция населения, притом самого деятельного. Если бы трудовые ресурсы совершали движение по самой Сибири, еще куда ни шло, а то ведь они оттекают в области с переизбыточной деловой занятостью: на юг, к теплым морям, на земли, где посадишь болтик, а вырастит комбайн. В таких обстоятельствах не могут не привлекать внимание здешние поселки и города, где высок эквивалент оседлости и стабилен слой рабочего класса, пусть и немногочисленного. Ваш завод – предприятие, давно сложившееся. Судя по беглому осмотру, оно, в основном, лежит в русле устаревшей технологии. Меня обязали выяснить, каковы способности вашего коллектива к тому, чтобы стремительно реконструировать завод и в недалеком будущем приступить к выполнению серьезного государственного заказа. Прошу говорить.

Как водится, список ораторов был  о б к а т а н  заранее, но вскочил с места и заговорил прямо из зала, не дожидаясь позволения Чичкина, разливщик Самохин. На пиджаке Самохина орден Трудового Красного Знамени.

– В детстве, значится, читал я сказку про Петра Первого. Стоял солдат на часах. Во Дворце. Времени вагон и маленькая тележка. Мозговитый солдат. Стоит и крутит мозгой. Читать-писать солдат самоуком выучился. Достал он из кармана грифель, нацарапал на стене: «Ума много, а денег нет». Проходил царь Петр. Прочитал надпись. Подивился: «Котел, говорит, у кого-то толково работает». Солдат не утерпел: «У меня, ваше величество». Тогда Петр: «Деньги-то куда хошь применить?» – «Да нашел бы куда. Купил бы корабли, заготовил горностаев, повез бы в заморские страны». Петр ему: «Велю снарядить три корабля и накласть пушнины. Бери их под свою руку и торгуй». Солдат поплыл, вернулся с большим прибытком для казны. Ну, так он и начал торговать. По-нынешнему сказать, валюту царю, будто земснарядом, качал из заморских стран. Товарищ член Политбюро, ежели капиталы получим – завод вздыбим. Лично у меня дюжина специальностей. Понадобится – на стройке за милую душу вкалывать буду. Мужиков вроде меня добрая сотня наберется. Рабочий костяк, значится, есть.

Когда Самохин начинал свое никем не предусмотренное выступление, Тузлукарев испугался, а с ним испугались почти все заводские руководители: «Касьяновскии подголосок. Его подопрет, нас оплюет». Но как только, он выступил и ему весело похлопали, довольный Чичкин предоставил слово главному металлургу Ергольскому.

Ергольский присоединился к мнению, высказанному разливщиком Самохиным. Для пущей важности он назвал его знатным разливщиком. Ергольский быстро закруглился, заверив члена Политбюро в том, что на внимание и помощь партии и правительства инженерно-техническая интеллигенция «Двигателя» ответит пламенным энтузиазмом.

Тут и произошел внезапный разговор, за течением которого президиум следил с затворенным дыханием, а зал, огорчаясь, удивляясь, возмущенно гудя.

– Товарищ главный металлург, – сказал член Политбюро, – я наткнулся, просматривая подшивку областной газеты, на письмо группы «Искатель». Я не ошибусь, если с уверенностью предположу, что рабочие и инженеры группы «Искатель» с истинным воодушевлением отнесутся к новым перспективам и делам. А те, кто загубил литейную установку, как они отнесутся?

– Виноват бывший главный инженер.

– Другой виновник вы! – крикнул из зала еще не остывший от выступления Самохин.

– Меня, Самохин, вы упомянули всуе.

– Че-че?

– Напрасно.

– Уничтожение установки могло случиться только в атмосфере застоя, безответственности и равнодушия. Товарищ директор, правильно говорю?

– Правильно.

– Товарищ Ергольский, вы упоминаетесь в письме, как попуститель. В то время как литейный цех находится в сфере непосредственного подчинения главному металлургу, вы продолжаете умывать руки? Правильно мне доложили?

– Я был нейтрализован.

Уж если Ергольский начнет запираться, податливости от него не жди. Это Тузлукарев вызнал давно, потому и поспешил отсечь его от разговора:

– Действительно, образовалась атмосфера застоя. Горький случай помог выявить. Ергольский должен это осознать и искупить. Сам я постараюсь искупить тяжелую вину неустанным трудом.

– Скажите, прикидывали вы будущее завода на десять – двадцать лет вперед? – спросил член Политбюро Тузлукарева.

– Я занимаюсь текучкой. План еще далек от завершения.

– Не мечталось даже?

– Вскользь. Да что мечтания? Недавно вышел ночью прогуляться и вдруг обратил внимание на звезды. Залюбовался! После пробовал вспомнить, когда в последний раз смотрел на звезды, и, увы, не вспомнил.

– По-моему, не время для излияний лирического толка, – заметил первый секретарь обкома партии.

– Почему же? Искренность помогает вскрывать природу человека и сложную суть его дела, – поддержал директора член Политбюро. И осведомился, прогнозировал ли кто-нибудь из присутствующих на длительный срок будущее завода, хотя бы на своем конкретном участке?

Молчали. Член Политбюро помрачнел.

Тут и поднялся Касьянов.

– Я новый работник на заводе. Мне, в силу этого, захотелось познакомиться с динамикой развития завода за последнее десятилетие. Вынес горьковатое впечатление. Завод развивается медленно. Были краткие спады, не по его вине, и умеренные рывки. Признаюсь, у меня создалось впечатление, что умеренность была основным руководящим мерилом как директора, так и моего предшественника. И я надумал составить проект плана на десятилетие вперед. План сложился такой: первая часть хозяйственно-экономическая, вторая – социальная. Она затрагивает проблемы развития коллектива, предусматривающие улучшение условий быта и труда, санитарно-гигиенических и эстетических условий, переучивание, совершенствование межличностных отношений, рост духовной культуры... Вот проект плана.

Касьянов подошел к столу президиума, подал папку с планом члену Политбюро.

Работая над планом, Касьянов подкреплял свои соображения компьютерным анализом: на заводе не было вычислительного центра, и Касьянов обращался за помощью к новосибирским кибернетикам, в недавнем прошлом его коллегам по научно-исследовательскому институту.

План Касьянова произвел обнадеживающее впечатление, хотя и не полагался на основательный прирост государственных капиталовложений, тем более на неожиданный, какой угадывался за пробным смыслом, содержавшимся в словах члена Политбюро. Вскоре это  м н е н и е  окрепло, и Желтые Кувшинки – тихоходная, рубленная из сосны периферия – вступили в трамвайный, железобетонный период своего существования. Немного погодя Тузлукарев, ссылаясь на то, что здешний суровый климат подорвал его здоровье, упросил, чтоб ему  д а л и  завод на юге.

6

Касьянов был чужак, выскочка и его плохо еще знали, поэтому местное общественное мнение настроилось по отношению к нему на подозрительность и неприязнь. Возбудителей этой подозрительности и неприязни хватало. Кто-то не мог простить ему «свержения Мезенцева», кто-то видел в его возвышении угрозу собственной служебной карьере и распустил слух, будто Касьянов прибыл сюда с захватническими целями, поэтому и пускает пыль в глаза. («Ну и ловчила: даже умных людей заморочил прожектом плана!»). Вдохновителями этой группы людей были триумвиры Ергольский, Кухто, Фарников. Заодно с ними действовала секретарша Ляля: почти каждому, кто входил в приемную, она с возмущением нашептывала об  а к т и в е, где Касьянов нескромно выскочил с прожектом десятилетнего плана.

Когда начальник главка Юра известил Тузлукарева о новом назначении и Тузлукарев, войдя в кабинет Касьянова, сказал, что он может торжествовать, поскольку достиг желанной независимости, Касьянов погрустнел. Как ложно о нем судят! В директорское кресло он не собирается садиться. Он покинет кресло главного инженера, если только преемник Тузлукарева будет гнуть политику прежнего директора.

Тузлукарев засмеялся: ему нравилось то, что он оказался достаточно упорной силой уравновешивания; он усомнился в правдивости Касьянова – на его пути ни разу не встретился человек, чуждавшийся первых должностей.

Касьянов тоже засмеялся. Какая все-таки нелепость – жить с бессомненностью, что на свете нет ничего притягательней ведущего начальственного положения.

– Директорствовать я не желаю.

– Желаете. Денно и нощно.

– Коль вы уверяете, а вы всеведающий, словно бог, значит, желаю.

Тузлукарев пропустил его иронию мимо ушей. Он внезапно поник. Скорбь, которую не вызвать притворством, тенью отпечаталась на продолговатом лице.

– Темпы, какими вы, Марат Денисович, рветесь развивать индустрию Желтых Кувшинок, приведут к тому, что водичка в нашей округе потемнеет.

– Буду помнить о вашем предостережении.

– Что толку? Сейчас, если хотите знать, тот близорук и демагогичен, кто кричит: «Нельзя затормозить технический прогресс!» Нужно держать ногу на тормозе. На больших скоростях только и разбиваются. Страшно необходимо сохранять природу в ее неприкосновенности и придерживать расходование земных ресурсов. То, как мы поступаем с природой – расточительство. Ученые мужи по телевизору выступали. Чудовищный апломб: нам нечего бояться энергетического кризиса, у нас ведь угля и газа на сто лет с гаком. Да разве так заботятся о грядущих поколениях! Нужно думать в разрезе миллионов лет, а не десятилетий. Где, спрашивается, человечество через сто лет будет добывать железо, алюминиевые руды и так далее? Будет негде, ежели сохранятся сегодняшние темпы добычи и переплавки того и другого. Оживить бы Людовика Шестнадцатого, вот бы он утешился. Его лозунг «После нас хоть потоп!», как никакой другой,осуществляется людишками, населяющими высокоцивилизованные страны.

– Федосий Кириллович, у французского художника Кардона есть рисунок-пророчество. В глубине рисунка, на самом дальнем плане, человек. Он держит в поднятой руке, как факел, дерево, понимай – природу. Ногами человек только что встал на шестерню, то бишь на промышленность. Ближе к нам – человек, поднявший над собой шестерню, как символ существования. Еще к нам ближе – человек с крыльями книжных страниц за спиной и уже твердо стоящий на полукруге шестерни. А на самом переднем плане – распростертый на спине человек и дерево, которое он хватко держит, распростерто. А лежит человек почти замкнутый в шестерню. Вот-вот круг шестерни замкнется над человеком.

– Коль хотите защищать человека и природу, принимайте у меня дела.

Не произойди между ними это серьезное объяснение, Касьянов, пожалуй, отбрыкался бы от директорского поста.

7

Возглавив «Двигатель», Касьянов не считал себя вправе делать замены и перестановки: покамест приглядится к начальству. Единственным действием, непривычным для завода, которое он позволил себе поначалу, было то, что главным инженером он назначил не своего заместителя – пятидесятилетнего осанистого человека, а двадцатипятилетнего тонкошеего Альгиса Наречениса. Позже он произвел должностные перемещения в отделах заводоуправления и в цехах. Подготовку к перемещениям проводила созданная им социологическая группа по управлению производством. Группа провела анонимное анкетирование, изучая, кто, на взгляд анкетируемых, более всего отвечает в отделах, цехах, сменах, бригадах требованиям современного руководителя. У Касьянова были собственные предварительные наметки по заменам. Он свел их воедино с тщательными рекомендациями социологов, обсудил с главным инженером и своими заместителями, держал совет с секретарем парткома, председателем завкома, секретарем комитета комсомола. И только потом издал приказ.

Фарников, Ергольский, Кухто сохранили свои посты. Однако быстро Касьянов заметил, что осуществление важнейших производственных задач, если к тому же за ними стоит его личная инициатива или Наречениса, находит в их звене торможение, по словам Готовцева: «Прямо-таки закорачивается на все три фазы». Ергольский при всяком удобном случае изгалялся над Готовцевым. Готовцев платил ему тем же. Отношения между ними портились. В конце концов они яростно разругались, и Готовцев заявил Касьянову, что уволится, если главным металлургом будет оставаться Ергольский. Не для того он бросил родной город, чтобы, вырвавшись из-под власти жестокосерда Самбурьева, попасть под власть иезуитствующего Ергольского.

В беседе с Касьяновым – на ней присутствовал Ситников – Ергольский оценил собственное невмешательство в историю с литейной системой как должностное преступление, за которое он может быть строго наказан не только партийно и административно, но и по суду. На это Касьянов сказал Ергольскому: раз он осознал низость своего поведения, то должен, чтобы возместить урон, нанесенный государству, работать с чувством искупления.

Ергольский покаянно склонил голову. Но через малое время начал козни против Антона Готовцева. На печь прямого восстановления железа прекратилась подача кислорода якобы из-за неотложного ремонта трубопровода.

Накануне печь шла необычайно послушно, выдала металл такой высокой кондиции, что Антон даже заробел: «Не случайность ли на грани фантастики?» Подготовившись к проверке результата, а также к закреплению того хода печи, который и вызывал оторопь и до неверия радовал, Антон был взбешен, когда начальник кислородной станции уведомил его о том, что ППВЖ [14] 14
  ППВЖ – печь прямого восстановления железа.


[Закрыть]
временно снимается с питания.

Антон умолял Ергольского опротестовать внеплановый ремонт трубопровода или отложить хотя бы на три дня, но тот беззаботно позубоскалил над его экспериментальным рвением.

– Не метуситесь, Готовцев. Практика всего лишь повод для научных обобщений. На вашем месте я давно бы был доктором. Веселейте духом и обогащайте теорию сталеплавильных процессов новыми-страницами.

– Сервий Гальба правил после Нерона.

– Вот ученость!

– Мальчуганом он как-то приветствовал императора Августа. Август ущипнул его за щеку и сказал: «И ты, малютка, отведаешь моей власти».

– Иногда я думаю: вам надо было бы податься в историки.

– Вы принимаете меня за шпингалета Гальбу, а себя за Августа.

– Неудачное сопоставление.

– Скорее прозрачное предчувствие темных обстоятельств.

Антон позвонил главному энергетику Кухто, но тот, не выслушав его, сказал:

– Адресуйтесь к непосредственному начальству, – и повесил трубку.

Еще в разговоре с Ергольским у Антона возникло подозрение, что ремонт трубопровода затеян неспроста, в действительности он, может, и не нужен.

На кислородной станции он спросил дежурного слесаря, долго ли будет ремонтироваться «нитка», идущая на участок экспериментальной металлургии. Слесарь ответил, что вчера он осматривал «нитку», не обнаружил никаких неисправностей и сам диву дается, почему заставили ее перекрыть.

Антон уведомил об этом Касьянова. Хотя для Антона был непереносим простой печи, Касьянов все-таки убедил его чуточку повременить.

На следующий день во время селекторной летучке Касьянов спросил Кухто:

– Когда дадите кислород на УЭМ [15] 15
  УЭМ – участок экспериментальной металлургии.


[Закрыть]
?

– В конце недели.

– Долго.

– Кислородная коррозия, Марат Денисович, страшный бич.

– Бич?

– Верно, выразился я плоско. Надо сменить двадцать метров труб. Ищем, где раздобыть?

– Начальник кислородной станции, вы что скажете?

– Нечего добавить.

– Есть необходимость в замене труб?

– Товарищ Кухто распорядился.

– Я спрашиваю вас.

– Видимо.

– Отвечайте со всей определенностью.

– Главный энергетик...

Кухто бесцеремонно вломился в диалог между Касьяновым и начальником кислородной станции:

– Ты доложил, я отдал указание.

– Кондрат Матвеевич, я не к вам обращаюсь. Станция, жду конкретности.

– «Нитку» обследовал слесарь Брюквин.

– И что же?

– На основании его выводов решили ремонтировать.

– Нечего там ремонтировать.

– У ммы...

– Брюквин сказал, что удивляется, зачем велели перекрыть «нитку».

Раньше до Касьянова доходил слух, что Ергольский называл себя, Кухто и Фарникова триумвиратом и хвастал, проводя «исторические» параллели, что рано ли, поздно триумвиры выдвинут из себя директора, как некогда они выдвигали из себя императоров.

По их мнению, Касьянов – счастливчик, ветродуй, хват, монстр. Не лучшую «характеристику» они давали всем «иже с ним». Наречениса и Виктора Ситчикова из-за их молодости они называли не иначе, как желторотиками. Когда я, Инна Савина, попросила Кухто и Фарникова объяснить, как «монстру и иже с ним» удалось пересоздать «Двигатель» и ввести его в разряд передовых предприятий страны, они затверженно отвечали: все совершилось не  б л а г о д а р я,  а  в о п р е к и – мобильный коллектив и, конечно, поддержка и повседневный контроль  с в е р х у.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю