Текст книги "Черный огонь. Славяне против варягов и черных волхвов"
Автор книги: Николай Бахрошин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 35 (всего у книги 37 страниц)
Вот все говорят, что она особенная. Особенная и есть, наверное… Дура особенная…
Ратень, желанный… Кутря, родной… И она теперь между ними… И ладно – она сама. А ведь эти двое тоже начнут теперь ее, бабу, делить… Вот вернется Кутря из своего поиска, и начнут… Два почитаемых в роду человека – князь и волхв – вызверятся один на другого из-за нее… И что получится? Представить страшно!
Лучше не думать, но не получается теперь не думать… Получалось, а теперь вот не получается…
Внешне Сельга не подавала вид, как все изменилось в ее жизни. Оставалась такой же, как обычно, – спокойной, приветливой и всегда словно отстраненной немного, как будто заглядывающей поверх голов в глубокие дали, недоступные зрению остальных. Родичи давно привыкли к этому, понимали, иной пророчица и быть не может. Все так же прибегали к ней советоваться по разным хозяйским хлопотам или по нежданной хвори.
Вряд ли кто мог догадаться, каких трудов ей стоило сохранять лицо прежним, не расцвести глазами, случайно сталкиваясь в селе с Ратнем. Или, наоборот, не увянуть, задумавшись об отсутствующем муже, чью обиду она заранее себе представляла. Мокошь, Мокошь, строгая богиня судеб, ну зачем ты так все запутала…
Волхв, чувствуя, как мечется ее дух, глаза не мозолил. На людях, понимала она, нарочно обходил стороной. Ратень по-прежнему оставался в селе, перебравшись жить в общую избу, где до сих пор обретался найденыш Федор. Как они там вместе уживаются, Христов раб и волхв Велеса Быкорогого, думала она иногда, представляя себе их разговоры и споры о богах и духах. Истинно, лед и пламень поселились вместе. Но жили как-то, хотя и спорили сильно, все селение слышало…
Впрочем, даже не видя, не встречая его, Сельга знала, чувствовала, что Ратень мысленно всегда рядом с ней. Следит за ней особым, внутренним зрением. Тревожится о ней и ждет.
Два раза она уходила подальше в лес, и волхв неизменно встречал ее на пути, словно по сговору. Там, в лесу, скрытые от лишних глаз глухой молчаливой чащей, они сбрасывали одежду и мысли, принадлежа только друг другу и никому больше. Точно, как без оглядки принадлежали друг другу Прад и Праба, первые мужчина и женщина в Яви, сотворенные Сварогом из огня и воды, скрепленных своим божественным потом…
Когда волхв снова и снова брал ее в глуши мохнатого леса, это было еще лучше и слаще, чем в первый раз. Ума впору лишиться от такой сладости! Может, уже лишилась? Таскается по кустам, как глупая девка, таится от родичей… На их языки-то ей наплевать, Кутрю жалко! Вот и жалеет, раскрывая ноги перед другим и лаская того до самозабвения! Чем не жалость? Бабья эта жалость, особая, ехидничала над собой Сельга, такая жалость, от которой сразу всем тошно…
Одна мать Мотря понимала, что происходит, видела Сельга. Но старая помалкивала, только щурилась хитро…
– Слушай, а может, приворожить его? – прервала ее путаные, невеселые мысли Окся.
– Кого? – не сразу поняла Сельга.
– Да Весеню же! А что, дело говорю… Сельга, миленькая, подруженька, ты же можешь, я знаю, ты все можешь… Наведи на него, постылого, ворожбу, чтоб хотел меня крепче! Чтоб ни на кого больше и взглянуть не мог… Вот наворожи – пусть только глянет в сторону, а у него уже и свищ на роже, или короста какая, или лишай вполщеки… Ну, миленькая…
– Зачем же он тебе-то такой – со свищом, с коростой, да еще с лишаем в придачу? – удивилась Сельга, слегка улыбнувшись.
– А мне сойдет! Мне он и такой сойдет, любой будет люб! Ну, сделаешь?
Сельга не отвечала. Думала. Вот как объяснить ей, что нельзя наводить на людей ворожбу, если не желаешь им настоящего зла, если сама не готова принять зло в ответ? Как убедить, что всякое колдовство к тебе же и возвращается, повиснет потом на шее, начнет тянуть вниз, к лютому Чернобогу в гости, у колдунов всегда так…
– А что, дело придумала… – все сильнее зажигалась Окся. – Пока он с твоим князем по лесам блукает, черных волхвов рыщет, мы ему – подарочек! Хочешь коросту, хочешь тебе – свищ. И поделом! И нечего во всякую дырку меж чужих ног соваться… А что?! И правильно!
Да, права косинка, будет князю подарочек… Все равно будет… Не сможет она, Сельга, между двумя…
– Сельга?!
– Что?
– Сделаешь, подруженька?
Ах, да… Задумчиво перебирая бусы на шее, Сельга все еще решала, как понятней объяснить косинке, что отчаяние, злая бабья обида толкают ее на нехорошее дело. Заведется, потом сама не обрадуется. С Чернобогом, не к ночи он будь помянут, только свяжись узлом, потом не развяжешься…
Но их перебили.
За стеной послышались громкие, возбужденные голоса. Дверь в избу распахнулась, и в проем ввалилась высокая мужская фигура. Сзади, было видно, поспешали еще мужики, держа в руках копотно горящие факелы.
Весеня! Вот легок на помине! Ну, как накликали, удивилась Сельга…
– Весеня?! Откуда ты?! – слабо охнула косинка, испугавшись его внезапного, под разговор, появления.
Парень был помят и потрепан, словно собаки его таскали. Еле стоял на ногах, пошатываясь от усталости. Кожаный панцирь висел на нем лоскутами, лоб и рука перемотаны окровавленными тряпицами.
Удивительно, но даже тогда у нее, ведуньи, еще не было никакого предчувствия беды, вспоминала потом Сельга. Только удивление, ничего больше, кроме удивления…
– Сельга! Сельга! Кутрю убили! – бухнул Весеня прямо с порога.
Сельга, сжавшись, окаменев разом, молча смотрела на него расширившимися глазами.
Рядом, под самым ухом, кто-то вдруг заохал и запричитал…
Окся?
* * *
– Даже не знаю, как тебе рассказать, Сельга… – мялся Весеня.
– Говори! – коротко приказала она.
Мужики, набившиеся в избу, смотрели на нее. Вот баба – камень! Окся уже обкудахталась рядом, как заполошная курица. А эта – слезинки не проронила, бровью не повела. Только враз осунулась, посерела лицом, заметили все. И руками словно все время шарила что-то возле себя…
От сутолоки и чужих голосов проснулись Любеня и Мотря. Старая, все поняв, сразу запричитала. А малый никак не мог понять, хныкал, капризничал со сна, теребил старуху, спрашивал: где же папка, когда же он придет, раз дядька Весеня уже прибежал из похода?
– Ну, так вот… Шли мы, значит, лесом. Долго шли…
– Ты дело говори! – перебила Сельга.
Она, слушая, прижала сына к себе, и тот успокоился, наконец, перестал хныкать. С любопытством поглядывал из-под ее рук круглыми глазенками-бусинками. Не понимал пока по малолетству, какая беда с ним случилась. Нет у него больше отца, не будет его рядом с подрастающим сыном…
– Ну, так вот… Шли, значит… Встретили князя Добружа с его людьми. Людей-то у него с собой мало было, куда только собрался – непонятно… Вот, думаем, где довелось встретиться! Думаем – вот удача нам, встретить подлого князя с малым числом людей. Обратно сказать, разве забыл кто обиды, что чинил Добруж нашему роду…
– Короче говори! – снова перебила Сельга.
– Ну вот, я и говорю короче… – не стал пререкаться Весеня. Расположившись на лавке, парень отдыхал, тяжело положив локти на стол и приваливаясь на них. Шел издалека, быстро шел, торопясь донести вести до родичей. Хоть и плохие вести, а рассказать надо.
– Ну вот… Как кинулись мы на них! А они – на нас! – Весеня надолго припал к поднесенному Мотрей корцу с пивом, начал жадно, часто глотать. Отвалившись, удовлетворенно перевел дух, громко рыгнул, устало размял ладонью лицо. – Ну вот… Двоих-то из его людей мы сразу стрелами положили, это да… Но остальные лютые оказались. Мы думали – они уставшие, а они – лютые… Крепко рубились, умело. Сам Добруж мечом махал, как косой косил. Быстрый он! Чувствую я, не по зубам кусок откусили, отходить надо, пока всех не выкосили. Мужики тоже начали оттягиваться к лесу, кто уцелел еще. Кутря, кричу, князь, назад давай! Кричу, кричу… Да где там! Он распалился уже – удержу нет! Вырвался далеко вперед, схватился с самим Добружем – как в кузне молотами загремели. Обратно сказать, Кутря тоже умелый в рубке… Ох, и секлись они! Все вокруг аж рты поразинули, засмотрелись… А потом Добруж извернулся так хитро, как-то снизу полоснул нашего князя клинком. Я, обратно сказать, даже не понял как… Упал Кутря…
Вспоминая, Весеня на мгновение прикрыл глаза. И сразу перед глазами – та лощина с густым орешником, где устроили они свою неудачную засаду. Громкое, запаленное дыхание, яростные вскрики секущихся, храп лошадей и лязг железа. Сутолока и неразбериха среди мечущихся людей, когда среди кустов и не поймешь, кто с кем схватился… Говорил он Кутре, ведь говорил же…
– Ну, мы опять вперед кинулись, князя своего выручать, – продолжил он, снова смочив горло пивом. – Опять рубились. И княжьих ратников клали, и наши мужики смертью ложились. Тоже распалились, обратно сказать… Нет, лютые они, княжьи ратники, точно лютые, не хуже свеев! Только мне да Фроле вот удалось отмахаться. Ушли от них лесом. Талга, талагаец, еще успел убежать… Остальные все легли там, кто был…
Был!
Был, был, был, тупо думала Сельга, поглаживая сына по мягким теплым волосикам. Это круглое слово вертелось у нее в голове, словно запнулась она за него, как за камень. Бежала, бежала, не глядя под ноги, и споткнулась… Князь – был, мужики – были… Были, а теперь – нет… Ласковые карие глаза, длинные вздрагивающие ресницы, мягкая улыбка с ямочками на щеках… Эх, князь…
О боги, светлые, всевидящие, неужели все-таки она виновата?! Сама накликала?!
– Сельга?!
Она не сразу поняла, что Весеня уже умолк со своим рассказом, и все теперь смотрят на нее. Ждут ее слова.
– Что скажешь, Сельга?
Она только помотала головой, чувствуя, как перехватило горло, как пропал куда-то из груди голос…
Она? Сама?!
* * *
Потом… А что было потом?
Потом Сельга уже с трудом могла вспомнить остаток вечера и наступившую за ним ночь. Как будто туманом заволокло все. А если точнее – мутным, угарным чадом.
Помнила, как все время суетилась руками и телом, стыдилась этого, одергивала себя, но остановиться уже не могла… Кто-то что-то говорил ей, и она отвечала. В избу заходили родичи, почтить память князя, и она сама подавала им тяжелые ковши с пивом и сурицей. Все вокруг пили, ели, причитали и охали. Но вздохи родичей, их разговоры о мести, о достоинствах и заслугах убитого князя, словно скользили мимо нее. Слышались где-то вдалеке, неразборчиво, еле слышно, как далекое журчание ручейка, скрытого чащей.
Не слышала она их голосов, только свой голос слышала, внутри себя.
Сама накликала, крутилось в голове, сама говорила, чтоб его не стало…
Вот и не стало, вот и докликалась…
Мысли были тяжелыми, неподъемными, давили на нее, как наваленные сверху камни, гнули к земле, закладывали уши. Слез, плача – ничего не было, только тяжелые, неподъемные мысли. Хоть бы они совсем ее раздавили! Она виновата! Сама!
От неожиданных вестей засыпавшее было селение проснулось, заблестело огнями факелов и лучин. Все высыпали на толковище, зажгли костры, катили туда бочки с пивом и сурицей, несли снедь. Пили и ели по такому случаю. Весеня с Фролей много раз подряд рассказывали, как ушли от дружинников князя, догнали остальных, вернулись на место сечи, нашли там убитых родичей и княжьих дружинников. Обратно сказать, сам Добруж и с ним еще трое так и ушли конными… Зато следы остались, Талга с двумя родичами, из быстрых на ногу, пошли по следом. Эти найдут, конечно! Догоним, отомстим, обратно сказать…
Молодой Фроля от усталости и пива быстро упал и уснул. Весеня еще несколько раз рассказал свою сказку, не отпуская ковша. Потом тоже уснул, где сидел. От хмельного многие быстро падали, но многие еще держались. Хвалили родичей за почетную смерть в бою…
Пили и ели…
Сама виновата…
Потом, вспоминая, Сельга понимала, что именно тогда, сразу, возникло в ней это тяжелое, давящее чувство вины за безвременную смерть Кутри. Злость на судьбу, обида на богов пришли позже, а вина – сразу легла в груди. Устроилась основательно и надолго… Она – ведунья, пророчица, ее слова боги слышат. Вот и поторопила она, Сельга, ледяную богиню Мару-смерть к своему князю! А та, усмехнувшись, откликнулась…
А не зови…
Сама виновата! И эта вина останется с ней теперь навсегда! И сверху, из Ирия, будет всегда смотреть на нее, живущую, дух князя Кутри. Качать головой укоризненно, спрашивать негромко, как он обычно, мол, что же ты, любая моя, за что со мной так-то…
11К утру подоспели остальные мужики из похода. Принесли тела погибших на носилках из жердей.
По теплому времени ждать не стали. Погребальный костер для князя Кутри и остальных мужиков разожгли уже на следующий день, едва заря занялась. Кострище сложили на взгорье, на берегу Лаги-реки. Оттуда, с вышины, с просторного места духам родичей будет ближе лететь до Ирия.
Дров не жалели. Палево разожгли такое, что, казалась, верхушка холма загорелась. Даже к вечеру костер не погас, огонь все еще плясал, поднимаясь языками и снова прячась среди багряных, обугленных головешек, рассыпавшихся по земле широким кругом. Только теперь уже не так шумно и высоко, словно огонь устал за день…
Федор вернулся к костру, когда на холме уже никого не осталось. Все поличи вернулись в селение и чествовали умерших, как у них положено, обильным питьем и едой. Даже сюда, слышал он, долетали их протяжные, заунывные песни и громкие, славящие погибших выкрики. Теперь долго будут хлебать хмельное, пока не упадут все друг на друга вповалку, знал Федор.
Дикари, конечно, кривил он губы… Не слышат истинного слова божьего, не хотят слышать, молясь своим деревянным идолам… И Сельга эта – дикарка… Искушение его, наваждение бесовское… Грех и соблазн… Эти, дикие, не хотят знать, что такое грех, а он рядом, грех, среди них ходит, подмаргивает блудливым глазом…
Иисусе, сыне божий, помилуй мя!
Земля вокруг места большого огненного погребения все еще была горячей, еще пахло вокруг сожженным мясом и особым, махровым и прилипчивым запахом паленых костей. Но Федор не обращал внимания на тяжелый дух от кострища. С собой он нес ковш с водой. Остановившись так близко, как позволял жар от углей, христианин долго молился, беззвучно шевеля губами. Потом, с молитвой, укрепив веру, насколько позволяла его многогрешность, начал брызгать водой на угли.
Да будет так… Да будут крещены они водой, дарующей жизнь… Пусть хоть после смерти узрят лик единого бога, припадут к его стопам и уверуют… Пусть не сгинут их души в гное и нечестивости, пусть узрят истину и поймут ее…
Разбрызгивая оживленную молитвой воду, Федор не переставал шептать святые слова. И, казалось ему, сам Иисус, Отец и Спаситель, подбадривающе смотрит на него сверху, чуть раздвинув голубые покровы небес. Строго смотрит, серьезно. Мол, слышу, раб Федор, твою молитву, вижу, как труден твой путь в земле деревянных идолов. Но поддерживаю и одобряю тебя! По трудам и воздаяние будет…
– Ты что это, раб Иисусов, никак решил одним ковшом весь жар залить? Так не хватит ковша-то… – услышал он вдруг за спиной насмешливый голос.
Прерванный на полуслове, Федор вздрогнул и обернулся.
Баба Шешня подошла к нему незаметно. Скалилась теперь за спиной крупными, как у лошади, зубами. Покачивалась словно от ветерка и пахла пивом даже на расстоянии. Тоже провожала умерших в их огненный, дымный путь.
– А, это ты, сестра…
Он много говорил с ней в последнее время. Шешня, обиженная на своих богов, что отняли у нее сыночка Сванечку, охотно слушала его речи про Всемилостивейшего Господа и Всеобщее Прощение. Представлялось ему, еще немного, совсем чуть-чуть, и коснется ее Божественный Свет. Отступит она от своих гнусных идолов и поверит в Бога Единого…
Федор еще раздумывал, что сказать ей такого проникновенного, приличествующего моменту, когда Шешня, дыша пивом, совсем приблизилась к нему. Стала вдруг хватать и трогать его за мужское место.
От неожиданности он не сразу понял, что она хочет. Когда понял, удивился сильно.
– Ты что, сестра?! Грех же… Разве можно здесь? Разве время сейчас-то?! – растерянно бормотал он, отстраняясь от ее рук.
Да как отстранишься? Вон как приступает, с нахрапом!
– А что такого? – удивилась Шешня в свой черед. – Чего тут такого, чужак? Давай же… Умершим любо будет посмотреть на телесные игрища! Может, сверху подарят роду новую жизнь взамен ушедших!
Больше ничего не сказала, зато говорили, требовали ее крупные руки и большое, сильное тело, что навалилось на него, гнуло к земле тяжестью и желанием. Валясь вместе с ней, он вдруг почувствовал, что тоже хочет ее, сильно хочет, сжимает зубы от одного ее терпкого, звериного запаха, перемешанного с кислотой пива и гарью палева…
Иисусе, сыне божий, ты один видишь правду! Помилуй мя!
Ведь грех, грех же… Господи, помоги, лихорадочно думал он.
А сил противиться искушению почти не осталось… А его крайняя плоть, вздыбившаяся в ее пальцах, разливала судороги желания по всему телу… А ее руки, теребя его, доводили почти до обморока…
Сыне божий… Помилуй мя!
Отмолю, впрочем! Отмолю, поклонами отобью, вдруг решил он. Не для себя, для тебя, Иисус, возьму ее! Через семя волью в нее веру…
И больше уже ни о чем не думал, сам навалился на Шешню сверху, распластал по теплой, присыпанной серым пеплом земле. Вошел в нее быстро и яростно, как меч в утробу врага.
12Вечером, когда златоокая дева Соль начала опускаться за край синеющих вдали лесов, конунг Рагнар взобрался на самую верхнюю площадку Толстой башни. Остановился перевести дух, засмотрелся на привольную ширь, открывшуюся с высоты.
В тусклом закатном свете река уже не блестела. Просто катила вдаль гладкую, как полированное серебро, воду, зачерненную у края береговой тенью. Мохнатые, волнистые, как море, леса подступали с трех сторон к гарду…
Простор, приволье, бездонная бесконечность неба…
Воистину необъятны земли Мидгарда! Здесь это особенно чувствуешь. Крылья бы ему, как у дракона или орла, так бы и полетел… Хорошее место выбрали князья диких для своей крепости! Юрич, расположившийся на крутолобом, просторном, как спина у кита, холме, словно бы нависал над рекой и окрестностями. Сразу можно понять – гард владетелей здешних мест…
Сказать по чести, конунг уже не первый раз сюда взбирался, глянуть сверху. Он никому не признался бы в мелком тщеславии, но приятно было смотреть на все сверху и знать, что внизу, под ногами, насколько видит глаз, его угодья, его княжество… Ну, почти его…
Стоял один, думал, прикидывал.
Особенно долго конунг смотрел на север. Где-то там, за верховьями Иленя, знал теперь Рагнар, затаилось зловредное племя поличей. Пока еще не дождались расплаты за сожженных три зимы назад морских драконов, за его потерянную руку и кривую шею. Радуются, наверное, думают, забыл конунг. Нет, он ничего не забыл… Просто пока не время. Но и это время скоро придет… Скоро он окончательно осядет в Юриче, обживется и приведет к покорности прежних данников князя. Тогда можно будет двинуться с воинами навстречу ветру Норди, найти поличей и победить их. Не щадить, не брать дань, а истребить всех под самый корень, выжечь огнем, как гнездо злобных шершней. Только так! Кровавая месть радует сердце и веселит богов-ассов…
Постепенно мысли перетекли на насущные хлопоты. Тут было о чем подумать.
Да, отдав гард, боги подарили им великую победу и большую добычу. Три дня самые опытные хольды оценивали и выделяли, сколько приходится на долю каждого человека и на весло морского дракона. Богато взяли, хвала богам… Но и забот немало пришло вместе с победой. Первым делом нужно было убедить воинов, а особенно – ярлов, не разорять гард до основания, как принято это в набегах. Объяснить так, чтоб поняли, Юрич – это тоже добыча. Сидя здесь и собирая дань с диких, взимая с торговых гостей плату за проход по Иленю, можно разбогатеть куда больше, чем просто ограбив гард.
Чуть горло себе не сорвал, доказывая очевидное…
Ярлов Дюри Толстого и Энунда Большое Ухо ему удалось уговорить не торопиться с возвращением. Вот Тунни Молотобоец, упрямый и глупый, как молодой бык, твердо решил отправиться к берегам фиордов со своей долей добычи. Кричал и клялся богами, что не будет обрастать плесенью в этих лесах, как камень, заброшенный в гнилое болото. Ладно, пусть уходит, от него только шум и свара…
Сейчас, видел с высоты конунг, люди Тунни Молотобойца кучковались на берегу вокруг трех деревянных коней ярла-кузнеца, умелого руками. Даже сюда, наверх, долетали их перекличка и дробный перестук деревянных молотков, заново конопативших борта шерстью. Потом просмолят, погрузят добычу и уйдут домой. Если упрямый ярл не видит дальше своего носа, то и дружине его придется довольствоваться только тем куском, какой удалось схватить с края стола…
Конечно, потом, понимал конунг, остальные ярлы с их дружинами станут ему не нужны. Даже помехой станут, потянутся со своими ножами к его пирогу… Впрочем, он уже и это продумал. Если заглядывать в будущее, рассуждал Рагнар, можно догадаться, что вольнолюбивые, недалекие ярлы недолго усидят за деревянными стенами. Сбор дани с диких принесет им некоторое развлечение и еще больше увеличит их богатство. Но затем придет в эти земли холодный великан Виндлони, Отец Зимы, оледенит реку, закутает леса и холмы в непролазные белые перины. Дни станут короткими, а ночи – длинными. За зиму ярлы опухнут от безделья и лени, истоскуются по свежему ветру дальних дорог. По весне вместе с теплом уйдут, скорее всего, вернутся к своим берегам, хвалиться удачливостью и славой. Да, больше не высидят, не имея таких дальних целей, как у него…
Он, Рагнар, тогда уже не будет их удерживать. Их ратная сила перестанет быть нужна ему. К тому времени, если будет воля богов, подойдут другие драккары с воинами, уже его, собственные. Если заказать с осени, к весне новые деревянные кони будут готовы, а недостатка в храбрых воинах в земле фиордов никогда не было. Да, увеличив свою собственную дружину вдвое-втрое, он перестанет нуждаться в союзниках-ярлах… А коль случится, что ярлы будут медлить с возвращением домой, можно и помочь им уйти, усмехнулся своим мыслям Рагнар. Всегда можно устроить так, чтобы Дюри Толстый, обидчивый, как сам великан Эгир, хозяин морских глубин, разгневался за что-нибудь, плюнул себе под ноги и увел своих воинов. Энунд Большое Ухо, который всегда смотрит в рот толстому ярлу, наверняка последует за ним. Мириться и ссориться, когда нужно, и всегда к выгоде для себя, умом, а не сердцем заключать и расторгать союзы – это тоже наука конунгов. Словом, с этими двумя легко будет… Иное дело – Харальд Резвый, от этого не отделаешься так просто…
Стук шагов на деревянной лестнице прервал его размышления. Рагнар недовольно глянул с площадки в темный проем башенного сруба. Увидел, кто поднимается к нему, и успокоился. Да, Якоб-скальд, он кстати, как раз с ним конунг и хотел говорить. Побратим словно услышал его зов, сам идет…
* * *
– Горожане ушли? – спросил Рагнар.
– Ушли, – сказал скальд. – Мы их выпустили через Красные ворота, что выходят на ту сторону холма.
– Хорошо… Много ушло?
– Нет, не много… – Якоб весело блеснул глазами. – Ты же объявил им на площади, что те, кому не нравится жить под властью свеонов, пусть уходят в одних рубахах и с пустыми руками. Это те, кто захочет остаться, сохранят свои дома, скот и половину имущества. Остальные могут унести с собой только жизнь. После таких слов большинство захотело остаться. Ушли только некоторые, самые зловредные…
– Хорошо… – повторил Рагнар. – Воины не чинили им обид?
– Нет. Ты же приказал их не трогать и не брать в рабы… Да и куда нам брать еще и рабов, когда деревянные кони без того просядут по пятую доску бортов от изобилия богатой добычи. Рабов сажать будет некуда, конечно… Я не пойму одного, – признался скальд. – Почему ты приказал их не трогать и выпустить живыми за стены?
– А зачем нам их жизни? – ответил Рагнар равнодушным вопросом. Сам в это время думал совсем о другом.
– Оно так, – согласился Якоб. – Но, смотреть глубже, они же захотели уйти. А это значит, проявили непокорство и своеволие – вот я о чем. Воины, провожая, тоже толковали об этом. Рвались порубить их, насилу я удержал. Хотя, сам думаю, следовало бы наказать все-таки. Хотя бы в назидание остальным… Или ты снова задумал какую-то хитрость?
Рагнар, отвернувшись от него, облокотился о столб, поддерживающий тесаную кровлю над башней. Снова глянул с высоты на город и стены.
Словно и не было никакой битвы… По стенам ходили дозорные воины, лениво перекликиваясь между собой. Дружинники, протрезвев после затяжных чествований и тризны по погибшим, снова брались за привычные ратные дела. Над домами гарда, было видно, слоились дымки печей, в которых готовили еду. Жизнь в Юриче постепенно возвращалась в обычное русло. Горожане потихоньку смелели, переставали бояться свеонов. Конунг сам следил, чтобы его ратники не чинили им лишних обид. Пришлите не как гости в набег, как хозяева.
– Тут нет никакой хитрости, – ответил наконец Однорукий. – Клянусь копьем Одина Мудрейшего, мне странно, что ты этого не понимаешь.
– Объясни, конунг, – попросил Якоб.
– Мой отец, ярл и морской конунг Рорик Гордый, ты помнишь его…
Скальд подтверждающе закивал. Еще бы ему не помнить Гордого ярла, с которым он ходил в викинги еще дренгом.
– Так вот, отец как-то сказал мне, чтобы идти на битву – нужен меч, – продолжил Рагнар, – чтобы пасти стадо – нужен кнут. Но горе тому владетелю, который начнет пасти свое стадо мечом, а в сечу выходить с кнутом! Я до сих пор помню его слова…
Скальд задумчиво подергал себя за нос, почесал бороду, покрутил головой.
– И все равно я не понял, – признался он. – Может, старый стал, ум слишком окостенел. Трудно мне, старому, угнаться за мудростью конунга…
– Не понимать – это не в упрек никому. Хуже, когда не хотят понять, много хуже… – Рагнар вспомнил Тунни Молотобойца. – А что до этого, так я объясню тебе проще. На тех, кто ушел, мне плевать, пусть хоть смрадная великанша Хель глотает их не пережевывая. Я приказал отпустить их, чтобы те, кто остался в гарде, понимали, что у них есть выбор… – Рагнар замолчал, глядя на приземистого, длиннорукого скальда сверху вниз. Подбирал слова в уме, пытаясь все объяснить побратиму. – Ты знаешь, я долго думал, как нужно править в здешних местах, – продолжил он, открывая сокровенные мысли. – Долго думал… В земле фиордов быть ярлом просто, там все течет по установленному укладу. В набеге морские конунги тоже знают, когда они могут приказывать, а когда должны выслушать голос дружины. Законы викинга установлены еще самим Одином, Отцом Побед. А тут – дело новое, стать князем в чужих угодьях, над людьми, что почитают других богов, такого не было еще ни с одним ярлом, известным мне…
Якоб-скальд кивнул, подтверждая, что он тоже не помнит такого. Слушал внимательно. Перекошенное шрамом лицо, как обычно, усмехалось слегка, но глаза у скальда были серьезными. Дело новое, кто бы спорил. Пожалуй, только Рагнар Однорукий, с его изворотливым, как у Локи, умом, может осилить это. Над другим, затеявшим такое, скальд первый бы посмеялся…
– Так вот… Думал я о силе здешних князей и пришел к тому, что не только силой правят они своими угодьями. Почему здешние племена терпят над собой князей и платят им дань?
Якоб внимательно слушал. Действительно, почему?
– Так вот… Здешние люди погрязли в раздорах и дрязгах между собой, каждый род тянет кусок в свою сторону, и от этого у них бесконечные свары. Дикие, конечно… А князь – это не только ратная сила, это еще и судья, к которому можно идти и жалобиться. Вот и пусть здешние люди видят во мне такого же князя, каким был Добруж, одним только страхом будет тяжело с ними справиться… Прав я, как полагаешь?
– Конунг Рагнар далеко видит, обо всем успевает подумать! – Якоб, повысив голос при восхвалении, восхищенно прищелкнул языком. Понял наконец.
– Да, о чем я хотел с тобой говорить… – вспомнил Однорукий.
– О чем, конунг?
– Через несколько дней Тунни Молотобоец уходит домой. Ты возьмешь драккар «Медведь», возьмешь столько гребцов, сколько нужно, погрузишь на него самое ценное из моей доли добычи и тоже уйдешь вместе с ним. Слушай дальше… Вернувшись домой, ты закажешь у мастеров еще пять… нет, лучше шесть новых драккаров. Я напишу жене, пусть она отсыплет тебе серебра из сокровищницы фиорда. Серебра не жалей, сейчас не до этого… Да, за зиму их построят, по весне ты их снарядишь, наберешь на румы гребцов и приведешь сюда. Мне здесь понадобится большая сила.
Якоб озадаченно крякнул и опять принялся чесать нос. Подумал, прежде чем отвечать.
– Хорошо, я сделаю, – сказал он. – Только как я поведу дружину, я же не ярл?
– Дружину поведет мой сын Рорик, он будет конунгом, – ответил Рагнар. – Мальчишка перерос уже одиннадцатую зиму, пора ему хлебнуть соленой воды и вдохнуть дальних ветров. А ты, мой побратим, будешь при нем наставником и дядькой. Передашь, пусть слушается тебя, как меня бы слушался!
– Ладно, сделаю… – Скальд, было видно, озаботился уже всерьез. Сразу начал прикидывать, какие распоряжения отдать, чтобы быстрее все подготовить к походу. – Да, – спросил он вдруг, – а что ты будешь делать с Харальдом Резвым?
– А что с Харальдом?
– Ярл тоже заявляет претензию на княжий стол. Ты знаешь, он имеет на это право по нашим обычаям. Об этом все сейчас говорят. Воины гадают, как вы будете решать между собой этот спор. Или он тоже станет князем, вместе с тобой?
– На княжьем столе нет места для двух владетелей… Пусть заявляет, – ответил Рагнар, отмахнувшись, словно прогоняя муху.
– Ты убьешь его? – догадался Якоб.
Глядя с высоты башни на заходящее, краснеющее за кромкой деревьев солнце, Рагнар Однорукий молча кивнул, передернув широкими, как щит, плечами…
