332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Николай Данилов » Кордон » Текст книги (страница 26)
Кордон
  • Текст добавлен: 15 октября 2016, 06:37

Текст книги "Кордон"


Автор книги: Николай Данилов






сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 30 страниц)

– Vivat!!!

Изыльметьев видел все. Стоя на шканцах своего фрегата, он наблюдал за неравным поединком. Сомнений не было – батарея обречена на гибель, дело времени. Предугадывая намерения врага, Иван Николаевич неза-

долго до сражения говорил лейтенанту Александру Максутову:

– Противник в первую очередь постарается уничтожить вашу батарею. Делая рекогносцировку, неприятель, мне думается, уяснил, что по нашим кораблям удобнее всего вести огонь через перешеек. Этим, господин Максутов, я и обеспокоен. Прислуга у вас из рекрутов. Вам, князь, придется трудно. По вы авроровец, русский офицер. Надо показать чужеземцам, чего мы стоим. – С этими словами Изыльметьев обнял лейтенанта и по-отечески тихо сказа./:: – Держитесь, Александр Петрович!

Как сражался Александр Максутов, лучше всех виде.,! он, Изыльметьев. И хотя над «Авророй» летели ядра, бомбы, конгревы ракеты, а некоторые из них попадали во фрегат, командир корабля за все время боя не покинул палубу. Потом Изыльметьев напишет начальнику Морского корпуса адмиралу Богдану Александровичу Гла-зенапу такие слова:

«Вменяю себе в непременную обязанность благодарить Ваше превосходительство о назначении офицеров и гардемаринов на вверенный мне фрегат и долгом поставлен уведомить, что питомцы Морского корпуса прекрасной нравственности и усердием к службе заслуживают самых лестных похвал.

Князь Александр Петрович Максутов с кротостью души соединял познание в науке. Во все плавание, кроме служебных обязанностей, ревностно занимался с гардемаринами. В сражении 20 и 24 августа явил себя героем…»

Это послание будет написано спустя десять дней, 4 сентября. А пока к Александру Максутову бежали люди с носилками.

– Мичман Фесун! – подал голос Изыльметьев. – Замените на батарее героя! – Затем последовало короткое наставление: – Если орудия к бою не пригодны, свалить их в воду, самим остаться на сопке для встречи с десантом неприятеля.

Обнимая юного офицера, командир корабля душевно добавил:

– С Богом, Николай Алексеевич!

Группа моряков пробежала по бону. Ей навстречу несли на брезентовых носилках Александра Максутова. Фесун, приостановившись, посмотрел на окровавленного командира батареи. Лейтенант лежал неподвижно, глаза закрыты, лицо меловое. К левому боку приложена оторванная рука с аметистовым перстнем на безымянном пальце. «Умер», – решил мичман и снял фуражку. Смахнули с голов бескозырки матросы.

– Вот как русские моряки умеют принимать смерть, – дрогнувшим голосом произнес Фесун. – Пример героя достоин подражания. Вперед, братцы!

Максутов открыл глаза, но моряков уже рядом не было…

Небольшая перешеечная площадка привела Фесуна в содрогание. Молодой офицер еще на «Авроре» утром слышал как кто-то окрестил батарею на перешейке Смертельной. Теперь мичман своими глазами видел, что она соответствует этому названию. На развороченной земле, под камнями, ядрами и деревянными обломками, лежали в разных позах окровавленные трупы. Пылкое впечатление Фесуна поразило мальчишеское лицо убитого солдата с вытаращенными глазами и искаженным как-бы в крике ртом. С горящим факелом в руке мертвый, казалось, вылезал из-под земли…

Перешеечная батарея к сражению не была пригодна: орудия завалены камнями, станки перебиты, платформ не видно. Ствол пушки, из которой последний раз выстрелил Александр Максутов, опрокинут в ровик.

– Орудия – в воду! – распорядился мичман.

Когда работа была выполнена, Фесун отвел людей в

заросли Никольской сопки, северный мыс которой соединен с берегом…

Враг наседал в трех направлениях: на южные батареи, перешеек и озерное дефиле. Ведя артиллерийский огонь, он готовился высадить десантников на берег там, где будет сломлена оборона.

Гулкий интенсивный огонь мощных орудий вражеских кораблей и редкие выстрелы разнокалиберных пушек с берега любому на слух говорили о неравной схватке. Противник близок к победе. Да кто же этого не понимал! На петропавловцев неминуемо надвигалась беда. В эти часы решалась судьба небольшого русского порта. Но именно тут, с Камчатки (дальнюю неукрепленную Аляску с островами никто из петропавловцев всерьез не воспринимал), начинается Россия. Завоеватели пытаются ступить на ее землю.

Стойкостью русских, их «неблагоразумным» решением продолжать сражение были поражены американцы и немцы, чьи коммерческие суда стояли в глубине гавани.

Они за последние дни натерпелись страху. Вот и свяжись с этими русскими! Англичане и французы обстреливают порт без выбора объектов. И штурмующим никак не дашь сигнал, что тут стоят они, американцы и немцы, им не враги, нейтральные, а если хотят знать, может, их, европейцев, уважают больше, чем русских и прочих разных азиатов. Однако англичанам и французам не было дела до того, кто и под каким флагом приютился в Петропавловской гавани. Они били из орудий без разбора. Если 20 августа сражение проходило у южной окраины порта и, благодаря «Авроре» и «Двине», до американского и немецкого судов не долетело ни одно ядро, то в этот день,

24 августа, иностранные коммерсанты поняли, что им теперь безопасность никто не гарантирует. Они своими глазами увидели грозные корабли севернее Никольской сопки. Не дожидаясь, когда на палубах коммерческих судов начнут рваться бомбы, представители нейтральных стран с завидной проворностью покинули опасное место. Оставив беспризорными «Ноубль» и «Магдалину», американцы и немцы, обгоняя друг друга, побежали в лес…

Изыльметьев, оценив обстановку, приказал артиллеристам нижнего трека, бездействующего и 20 августа – стрелять мешала Кошечная коса, – перенести орудия на верхний трек невооруженного борта «Авроры». Моряки, поняв замысел командира корабля, чудовищную работу выполнили споро. Через час десять орудийных стволов были направлены в сторону Култушного озера. Однако палить по противнику можно будет только в том случае, когда он появится на дефиле и овладеет обеими батареями. А до этого необходимо вывести из сектора обстрела «Ноубль» и «Магдалину». По приказу Изыльметьева вестовые побежали к коммерческим судам, но вскоре вернулись ни с чем – американцев и немцев на судах не было.

– Трусы! – в сердцах обозвал Иван Николаевич коммерсантов. Он послал две группы моряков выбрать на судах якоря и без промедления возвращаться на «Аврору» – возиться с чужими парусами не позволяли ни время, ни обстоятельства. Изыльметьев надеялся, что «Ноубль» и «Магдалина», снятые с якорей, развернутся в дрейфе сами, и, может, тогда с «Авроры» удобнее будет стрелять. А если нет, то пусть коммерсанты пеняют на себя. Он прикажет артиллеристам первыми залпами сбить с судов мачты.

Изыльметьеву из-за сопок не были видны вражеские корабли. Но он знал, чувствовал намерение врага. Противник действовал так, как предполагал губернатор. Десантники высадятся за Никольской сопкой и, видимо, одновременно – против Красного Яра…

На «Авроре» артиллеристы, теперь уже с обоих бортов, могут палить по противнику. С появлением десантников на берегу стрелковые партии моряков готовы без промедления покинуть корабль и вступить в бой на суше – они ждут только приказа. Чем еще может помочь петропавловцам командир фрегата? В критический момент он оставит на борту маленькую группу для уничтожения «Авроры», остальных моряков сам поведет в последнюю схватку…

Завойко нервничал. Стоя в окружении людей, он не знал, какие еще принимать меры, что делать со стрелковыми командами, куда их в первую очередь посылать. Одновременное наступление врага в трех направлениях ставило петропавловцев в безвыходное положение…

После разгрома перешеечной батареи канонада несколько стихла: «Президент» и «Вираго» занимали новую позицию…

У порохового погреба молчаливое напряжение. Командиры много курят. Безжалостно сжигают махорку матросы и солдаты – над командами висят сизые облака дыма.

– Да перестаньте зловонить табачищем! – капризно отмахнулся некурящий губернатор.

Это касалось скорее всего Арбузова, который рядом с ним раскуривал трубку. «И тут мешаю!» – с обидой подумал Александр Павлович.

– Позвольте, ваше превосходительство, до появления десанта отбыть на Озерную батарею, – обратился он к Завойко. – Люди, чувствую, там нервничают.

– Ступайте!

Случись такое в иной момент, Арбузов не стерпел бы унизительного «Ступайте!» Но он сумел сдержать гневный порыв – не время снова ссориться с этим человеком. Губернатор и без того в нервозном состоянии. Александр Павлович понимал, что нельзя ни ему, ни Завойко терять душевное равновесие. Настроение начальства легко передается подчиненным. У многих сейчас на душе скребутся кошки. Близок час, когда защитники Петропавловска поровну разделят общую горькую долю. Земля-матушка,

не разбирая чинов и званий, возьмет их, павших в смертельном бою, в свои вечные объятия.

Озерная батарея от порохового погреба – в ста саженях. Их Арбузов преодолел быстрым шагом. Инженер-поручик Гезехус встретил его настороженным вопросом:

– Есть новые указания?

Александр Павлович отрицательно покачал головой:

– Нет, Карл Янович. Старый приказ остается в силе: держаться! Я к вам с единой целью – отсюда виднее, в каком месте будет высаживать неприятель десант, у рыбного сарая или у мыса Никольской сопки.

Гезехус молча кивнул. Он потерял терпенье ждать врага. По его подсчетам, десантники должны быть уже на берегу. Однако расположенная впереди батарея капитан-лейтенанта Кораллова молчит. Значит, у противника какая-то заминка. Какая? Гезехусу не видны вражеские корабли – часть берега скрыл рыбный саран, а Никольская сопка спрятала за собой почти всю бухту. Понятно, что англо-французы вначале откроют огонь по седьмой батарее. Пока ее не разрушат, десантников на берег не высадят. По шестой, Озерной, корабли из орудий пока палить не могут – мешает тот же рыбный сарай. Когда Кораллов оставит разрушенное укрепление, противник непременно займет другую позицию, и тогда в дело вступят артиллеристы Гезехуса.

Прислуга Озерной застыла в томительном и напряженном ожидании. Арбузов решил разрядить обстановку. Обойдя пушки, он, скорее для воодушевления людей, чем для другой цели, поднялся на банкет между орудиями, показывая этим, что не намерен кланяться штуцерным пулям. Правда, они еще не свистели.

Озерную батарею накануне вместо земляного вала обложили (слыханное ли дело!) мешками с крупяной мукой. Когда необычный груз ночью подносили к укреплению, солдаты охали и стонали – так жалко им было ценнейший провиант.

– Отстоим порт, с мукой ничего не сделается, – успокаивал их Завойко. – А если суждено будет оставить город, то пусть поперхнутся ею враги…

Мешки заметно выделялись на зеленом дефиле. Демаскировка налицо, но ей уже не придавали значения – от неприятеля теперь никак не утаишься. Однако Арбузов именно на это обратил внимание командира.

– Господин Гезехус, – сказал он. – Я вижу чью-то оплошность и поспешность. Батарея никак не замаскирована. Может, еще не поздно хотя бы не надолго обмануть врага.

Карл Янович догадался, что капитан 1 ранга хочет как-то снять с людей напряжение – лишь бы чем, но занять их в тяжелые минуты. Командир батареи распорядился запорошить мешки зеленью. Казаки из прислуги ловко, наотмашь, начали рубить саблями высокую траву, другие артиллеристы быстро, но старательно укладывали ее так, чтобы десантники издалека не сразу увидели батарею на ровном зеленом массиве. Арбузов дал последнее наставление – «Держитесь, братцы!» – и вернулся к пороховому погребу…

Близким громом загремели орудия двух неприятельских кораблей. Выстрелами трех пушек ответила батарея Кораллова. Завязалась ожесточенная перестрелка. И также, как на межсопочном перешейке, русские артиллеристы сопротивлялись отчаянно. Батарея Кораллова, защищенная добротным земляным валом, держалась около часа. Прислуга трех пушек под шквальным огнем кораблей целилась в гребные суда, препятствуя высадке десантников на берег. Какое-то время это ей удавалось – пока на суше не появился противник. Но наступил момент, когда из поврежденных, заваленных землей и фашинником пушек стало невозможно стрелять.

– Расчистить орудия от завалов! – прокричал Кораллов. Стоя на опрокинутом ящике из-под зарядов, он видел гребные суда, даже посчитал – двадцать три, различал офицеров, размахивающих саблями. – Поторапливайтесь, братцы!

Грохот разорвавшейся бомбы, и Кораллов падает ничком.

– Командира убили! – раздался чей-то голос. – Отходим!

Несколько солдат бросилось к капитан-лейтенанту, чтобы унести его от батареи.

– Стоять! – почти беззвучно выдавил он. – Пали!..

Артиллеристы подняли командира на ноги и, взяв под

руки, словно пьяного, повели к пороховому погребу…

Несколько ядер упало недалеко от Завойко.

«Неужели догадываются, что тут арсенал?» – в тревоге подумал губернатор и утвердился в мысли, что врагу известно все от беглецов-американцев.

Бородатый часовой, отставной кондуктор Петр Белокопытов, неподвижно стоял у входа в погреб. Он беззвучно шевелил губами, твердя молитву, и надеялся, что она его спасет от смерти. И вдруг случилось страшное, казалось, непоправимое: в двух саженях от входа в погреб, вспоров землю, плюхнулась полуторапудовая кон-грева ракета. Она, дымя и брызгая огненными искрами, с шипеньем закрутилась на месте. Секунды, и взрыв со страшной силой поднимет в воздух пороховой склад, разнесет все вокруг. Сейчас…

– Ложись! – рявкнул Завойко.

Часовой, закинув кремневку за спину, сделал два прыжка, поднял тяжелую ракету на грудь и метнулся ко рву. Бросив ее вниз, Белокопытов успел упасть. Взрыв в яме потряс воздух, вверх с визгом полетели осколки.

Завойко, стоя полусогнутым, осмотрелся. Вокруг лежали люди, прикрыв головы руками. Полминуты оцепенения, и они зашевелились. Ракета не повредила погреба, ее осколки никого не задели.

– Молодец, Крапива! – выкрикнул кто-то.

Белокопытов похлопал ладонями по тлеющей одежде

и возвратился на свое место. Поставив кремневку к ноге, часовой снова беззвучно зашевелил губами. Он вгорячах не заметил, что остался без холеной бороды…

Враг наседал. У него на очереди была Озерная батарея, противодесантная.

Гезехус стоял с поднятой саблей. Прислуга замерла у орудий. Вот-вот из-за рыбного сарая появятся вражеские матросы, солдаты морской пехоты. Туда, в промежуток между озером и сопкой, нацелены одиннадцать стволов… Этого момента ждали все, он неизбежен, и все же кое-кто втайне надеялся, а вдруг произойдет что-то иначе. Десантники в красных мундирах вывернулись из-за сарая небольшой группой. «Англичане», – поняли на батарее.

– Если что, то как от своих моряков их отличать будем? – обеспокоенно высказался молодой солдат.

– Коль дело дойдет до рукопашной, – отозвался другой, – все извозимся в красной юшке. По мордам супостатов будем узнавать.

Выстрел орудия, – ядро угодило в кучу жавшихся друг к другу англичан. Минутная растерянность врага, затем оживление. Моряки подхватили троих свалившихся с ног и быстро скрылись за сараем.

– Ироды! – нервно прокричал бородатый унтер-офицер. – В прятки с нами играть? Выходите, мать вашу так!..

Англичане, словно услышав голос с батареи, большой лавиной ринулись по равнине. Сзади них задымился рыбный сарай. Вот они разделились на два потока: один устремился на батарею, второй почему-то полез на Никольскую сопку. В это время на ее вершине показались десантники в синих мундирах и алых панталонах – французы.

Завойко замысла десантников не понял. Что делать им в зарослях горбатого полуострова? Французы, высадившись на перешейке сопок, не воспользовались боном через гавань (наверное, о его существовании не знали), а побежали к северному мысу навстречу англичанам; англичане же, поднимаясь на мыс, намеревались двигаться к перешейку.

– Да они очумели! – выкрикнул фельдфебель Спылихин, находясь недалеко от губернатора. – Сейчас начнут драться между собой.

– Помолчи! – одернул его кто-то. – Они видели там наших моряков. Мичман Фесун с командой на сопке…

Враг был рядом, на суше. На дефиле и сопке скопилось не менее семисот моряков и солдат морской пехоты. Губернатор же мог выставить против них только три сотни человек.

– Пробить дробь-тревогу! Приготовиться к рукопашному бою! – прокричал Завойко.

Глухой и частый барабанный бой, пронзительные звуки горнов властно влились в зловещие аккорды пушечной пальбы, взрывов бомб и гранат, ружейных выстрелов.

– Сбить противника с горы! – последовал приказ губернатора.

Завойко направляет в бой стрелковую команду поручика Михаила Губарева. Следом на Никольскую сопку спешит команда мичмана Дмитрия Михайлова. Губернатор через вестового дает распоряжение капитан-лейтенанту Изыльметьеву, чтобы тот самым спешным образом посылал своих моряков в стрелки. А командир «Авроры», не дожидаясь приказа, отправляет на берег команду за командой. Его короткие напутствия действуют на людей вдохновляюще:

– Не посрамим, братцы, чести императорского флота!

Славно постоим за землю Российскую! Да кто же сравнится с русскими чудо-богатырями!

По двадцать-тридцать человек с офицерами команды проворно покидают корабль, по бону пересекают гавань и скрываются в густых зарослях горбатого полуострова.

Командир Кошечной батареи лейтенант Дмитрий Максутов, оценив обстановку, приказывает гардемарину Владимиру Давыдову взять с собой два десятка артиллеристов и быстро следовать за авроровцами.

На Никольской сопке завязался бой. В кустах мелькают красные, синие и белые мундиры. Ружейные и пистолетные выстрелы, разрывы ручных гранат, крики, барабанный бой и звуки горноз, грохот орудий с моря и береговых батарей сливаются в перекатистый гул.

Под сопкой, на равнине дефиле, десантники наседают на Озерную батарею. Но артиллеристы инженер-поручика Гезехуса не намеревались оставлять позицию. Не будь приказа «Стоять насмерть!», они все равно держались бы до последнего дыхания. Четко выполняя приказы командира, артиллеристы не оглядывались, пе обращали, казалось, внимания на свист и пение штуцерных пуль, не страшились уже близких взрывов ручных гранат. Их пушки били прямой наводкой, образуя прогалы в густых рядах десантников. Противник начинал понимать, что батареей овладеть ему не так-то просто. Русские артиллеристы держатся стойко, не желая дешево отдать свои головы.

В беспорядочной стрельбе из штуцеров на бегу десантники редко попадали в цель. Но те, кто приближался к батарее на ружейный выстрел гладкостволок и кремневок, падали замертво.

От взрыва гранаты с ржаньем взметнулась в свечку, шарахнулась в сторону раненая лошадь, перевернув полевой фальконет. Волонтер, титулярный советник канцелярии Анатолий Иванович Зарудный, поймал ее за уздцы и не дал утащить пушку. Богатырского сложения уряд-пик Василий Карандашев саблей обрубил ременные постромки и, применив недюжинную силу, поставил фальконет на колеса.

– Ну, батенька мой, ты – медведь! – восторженно проговорил Зарудный, заталкивая в ствол заряд с картечью.

– Русский медведь, – дополнил Карандашев и, откинувшись от прицела, выстрелил. В этот момент под фаль-

конетом разорвалась граната. Урядник, держась за голову, со стоном рухнул наземь. К пушке приник оглушенный взрывом Зарудный.

Заметно редеет прислуга. На батарее остается людей меньше половины. Вот-вот враг одолеет стоящих насмерть храбрецов.

Завойко огляделся. Около него три десятка человек. «Где люди? – спохватился он. – Ах, да! Последнюю партию увел на сопку Арбузов. Сейчас неприятель овладеет Озерной батареей и окажется тут…» Губернатор знает каким будет завершающий аккорд сражения. Он не покинет своего командного пункта до последнего момента, но и, конечно, не даст себя пленить. Как только чужеземцы окажутся у порохового погреба, мощный взрыв сотрясет окрестность…

Десантники приближались. Около Озерной батареи чаще стали рваться ручные гранаты, гуще засвистели пули над головой губернатора. Вскрикнул от боли рядом с Завойко флотский унтер-офицер из личной охраны, запрыгал на одной ноге, упал, завертелся на месте. Согнулся вдвое, застонал, держась за живот, матрос-вестовой. Как ветром снесло с головы губернатора фуражку…

– Ваше превосходство! Разрешите в штыки!

– Что?

– В штыки, ваша милость, прошу… шения! – Завойко видит перед собой фельдфебеля Степана Спилихина. Недавно этот человек был командиром губернаторского катера. Он обещал из старшего сына, Жоры, сделать настоящего моряка.

– В штыки? – Завойко в упор смотрит на фельдфебеля и никак не поймет, чего он от него хочет. – Ах, в штыки! Да, да, ступай! И не мешкай!

Фельдфебель расправил широкие плечи и выпятил грудь.

– Робята! – заорал он. – Неужто мы трухнем перед этими глистами? За мной! На сопку! Ударим с фланга!

С десяток человек осталось около губернатора, а восемнадцать – двадцать побежали за Спылихиным. Степан на ходу громко пояснял свой замысел:

– Лезем на самый верх! Которые вниз навстречу идут, пропускай мимо! Прячься в кусты! Друг от друга не отставать! Наверху быть в единое время! Поспешай!

По выстрелам на сопке не разобрать, где свои, а где неприятель. Мимо притаившейся в кустах группы Спы-

лихина, справа и слева, прошли вниз английские десантники.

– Пущай идут, – прошептал фельдфебель. – С горы спускаться легко, а в гору им бежать будет тяжко…

Пологий восточный склон Никольской сопки позволил Спылихину быстро подняться на вершину. И тут Степан увидел, как по крутому обрыву противоположной стороны гуськом вскарабкиваются французы со штуцерами и брандскугелями для поджога зданий. Их, десантников, уже много на вершине, но еще больше внизу, у кромки воды. Покинув катера, они сгруппировались у скалы, выбирая место подъема. А по вершине с северного мыса навстречу французам двигаются англичане. Знаменосцы торжественно несут знамя – неприкосновенную святыню части, символ непоколебимости, мужества и доблести британских воинов. Синие и красные мундиры появляются на вершине и исчезают в зелени. Десантники осторожничают. Они не знают толком куда двигаться, их действия неуверенные. Вот англичане остановили французов. Те и другие показывают руками в разные стороны, убеждая друг друга, куда идти. Обе группы спускаются вниз, исчезают в зелени густого массива.

«А эти куда?» – Фельдфебель всматривается в красные рубахи и с радостью узнает авроровцев. Впереди мичман Николай Фесун. За ним твердым шагом спешат моряки к северному мысу, туда, где в основном скапливается противник. Поднимаются еще две группы русских. Их ведут лейтенанты Дмитрий Анкудинов и Иосип Скон-драков. Спылихин знает, что где-то тут же, на сопке, есть еще несколько своих команд. И пусть они небольшие – по двадцать – сорок человек, но ведь это русские люди, у которых бег от врага считается позором. А вот и противник. Пора вступать в бой.

– Целься! – прокричал Спылихин. – Пли!

Загремели ружейные выстрелы, приправленные громкими голосами моряков:

– Бей иродов! Круши супостатов!

И тут же послышались чужие выкрики:

– Russes! Infernaux! En avanl!'

– God damn! Go on!2

– Des imbeciles, attendez!3

1 Русские! Дьяволы! Вперед! (франц.)

2 Черт возьми! Вперед! (англ.)

3 Дурни, стойте! (франц.)

Бас Спылихина заглушил другие голоса:

– Братцы! В штыки! Ура-а-а!

Фельдфебель первым бросился в штыковую атаку, увлекая за собой других. Молодецки выбив штуцер у вставшего на пути француза с высоким красным султаном над козырьком, Степан с силой обрушил на его голову приклад тяжелой кремневки и, увернувшись от второго, пырнул штыком в бок, а третьего, в страхе отпрянувшего назад, сбил грудью.

Удали в рукопашной схватке русским не занимать. Как в кулачном бою, стена на стену, шли они на десантников смело и решительно. Французы (их было десятков пять) не выдержали столь напористого натиска двадцати человек, шарахнулись в кусты, покатились вниз, в сторону порта.

– Вперед! – призывно выкрикнул Спылихин и побежал по хребту вершины навстречу англичанам. Он увидел мелькавшие справа в кустах красные рубашки.

– За мной!

Фельдфебель резко остановился.

– Стоп! Не стрелять! – Степан узнал авроровцев.

Лейтенант Пилкин, услышав гулкий топот сапог, развернул свою команду и чуть не выстрелил в Спылихина.

– Свои! – предупредил фельдфебель и оторопело уставился на лейтенанта.

– Вы откуда, черти?

– А мы из тех же ворот, откуда весь народ, – скороговоркой ответил Степан.

– Присоединяйтесь!

– Есть!

– Вперед, орлы! – Лейтенант с саблей в руке устремился к северному мысу.

Слившись в одну команду, моряки и волонтеры побежали за офицером. Впереди, сзади и внизу гремели выстрелы, разносились то русские, то английские, то французские воодушевляющие возгласы. Бой на Никольской сопке шел по всей вершине, от перешейка до мыса, всюду переходя в рукопашную схватку…

Англичане так и не овладели Озерной батареей. Их первые ряды были от нее саженях в тридцати, когда с «Авроры» неожиданно громыхнули десять крупнокалиберных стволов. Десантники сразу же оставили дефилс и полезли на сопку. Обманывая друг друга и себя, они не

сознавались, что батарея оказалась им не по зубам, убегали от русских артиллеристов, но делали вид, якобы торопились на выручку товарищей. А навстречу им бежали в беспорядке те, к кому они хотели присоединиться. Охваченные животным страхом, английские, французские моряки и солдаты морской пехоты не подчинялись офицерам, размахивающим саблями и пистолетами. Те, кто по вершине сопки добежал до мыса, могли рассчитывать на спасение: по его покатистому склону можно легко спуститься к берегу и добежать до гребных судов. Однако почти в безвыходном положении оказались французы, которые поднялись на Никольскую сопку по крутому скалистому берегу или высадились на перешейке. Команды русских моряков, солдат и волонтеров отрезали им путь назад и вперед, заставив скопиться у тридцатисаженного обрыва. Здесь для французов и разыгралась трагедия. Не решаясь прыгать с обрыва – полет вниз равносилен самоубийству, – они бежали куда глядят глаза. Одни попадали под выстрелы или натыкались на штыки, другие ныряли в кусты и улепетывали в сторону порта, третьи, подталкиваемые обезумевшими товарищами, с диким воплем летели со скал и разбивались о камни.

Фебрие де Пуант, видя гибель и паническое бегство своих матросов и солдат, приказал высадить на сопку дополнительный десант в две сотни человек. Однако и новая партия, высадившись на межсопочном перешейке, поддалась на суше общей панике. Нет слов, были среди англичан и французов смелые люди, но и они не могли устоять перед русскими, сплоченными в бою, самоотверженными, бесшабашно храбрыми и сильными духом.

В один момент двое французов с разных сторон бросились на Спылихина. Фельдфебель обнял их за шеи и, сильно сжав, поволок за собой.

– Робяты! Помогите! – заорал он, не зная как избавиться от опасной ноши. Но вот судорожно задергался один француз, взвыл и замолк второй. Тела ослабли. Спылихин грузно повернулся назад. Перед ним стояли солдат Раис Сидоров и чернявый паренек-камчадал лет пятнадцати-шестнадцати. Со штыка солдата по стволу ружья стекала кровь; охотничий нож и правая рука паренька были также окровавлены. Раис, нервно поморгав белесыми ресницами, выругался по-татарски и бесенком исчез. Молодой камчадал стоял заметно побледневший. Беззвучно открывая рот, он жестами показывал фельд-

фебелю, что ношу можно бросать на землю. Безжизненные тела свалились на траву. Откуда-то появился высокий старик-камчадал с раструбным кремневым ружьем.

– Внук это мой, – словно извиняясь, сказал он. – Парень немой.

Спылихин, перешагнув через труп француза, благодарно потрепал паренька за шею.

– Твой – не твой внук, я не разобрался, – сказал Степан, – но парень, что надо! Молодец!

– Он немой, грю, но он мой родной внук, – снова попытался объяснить старик-камчадал, однако фельдфебеля рядом уже не было.

Жаркая рукопашная схватка завязалась у обрыва, около тропы, по которой французы недавно цепочкой вскарабкивались на вершину сопки. По ней же десантники намеревались вернуться к своим судам. Но одно дело неторопливо двигаться гуськом вверх с уверенностью, что русские уже не смогут оказать серьезного сопротивления, и совсем другое – в-страхе поспешно уносить ноги, когда у обрыва скопилось множество людей. Не стоять же в очереди к тропке, когда на вершине сопки русские неудержимо и отчаянно рвутся в смертельный бой. А отступающие прибывали и прибывали к опасному месту спуска. Беспорядочно отстреливаясь, панически боясь штыков, французы теснились к обрыву. Толкая друг друга, они с истеричными криками падали вниз, кубарем катились по крутому скалистому откосу, цепляясь за камни и кусты. Но самые храбрые из десантников, оградив огнем и штыками отступающих, продолжали сражаться…

Потом активный участник боев в Камчатке французский офицер Эдмонд дю Айн напишет статью «Тихоокеанская кампания. Петропавловская экспедиция». Ее напечатают газеты и журналы многих стран мира. Вот как он будет оправдывать своих подчиненных, а заодно и себя:

«В нации, исключительно военной, как наша, нельзя вообразить, в какие особенные отношения поставлен офицер, назначенный действовать с матросами на суше. Перенесенный с одной стихии на другую, матрос подвергается странному изменению: он, который на корабле раб дисциплины, с удивительным хладнокровием переносит все опасности, совершенно изменяется, лишь только оставит свою плавучую отчизну. Храбрость и добрая воля остаются те же, но, в противность рассказу басни, касаясь зем

ли, он теряет качества, составляющие его силу. Увлекаясь впечатлением минуты, не зная требований нового для него рода дисциплины, он не способен к службе, в сущности простой, но изучать которую препятствуют долгие и отдаленные походы. Так и здесь, ввиду храброго неприятеля, знакомого с местом действия, с превосходной дисциплиной, эта была капитальная ошибка. Мы изведали это горьким опытом…»

Продолжим описание сражения на Никольской сопке устами Эдмонда дю Айна, положась на его объективность, ибо кому лучше, как ни офицеру с брига «Облигадо», знать в подробностях действия англо-французской эскадры в этой битве. Итак:

«…У нас были важные потери. Из офицеров, командовавших авангардом, один убит впереди своих моряков, а другой, с «Эвридики», опасно ранен и принужден возвратиться на судно. В нескольких шагах от того места, где пал мичман Гикель, брат его поражен в голову. Дело на вершине горы все более и более усиливалось, и на многих пунктах действовали штыками. Густота леса не позволяла различить в нескольких шагах своих от неприятеля; недоумение увеличивалось еще тем, что англичане и часть русских имели одинаковую красную одежду… Ла Грандьер вынужден был начать отступление. Отступали в порядке, сколько позволяла местность. Русские, не занимая гребня горы, в некотором расстоянии выжидали нашего отступления. Они направили все выстрелы на шлюпки, где было множество народу. Огонь мог быть убийственным. Шлюпки не защищались пушками с кораблей, кроме одного «Облигадо», который, воспользовавшись дувшим ветром, встал в трех кабельтовых от берега. Лейтенант корабля господин Бурассэ командовал гребными судами. Смерть нашла его там… У нас было много жертв. Мы потеряли треть своих людей… Судя по цифрам, офицеры дорого заплатили за свою честь; из офицеров «Эвридики», участвовавших в деле, только один не находился в этом списке. То же самое и на «Облигадо», который потерпел более других… Молчание, хранившееся до сих пор о печальном дне 24 августа 1854 года, было более чем незаслуженное забвение; это истинная несправедливость, потому что молва, которая любит преувеличивать то, чего не знает, назвала поражением, постыдным для чести флага, то, что было расстройством, происшедшим от невыгодных условий, неблагоразумно приятных…»


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю