Текст книги "Черный огонь. Славяне против варягов и черных волхвов"
Автор книги: Николай Бахрошин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 37 страниц)
Весеня полз незаметно, как учили его когда-то старшие охотники, чтоб ни одна травинка не шелохнулась вокруг. Тут главное, помнил он, самому чувствовать себя невесомым и тихим, как утренний туман над лугами. Где можно – быстро прошмыгнуть мышью-полевкой, где опасно – пробираться медленно, как улита. Или сочиться змеей среди травяных зарослей. Чтобы те, за кем идешь по следу, сами видели то мышь, то змею, то улиту, а тебя не заметили…
А чем он не воин, обратно смотреть? И в сечу ходил, и рану получил! Только одно саднило внутри занозой – не убил никого пока. Как ни хвастайся перед парнями и девками, себя не обманешь. Не поразил врага, не намочил еще руки и лоб чужой кровью. А что за воин, который никого не убил? Ненастоящий все-таки, надо думать…
Десяток свеев, за которыми Весеня следил, уже уходили из села, взвалив на спину, прямо поверх надетых через плечо щитов, полотняные узлы с награбленным скарбом. Трое погнали в сторону крепости оставленный родичами скот. Весело, как обычно, пересмеивались между собой, журчали что-то на своем языке. Он давно заметил – свеям всегда все весело. Скалят зубы без перерыва, а потом, без перехода, так же быстро оскаливают мечи…
Странно это – вползать ужом в собственное село, знакомое до последней былинки, хорониться, как ворог, за орошенными колодами и бурьянными зарослями. Странно видеть, как в пустых, распахнутых настежь избах шарят кольчужные ратники, перетряхивают и топчут ногами всю хозяйственную утварь, выгоняют из загонов последний скот. Старая Естя, что по ветхости своей могла ходить, только опираясь на две клюки, выползла из избы, шумела на них, размахивая клюшками. Сильный, коренастый свей с рыжими волосами, заплетенными в четыре косички, Альрек Гвоздь, как они сами его называли, подошел к ней почти вплотную и долго слушал визгливую брань, щеря желтые зубы, которых, несмотря на молодость, оставалось мало во рту. Потом неожиданно разозлился, сказал что-то резкое, сильно ударил старую по голове краем щита. Старуха упала ему прямо под ноги и затихла брошенным тряпичным кулем.
Наблюдая, он вспоминал, как много лет назад Естя, уже старая, но еще крепкая, вытаскивала ему из ноги занозу-щепку. Как цепко держали ее темные жилистые пальцы, как весело смотрели на незадачливого несмышленыша серые глаза, как сильно и властно звучал голос, заговаривающий кровь на ране. А теперь стала совсем немощной. Даже в схрон не пошла, осталась помирать дома, сторожить скот и домовых духов. Сейчас лежала, раскидав руки и клюшки. Весеня отчетливо видел: под белыми, как зима, волосами вспухла и налилась на дряблой коже красная полоса. Край щита у свея был окован железом…
Это тоже надо было перетерпеть, не дать воли чувствам, смотреть на все безразличными глазами. Бывалые охотники всегда повторяли – когда следишь, ничего нельзя чувствовать, иначе сразу заметят. Будь хоть зверь, хоть человек – всегда насторожатся, когда смотришь прямо на них.
Лежа на траве, сам должен травою стать, лежа на камне – камнем. И в упор смотреть нельзя, скользи взглядом по сторонам, примечай все краешком глаз. Эту науку Весеня хорошо освоил, не зря сам Зеленя послал его наблюдать за свеями. Убить бы еще кого-нибудь, совсем стал бы воин…
Похоже, гневливый Перун, покровитель дел ратных, услышал его пожелание. Пока Весеня наблюдал, притаившись за густыми лопухами, все свей уже вышли из села, унося добычу. Остались только Альрек Гвоздь и еще один, совсем молодой свей по прозванию Птица, Весеня не помнил его имя. Стройный, как ясень, смешливый и непоседливый, тот действительно чем-то походил на птицу с карими, круглыми от постоянного любопытства глазами. Оба воина, видимо, самые жадные, все ходили со двора на двор, собирали какие-то деревянные поделки. Потом Гвоздь тоже взвалил на спину свой мешок, кинулся догонять остальных.
Птица остался. Крикнул что-то в спину Альреку, машущему ему рукой. Наверно, что сейчас догонит. Но не догонял. Стоял рядом со своим мешком, внимательно рассматривал массивную прялку с вырезанными на ней чудесными зверями, каких не бывает в лесу. Пробовал зачем-то ногтем узор. Весеня про себя подивился жадности свеев, собирающих даже то, что могут сделать своими руками. Или им леса мало вокруг?
Конечно, будь это страшный конунг или даже опытный воин Альрек, Весеня, наверное, не решился бы напасть. Но Птица казался совсем юным, может, даже моложе его. И лицо не страшное, чистое и гладкое, еще не раскрашенное ратными шрамами, говорящими о многих сражениях.
Можно попробовать… Главное – внезапно напасть, решил Весеня.
Юркнув за угол избы, Весеня замер, приготовил в руке длинный, в четыре пальца, нож. Сердце в груди громко бухало, и он боялся, что Птица услышит его раньше времени. Малый свей или старый – в лоб нападать все равно не стоило, он видел, как хитро свей умеют биться. А на нем даже худой кольчуги нет, все доспехи он снял, чтоб не мешали ползти и подкрадываться.
Весеня ждал.
А мгновения как будто растягивались. Сердце, отстукивая их, колотилось быстро, а они все тянулись и тянулись, как мокрые кожаные ремни… Но он терпеливо ждал, уговаривая дыхание не хрипеть, а сердце – не стучать громко, чтоб не услышал свей…
Птица наконец оставил прялку. Взвалив на себя мешок, бросился догонять своих. Выскочил из-за угла, столкнулся пос к носу. Только и успел, что округлить глаза еще больше. И тут же получил ножом по лицу.
С первого удара Весеня не попал в глаз, как он метил. Но острое лезвие вспахало щеку и нос. Не сразу, словно помедлив, из распластанного мяса брызнула кровь. Птица отшатнулся, ослепнув от боли, но даже не сообразил бросить мешок, только взвизгнул тонко, как слепой щенок-кутенок, которому наступили на лапу.
Свея он добил со второго удара. Длинный нож вошел в глаз легко и гладко, как в масло. Весеня сам удивился, как легко получилось – воткнуть нож.
Трясущимися руками, стараясь двигаться быстро, но запинаясь от этого еще больше, Весеня расстегнул, сорвал пряжку пояса, сдернул с упавшего тела ножны с мечом. Больше ничего не успел схватить, услышал, как свея снова окликнули. Показалось, пришлые ратники возвращаются за своим. Пригнувшись, Весеня юркнул между избами, кинулся со всех ног к окраине села…
Потом, задним умом, Весеня понял, если бы не мешок на плечах, ему бы не удалось так легко взять обученного бою свея. Птица и то почти успел отшатнуться, почти увернулся от его ножа. Потом, через время, Весеня испугался сделанного. Но это случилось потом, а пока он бежал, почти летел, по-медвежьи клонясь к земле, и даже не смотрел, есть ли за спиной погоня, заметили ли свей его проделку…
Руки цепко сжимали чужие ножны с мечом, а внутри все ликовало. Жаль, конечно, остальную ратную снасть не успел прихватить, испугался возиться… Но разве в этом дело? Он убил своего первого в жизни врага! Забрал его дорогое оружие! Он стал настоящим воином, защищающим род от напастей!
5С утра пораньше волхв Ратень взялся тесать лесины. Давно хотел перебрать сруб сарая, а теперь руки дошли наконец.
Распалился – не остановишь. Играя силой, он резко, быстро вымахивал топором. Надсаживаясь, ворочал тяжелые бревна, словно сердился на что-то. Тутя-молчальник сунулся было помогать ему, но где там с его маломощностью. Еле увернувшись пару раз от деревянных хлыстов, молчальник понял, что лучше не лезть. Отошел, присел на корточки в отдалении, как обычно, отставив калечную ногу чуть в сторону. Встревоженно спросил глазами:
– Что с тобой, брат?
– Ничего…
– Плохо тебе? Случилось что? – продолжал молча допытываться Тутя.
– Ничего!
– Сказал бы, облегчил ум от ноши…
– Ничего, ничего, ничего…
Тутя посидел еще, покачал головой, потом пошел по своим делам. Знал, Ратень отойдет сердцем, сам расскажет. Он такой – вспыхнет, как огонь, нашумит, надымит выше макушек вековых сосен. Но и гаснет быстро, отходит, словно холодной ключевой водой окатили. Старый Олесь часто выговаривал Ратню, что тот не может смирить свой горячий нрав. А если нраву волю давать – он может далеко завести, не для волхва такая дорога, не для кудесника…
Когда-то старик Олесь часто рассказывал ученикам Ратню и Туте одну сказку про былое. Давно дело было, обычно начинал старый волхв, рассудить – так очень давно. Хотя что такое время, как не непрерывное вращение кола вокруг одного стержня, на который нанизан мир, поправлял старик сам себя. Трудолюбивый Дажьбог днями-ночами вращает гигантское коло силой рук и плеч своих, и от этого кажется, что оно течет. И, значит, если подумать еще, нет в мире вообще никакого времени. Ничего нет – ни прошлого, ни будущего, ни настоящего! Все это придумали люди, пытаясь скудным умом обхватить необъятность жизни вокруг. Есть вращение кола, а у круга, как известно, конца и начала никогда не бывает. Боги, в мудрости своей, знают про это и волхвам эту тайну открыли, так-то…
А дело было следующее, доселе невиданное. Однажды пришел на неизвестную речку не знакомый никому человек. Срубил избенку, поселился в ней и зажил там один-одинешенек. Живет себе и живет, никого не трогает, помощи у других не спрашивает. Так и живет один, словно без рода без племени…
Из тамошних родов, кто поближе, люди, конечно, интересовались: кто такой, откуда пришел и зачем поселился в чужой земле? И, раз любопытно, ходили посмотреть на него и спрос навести между делом. Так вот, ходили-то многие, уйдут – придут, а с чем возвратились – самим непонятно. Разводят потом руками, чешут затылки, вылавливая лишних телесных зверей, и каждый рассказывает про пришлого разное. Одним он виделся умудренным старцем, другим – дородным и сильным мужем в полном соку плодородия, третьим – легконогим юношей, еще не распушившим по груди бороду. Начнут между собой обсуждать – аж до лая доходит, всякий свое отстаивает. Остыв, сами себе удивляются. Одно и то же смотрели, а всякий разное видел. Как это может быть?
Дальше – больше. Про то, что умел этот человек, и вовсе стали басни рассказывать. Мол, по своей срочной надобности переходит он реку по воде, словно посуху. Может взлететь над землей выше самых высоких сосен, чтобы посмотреть окрест, может вылечить самую страшную лихоманку простым наложением рук. Подойдет, посмотрит, потрогает – и любые болячки как рукой снимет. А уж дичь какая или иная добыча – так сама ему в руки прыгает. А самые свирепые звери выходят из чащи и едят у него с ладони покорно. Да и сам он, когда возникает необходимость, может сказать птичье или звериное слово, удариться три раза о Сырую Мать и оборотиться в зверя или же в вольную птицу. Поскакать или полететь куда-нибудь. А куда – неизвестно, конечно. Кто его может понять, этого пришлого человека?
Еще любопытнее стало всем. Тогда люди собрались вместе, взяли страха ради топоры и мечи, снова к нему пошли. А он их встретил приветливо и обиды никому не сделал.
Тут все и открылось. Не простой человек оказался. Кудесник он.
Звали того человека Симон. И еще было у него второе, тайное имя, по которому его звали – Волхв. От этого его имени и речку назвали Волхв, и все волхвы, сведущие в таинствах, тоже берут начало от корня на этой реке…
Да, сильный был человек Симон, рассказывал старик. Жил в Яви, но и Навь, мир духов земных и водных, бестелесных теней и черных злыдней, видел и знал, как свою избу. Ни одна их каверза, ни одна пакость или насмешка не могли укрыться от его глаз, а говорил он с ними, как люди между собой говорят, и слушались его бестелесные сущности, и боялись, да…
Скоро не любопытства ради, а за дельным советом стал сбегаться к нему народ из местных родов. А он в вещем слове никому не отказывал. А уж если кому откажет, значит, плохи дела. Тот и сам уже понимает – хоть сейчас ложись-помирай, и все одно будет к сроку…
Да, могучий был человек Симон Волхв, мудрый и щедрый, как щедра на милости Сырая Мать, неторопливо рассказывал Олесь. Силой не чванился, пил, сколько подносили, ел, что пожалуют, а когда почувствовал, что начал стареть и скоро дух его устремится вверх, в светлый Ирий, разговаривать с богами о вечном, начал собирать вокруг себя способных юношей, кто на голову светел и духом пытлив. И сделал из них учеников себе, не различая, кто из какого рода. И передал им многие свои тайные знания и чарные мудрости. А когда совсем помирать собрался, дал ученикам наказ – возвращаться каждому к родичам. Но и там, среди своих, жить волхвами. Отстраивать священные капища в тайных местах, ставить чуры богов, чествовать их всяко и хранить промеж себя тайную мудрость, не допуская до нее случайных людей. Пусть, мол, живут среди родичей, но – наособицу, держат волховской устав, как дитя держится за грудь матери, так-то…
Да, многое колдовство Симон Волхв принес в Явь, подглядев его у сущностей Нави. Но больше того – подарил Волхв людям осознание того, что и смертный человек может выхватить из божественного огня искру мудрости для себя. А это – главное, что дороже всех тайных знаний!
С тех пор и повелись на земле волхвы, наставлял Олесь. Так и живут, как завещал Симон. Хоть и почитают свой исконный род, откуда произошли, но сами уже другие. Не только своему роду принадлежат, но и особой, волховской общине, где не по крови различают друг друга, по духу белому, светлому. И имеют вторые, тайные имена, нужные им для волшебных дел, но эту тайну хранят как зеницу ока.
А главное дело волхвов – толковать волю богов, чтоб другие поняли, и следить за происками неугомонного Чернобога с его подлой ратью. Чтобы зло не подкралось к роду неслышными, невидимыми шагами, чтоб какая ни есть лихоманка, порча или напасть не объявилась в селах. Опять же бесов, злыдней, переругов и прочую нечисть отпугивают чародейством, держат на расстоянии. Это – самое главное. А уж потом волхвы и житейские советы дают, и болячки лечат, и жертвы родичей принимают, и просьбы их доводят до слуха богов, чтоб кто попало не тревожил верхних своим нытьем. Без своих волхвов – всему роду пропасть, это понятно.
Так обычно заканчивал старик Олесь свою сказку…
Теперь Ратень вдруг и это вспомнил. И еще многое вспоминал, о многом думал, хватаясь то за бревна, то за топор, перекидывая из последних сил тупорылые комли, так что жилы на руках и спине натягивались, как тетива лука.
Волхв сам не понимал, с чего он вдруг озлился на работу, как на врага. Точнее, понимал, конечно, где-то в глубине – понимал. Просто не хотел признаваться в этом даже самому себе. Ворочал, тужился, пытаясь тяжелой работой угомить огромное тело, налить себя до предела каменной, неподъемной усталостью, от которой замолкают беспокойные, тревожные мысли.
Ох, дева-ведунья, растревожила она его…
* * *
Пока Ратень ворочал бревна, как сердитый медведь, провалившийся в бурелом, баба Шешня несколько раз прибегала смотреть. Громко, в голос, дивилась на такую силушку, пока волхв не цыкнул на нее построже. Тогда замолкла, отстала, помыкалась рядом и убралась с глаз. Ратня, с его боевыми шрамами на лице и на теле, насмешливым взглядом и острым словом на языке, она почему-то побаивалась больше, чем самого Олеся. Старому еще могла возразить по горячке, а этого сразу слушалась.
Шешня уже знала, что ее мужик Шкворя убит у крепости. Вместе с остальными погибшими родичами отправился в Ирий по дымной дороге. Услышав черную весть, баба заголосила как резаная, так что волхвам пришлось отпаивать ее особым, успокаивающим настоем. Впрочем, успокоилась быстро. На другой день уже ожила, замелькала вокруг капища, как обычно, находя себе дела там, где их нет, и громким, взвизгивающим голосом разговаривая сама с собой, если рядом не находилось других ушей. Мужик ее, догадывался Ратень, был из завалящих. Да и кто бы еще на нее польстился, на такую красу кобылиную? Разве что жеребец какой от дружинников князя Добружа…
«И когда она понесет дитя наконец, чтоб убралась подальше от святого места?» – думал он всякий раз, заслышав ее сорочью скороговорку. Надо же так довести, чтоб одним голосом раздражала…
По обычаю, бабы часто приходили на капище. Просили кудесников взять их не только из-за бесплодия. Многие, соединяясь с волхвами, отдавали себя богам таким образом. Чтобы те через волховское семя, через жаркий любовный пот влили в их будущее потомство частичку не человеческой, божественной силы. Волхвы никому не отказывали в мужском внимании, так положено исстари. Не сами ведь, не своим хотением, а волей богов проживают.
Может, когда-нибудь и Сельга придет к ним за этим, чтобы принять в себя частичку огня небесного, подумал Ратень. От этой мысли внизу живота сладко заныло. Волхв остановился над бревнами, шумно втянул воздух сквозь сжатые зубы, пытаясь долгим, глубоким дыханием отогнать от себя неуместные мысли.
Сельга…
Вчера волхвы долго разговаривали о ней. Закончив вечернюю трапезу, он, Ратень, начал этот разговор, остальные откликнулись.
А причина всему – Шешня. Чем-то она его опять разозлила, он уж и забыл чем. Наверно, как обычно, балаболила без меры и разума… Волхв только помнил, что строго цыкнул на нее в сердцах. Мол, есть же женщины, вон хоть Сельгу возьми – и посмотреть приятно, и послушать можно. Не трещит по пустякам без умолку, не разводит свары, как ворона над найденным куском мяса. Посмотрит – словно дорогим одарит, а слово скажет – так залюбуешься ее мыслями. Что же ты, мол, таким чудом-юдом долговолосым на свет родилась? А родилась – так помалкивала бы лучше, умней покажешься…
Крепко сказал, конечно, сам понимал. Любая баба, какая ни есть, не любит, когда перед ней хвалят другую, если ее саму при этом не похвалили вдвое. Кто не знает завистливость женской породы к красному слову?
Шешня, услышав, тут же замкнулась обидой. Даже замолкла на короткое время. А старый Олесь удивился такой резкости. Пристально посмотрел на него вещим взглядом, словно пытаясь через глаза заглянуть поглубже.
Ратень, скрывая смущение, отвернулся. Почесал шрам на лице, сделав озабоченный вид.
– Сельга, Сельга… – сказал старик тихо, как самому себе. – И что вы все с этой Сельгой носитесь? Девка как девка…
– Истину говоришь, отче, – тут же встряла Шешня. – Я вот и то дивлюсь. Все говорят – Сельга, Сельга… Она знает, она скажет… А что знает, что скажет? Откуда в ней ум-то возьмется при ее пустяковых годах? По весне вот, лопни мои глаза, вижу, сидит у берега, рубахи с песочком стирает. А песок берет от самого берега, вижу. А я ей говорю, ты же зайди поглубже, зачерпни оттуда. А она мне говорит, мол, не лезла б ты под руку. Я, значит, ей – под руку… А я ей говорю, ты же из глубины возьми, там песок чище. А она мне говорит, иди, куда шла. А я ей говорю, ты же слушай, что умные люди скажут. А она мне говорит…
Слушать ее можно до бесконечности. Но кому придет в голову такая странная охота?
– Сельга – видящая, Олесь. А те, кто видит скрытое от других, – это особые люди. Таких и среди волхвов – по пальцам пересчитать. А тут – девка малая, – молча, неслышно возразил Тутя на слова старика.
– Видящая, да… – проворчал Олесь. – Боги подарили ей дар, кто бы спорил. Боги иногда делают смертным неожиданные подарки. Только дары богов тяжелы. Непросто нести их по жизни не уронив, ох как непросто… Да!
– Своих избранников боги особенно привечают. И нам того же велят, – сказал Тутя.
– Привечают, – согласился Олесь. – Только по-своему. Даром нагрузят, а снести его сил не дают. Особая мудрость нужна, крепкая, зрелая сила, чтобы принимать тяжелые подарки богов. А есть она у нее? Не сломается ли? Боги, боги… Поди еще разбери, кого и почему они привечают… Иной вот и служит им, и себя не щадит, и святые законы Прави носит у самого сердца! – Старик повысил голос, словно начинал злиться. – А где благодарность богов? Где их внимание? А кому-то раз – и все даром, бери – не хочу… Да!
Шешня, понятно, не слышала слов Молчальника. Даже замолкла от удивления, открыла рот и округлила глаза. Ей показалось странным, что старик разговаривает сам с собой.
– Ты же сам говорил, Олесь, справедливость богов – иная, чем у людей. Долгая справедливость у них. Не хватает короткого срока человеческой жизни, чтобы понять ее до конца, – напомнил Ратень.
– Говорил, отче, – молчаливо подтвердил Тутя.
– Говорил, да… Я много чего говорил… – старик медленно, тяжело приподнялся, двумя руками опираясь на рогатый посох кудесника.
– Устал я! Спать пойду! – объявил он. Пошел не оглядываясь, медленно переставляя сморщенные босые ступни и крепко припадая на посох.
Старый уже, совсем старый, подумали одновременно Тутя и Ратень. На глазах ветшает Олесь. И умом как будто слабеть начал. Взялся вот ревновать Сельгу к вниманию родичей и к милости высших богов. Злится, как дитя малое, что раньше родичи к нему бегали за всяким советом, а теперь: «Сельга, Сельга… Она сказала. Она видела…» Обижается очень на это. А рассудить, ее не ревновать, наставить надо, поддержать умным и веским словом…
– Так, Тутя? – подумал один.
– Так, Ратень, все так, – молча ответил ему второй…
* * *
Устав наконец, взмокнув до горячего пота, Ратень присел отдохнуть тут же на бревна. Медленно остывал, всхрапывая частым дыханием перерубленного носа и запаленно поглядывая вокруг. Поблизости никого не было. Шешня и Тутя спрятались от его свирепства, а старый Олесь, по немощи, обычно коротал время на лежанке в избе, что притулилась на краю священной поляны.
Было тихо, спокойно, привычно шумела вокруг неторопливая лесная жизнь. Деревянные чуры высших бесстрастно смотрели на него строгими деревянными глазами. Словно спрашивали, чего он так расшумелся? Ратень усмехнулся сам себе. Понятно чего…
Шуршащий, посвистывающий полет стаи уток волхв услышал издалека. Глядя в небо, загадал посчитать. Если хорошее число выпадет, значит, будет все хорошо. Что хорошо? Да просто все…
Уток оказалось семь. Лучше числа и не бывает. Это обрадовало.
Знаки крутом, если приглядеться – везде знаки, понимал он. Боги, управляя миром, выстраивают все разумно, но это их разум, божественный и непонятный. Поэтому смертным зачастую трудно разобрать, что к чему…
Да, что говорить, по-иному видят с высоты боги, как взгляд птицы отличается, к примеру, от глаз муравья. Но, зная ограниченность ума людей, боги везде расставляют свои знаки-метки. Помогают таким образом понять себя. Крик совы, полет журавля, блеск зарницы за лесом, случайный удар, забирающий цветение жизни, разлив реки – все это связано между собой невидимой нитью. Но чтобы перебрать эти связи, разобраться в них, распутать, как запутавшуюся нить пряжи, нужно стать волхвом, открыть себе глаза на скрытую связь между разными, казалось бы, совсем разными случайностями. Он, Ратень, сызмальства задумывался о том, почему все происходит так, а не иначе. Вот и стал чародеем…
Сам он не помнил, понятное дело, но люди рассказывали: Ратень сразу родился большим и крепким. Мать, рожавши, умаялась чуть не до смерти. Два дня и две ночи рожала. Никак не могла вытолкнуть из чрева такое огромное чадо. За крепость его и назвали Ратнем. Мол, вырастет, будет роду защитник.
Он вырос. Стал высоким, сильным, любого мужика мог одной рукой на землю столкнуть. И стало ему тесно в суете простых, бесконечных забот. Ушел из рода посмотреть Явь. Нанялся к князю в дружину. Что искал? Он и сам тогда толком не понимал. Бродил в чужих землях, ходил с мечом и щитом по разным дорогам, глупый был, молодой, искал то – не знаю что, там – не знаю где сам.
Не нашел. И не мог найти. Потому что ни славы, ни злата-серебра, ни сытного куска и гладких девок-наложниц ему по-настоящему не хотелось. Понять хотелось – зачем он родился в Яви и для чего живет…
А истину не найти ногами. Истина – внутри каждого. Вся Явь умещается на одной ладони, нужно только научиться видеть ее с высоты, подобно богам или духам, объяснил ему потом старый, мудрый Олесь. Да, все так… Вот Сельга-красавица – от природы видящая, боги щедро одарили ее еще при рождении. Есть такие люди, встречаются иногда, как среди серых камней встречаются яркие слюдяные крапины. Их и учить ничему не надо, они от рождения словно бы испили от источника мудрости, что струится у корней Мирового Древа, куда нет доступа никому из людей.
При мыслях о Сельге она словно бы предстала перед ним вживую. Быстрая, тонкая, как натянутая тетива, фигура, вольный разброс темных волнистых волос, нежный румянец на смуглой коже, глубокая, как лесное озеро, синева глаз. Вот бы где утонуть… Вся его сила бурно устремилась в нижнюю, плодородную голову, которая тут же заворочалась под портами. Он тряхнул головой, силой отогнал от себя будоражащее видение. Кудесница, одно слово…
Ратень опять почесал давний шрам на лице, что всегда начинал зудеть при волнении. Чужой меч оставил его на память о прошлом. Чей был меч, бывший дружинник не помнил. Помнил, как падал на землю с залитым кровью лицом, ослепнув от неожиданной боли. Думал тогда – конец, больше не встать. Однако, хвала богам, до сих пор жив.
Да, разобрало его, понимал сам… Сказать кому – волхва околдовали! Смех один… Немолод ведь уже, больше трех десятков весен проводил по течению Реки Времени. По многим бабам проскакал галопом вдоль и поперек, еще будучи княжьим любимым воином. Разбросал свое семя по просторам Яви и сам натешился сладким огнем.
Да и не в этом дело! Теперь, будучи волхвом, Ратень хорошо знал, что такое тяга между мужиками и бабами. Игра семени, и ничего больше. Хмельной дурман, бурлящий в крови, чтоб сладко было дать свет новой жизни. Боги зажигают этот огонь, а гаснет он уже сам, как любой другой, оставляя после себя только пепел.
Все так, все он знает, но, обратно сказать, пробирает же! Хотел он ее, прекрасную деву с синими, как лесные озера, глазами, смерть как хотел…
Вот и сидит теперь, словно лесной кот перед запертой кладовой, на чужой кусок пирога облизывается. Думал это как будто в шутку, разбавляя горечь смешочками, но внутри все равно саднило…
Ой, бабы, семя аспидное, что делают с мужиками! Что хотят – то делают! Сколько ни постигай мудрость, ни учись держать в кулаке свои мысли и тело, а все равно просочатся водой. Придет такая, глянет и раскалит докрасна. И за что им богами такая власть дана?
По обычаям, оставшимся еще от заветов Симона Видящего, волхвы семей не имели. Их дом – капище, их семья – весь род волховской. Конечно, случается, что волхвы живут с постоянными бабами. Но это – редкость, это – против обычаев. Свою нижнюю силу волхв должен вверх поднимать, на умные мысли и тайное волшебство тратить, так положено.
Конечно, не посвяти он себя богам духом и телом, шиш бы Кутре без масла, а не красавицу Сельгу, вдруг решил Ратень с неожиданным озорством. Жидковат против нее этот мужик, видно с первого взгляда. Мужик хороший, честный, смелый, но – жидковат. Не телом, не доблестью – умом не потянет такую ношу. Тяжело им придется вместе. Не поймет он ее, как и она на него будет злиться за это непонимание… А он, Ратень, понял бы. И отбил бы, на прибывающий месяц не смотреть, отбил! Опутал бы словами и мыслями, увлек за собой, укрыл бы телом и духом, спрятал бы ото всех…
От сладких мыслей опять шевельнулась нижняя, непутевая голова. Впрочем, не в ней дело. Не только в ней…
Но – лучше не думать про это, одернул он сам себя в который раз. Он волхв. Никто не неволил, сам посвятил себя служению высшим. Получил от богов тайное имя Славич. А у богов подарки обратно не отбирают. Это они своей волей могут одарить, а могут и назад забрать. Людям не дана подобная власть… Так-то, как любит повторять старый Олесь.
Черная мысль подошла тихо, незаметно, ступая мягкими лапками, как лесной кот. А что, если Кутри не станет? Свей зарубят или еще что случится? А этому ведь и помочь можно, есть такое колдовство черное, наложишь его на человека, и недолго он проживет…
Подумал и сам тут же устыдился своих мыслей. Даже оглянулся украдкой: не подслушал ли кто? Он – белый волхв, а не черный колдун! Беречь должен, охранять, а не что другое! А случится… Всякое может случиться, конечно… Свей лютые, трудно с ними биться будет. Да еще жива ли останется дева-кудесница, тревожно ворохнулось сердце. Хоть бы оберегли ее родичи, защитили! Сам бы готов, хоть сейчас готов защитить ее, птицей бы полетел! Жаль, волхвам нельзя оружие в руки брать, за это боги отворачиваются от них навсегда… Так, знать, суждено ему…
«Или это боги послали новое испытание?» – вдруг мелькнула мысль. Надо же, додумался до чего, черное колдовство наводить! Совестно даже, подумать – и то совестно, люди за род встали, в сечу идут, а он им чего желает? Да, слаб человек, как ни крепить, а все равно слаб! Ратень сильно встряхнул головой, отгоняя вредину…
– Может, перекусишь чего, а, Ратень? Устал ведь, вон сколько наворочал! – Шешня вынырнула откуда-то сбоку. Занятый мыслями, он не заметил, как она появилась.
– Нет, не перекушу.
– А чего так?
– Пойдем в тень! – он пристально глянул на нее.
– Зачем это? – не поняла Шешня.
Ратень не часто жаловал ее мужским вниманием. Старый Олесь, в немощи своей, и то чаще. А в основном Тутя, конечно. Тот над ней пыхтел.
Но сейчас Ратень почувствовал – нет больше никакого терпения. Извел себя томлением, распалил горячими мыслями о красавице. Того и гляди, начнет терзать свое плодородие, как малолеток, спустит в порты разыгравшееся внутри семя. В такой горячке и Шешня сгодится.
– Зачем, зачем… – передразнил волхв. – Дите родить хочешь? Пошли ворожить телесами! Травки-то пила плодородные, что Олесь давал?
– Пила, пила! Да я – всегда… Я – одной ногой… – обрадованно всполошилась Шешня, заранее теребя одежку.
Могучая кожаная борона волхва тоже, как и тело, отличилась своими размерами и неистовством. От нее – особое удовольствие лону. Про это среди родичей многие бабы знали и другим рассказывали…
