Текст книги "Черный огонь. Славяне против варягов и черных волхвов"

Автор книги: Николай Бахрошин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 37 страниц)

7

Сельга знала: стоит ей сказать слово – и бродяга Федор, Христов раб, снова отправится по реке. Добро если уплывет по чести, свободным и с веслом в руке. А то, к радости Водяного Старика, может отправиться и спутанным с головы до ног, каким нашли. Уж тогда вредный старик позабавится над ним вволю, прежде чем утащить к себе в глубину, он любит такие подарки.

Сельга даже понимала, рано или поздно ей придется сказать это петушиное слово, пробуждающее родичей к действу. Но медлила.

Федор был ей интересен. Нет, не лицом, не плодородной силой, как решили бы языкастые бабы, которым все одно, о кого тесать языки. По-другому он ее интересовал, как, бывает, завораживает все новое и незнакомое. Его сказки о дальних странах, где она никогда не была и, наверное, уже не будет, тревожили ее даже во сне. Словно сонный дух Баюнок тоже слушал бывалого человека и собирал себе в котомку кусочки его причудливых россказней. Потом показывал ей…

Среди родичей тоже попадались бывалые люди, тот же Кутря по молодости долго бродил по просторам Яви, скитался под чужим небом в ошейнике раба, а потом и с мечом в руке. Но он не умел так красно рассказывать. Никто не умел. Их сказки были простые, пришли – ушли, набежали – рубились, взяли столько-то, а это – выпили и съели… Федор умел рассказать про дальних, чужих людей по-другому, когда словно видишь их перед собой, начинаешь понимать их непохожую жизнь…

Сестра, называл он ее все чаще и чаще, играя выразительными глазами. Вроде бы увлекаясь, не думая о том, куда ведет язык. Брат, сестра – так он иногда по-своему обращался к людям.

Нашелся, значит, названый братик… Она скоро одернула его, сказала строго – родство, если оно не кровное, заслужить надо. А просто так, по-пустому, мужику не пристало рассыпать слова, как горох из прорехи.

Понял, больше не набивался в братья. Но глаза шапкой не прикроешь. Глазами ее так бы и съел, конечно… Смотрел, провожал взглядом…

Нет, лукавить нечего, Сельгу волновал его взгляд. Треножил, точнее сказать. Пожалуй, думала она потом, спустя много времени, Федор был первым из мужиков, на кого она обратила внимание после Кутри. Увлек он ее, зацепил красными речами и черными глазами. До этого и не смотрела на других как на мужиков, князь ее – один свет в окошке… Что скрывать, и это было: заинтересовал чужак, нацепил. Не зря Кутря надувался на пришлого, как мышь на клеть. Тоже, значит, почуял…

И Федор понимал ее интерес. Одно он не понимал – на каком тоненьком волоске висел своим тощим телом. Воспринял ее внимание только по-своему, по-мужски, именно так, как мужики всегда толкуют женский интерес к ним. Явно тянулся к ней нижней головой, хотел ее, накрепко сжимая зубы, она это хорошо чувствовала. Хотя и скрывал тягу семени от других и, похоже, от самого себя. Сельга не встречала раньше такого, но, похоже, их бог Иисус держал своих рабов и за вторую, нижнюю голову, заставляя их любить только себя.

Любовь… Красивое слово. Федор часто повторял это слово. Мол, любить надо людей, жалеть их, как Христос жалел. Задумаешься, конечно… Нет, любовь – слово красивое, спорить нечего. Но дикое какое-то, будто ненастоящее.

На словах у Федора вроде правильно, рассуждала она, а как на деле получится? Конечно, жизнь в Яви жестокая, неумолимые перекаты судьбы перемалывают всех по-своему, кровь течет, словно дождь на землю. Боги себя никогда не щадят и с людей спрашивают. А Христос, значит, по словам Федора, решил сделать эту жизнь лучше… Только сделает ли? Себя не пощадил, а других пожалеет?

Что-то во всем этом есть неправильное… Сельга никак не могла до конца уцепить эту мысль, не давалась она, чужой был бог, непонятный. Растерянным, грустным, с печальными большими глазами почему-то представлялся он ей. Именно растерянным, смятым и отчаявшимся в своих начинаниях еще при жизни… Больше она ничего про него не видела. Одно понимала: когда себя не жалеешь, остальных тоже перестаешь жалеть в скором времени, такими созданы и люди, и боги…

Недавно, горячим словом, она назвала Федора глупым. Это было не совсем так, думала она потом. Правда, но не вся правда, только часть ее. Несмотря на нестрашный, безобидный вид, в нем действительно горел жаркий огонь, вровень воинскому. Из-за этого огня он и не видел, не принимал ничего другого, как человек, сидящий у костра темной ночью, смотрит на яркое пламя и не видит ничего вокруг. И не хочет видеть, яростная игра пламени завораживает его. А такой завораживающий огонь, размышляла она, не только самого человека сожжет, он еще и все вокруг опалит. Кого любить, когда останутся одни головешки? Огнем всегда очищались, это правда, с огнем уходят родичи в светлый мир Ирий, только при чем здесь любовь?

Обратно сказать, все тайные помыслы Федора видны были ей, как бисер, выложенный на ладони. Не зря он любил собирать вокруг себя доверчивых ребятишек, рассказывая им сладкие сказки про своего бога. Умысел тут простирался далеко вперед, так далеко, что, может, и сам Федор, не умея плавать по Реке Времени, не видел этого. Детский ум гибкий и жадный до нового, сейчас семена посеять – когда-нибудь они прорастут. Уйдет Федор, придут другие, тоже с именем далекого южного бога на устах и на сердце. Федор посеет, а другие, вслед за ним, будут жать всходы…

Да, многое будет впереди, что связано с его Распятым, Сельга даже не взялась бы рассказать кому, как и почему она это чувствовала. Но чувствовала крепко. Не боги, не Сварог с Христом, а люди именем их схлестнутся потом в жаркой схватке, водою против огня, и снова начнет литься кровь, обильно потечет на грудь Сырой Матери вода жизни – вот что она предвидела.

Вот такая любовь… Вот в чем была опасность безобидного с виду Федора. И поэтому он должен уйти из рода, чтобы не смущать никого раньше времени, твердо знала она.

Но медлила с этим решением…

8

«А все-таки они похожи», – думал Ратень, глядя, как большой Тутя и малый Сваня, одинаково отдуваясь и припадая на ногу, тянут волоком сухую лесину. У малого-то ножки в порядке, это он специально притворяется, что хромает, чтоб было похоже.

– Тятька Тутя, хоёшо тяну? – спрашивал звонкий, всегда радостный голосок.

«Д» и «р» малый еще не выговаривал, как и некоторые другие. Совсем несмышленыш, конечно.

Щуплый, русоволосый, остролицый Тутя, волхв-молчальник, когда-то давший обет богам не расходовать на пустые слова силу духа, кивал ему. Улыбался, на него глядя. Хоть и молчал, как обычно, глазами так и говорил ласковые слова.

– Тятька Тутя, тятька Тутя, а я сильнее, чем ты, тяну! Даже сильнее, чем тятька Ятень мог бы, во как!

Снова кивок. Парнишка, довольный, налегает еще пуще, старательно налегает ручками, крепко упирается ножками в Сырую Мать…

«Правильно, Сванюшка, крепче держись земли, Сырая Мать – она и силу дает особую, неодолимую, тягучую силу, что сталкивает гранитные валуны на своем пути. Вот солнечный Хорс дарует с неба другую силу, быструю, огненную, сжигающую. Но ее и взять труднее, жжется она. Вот подрастешь – научишься…»

Эти подбадривающие слова Тути, беззвучно обращенные к малому, Ратень не услышал, а почувствовал.

Волхвы давно уже общались друг с другом беззвучно, на своем, внутреннем языке, доступном только посвященным в таинства. Долгие лета нужны, чтобы зазвучал внутри такой волховской разговор, но, уж коль овладеешь им, можно говорить друг с другом и с далекого расстояния. Еще волхв Олесь, сгоревший вместе со старым капищем на Илене, учил их обоих, уходя в лес, заставляя услышать свой внутренний голос издалека и прийти к нему на зов. Сколько раз они с Тутей беспомощно блуждали по лесу, пытаясь услышать хоть что-то, не сосчитать…

Ратень почувствовал, Тутя понял его воспоминания. Они переглянулись поверх маленькой головы, покивали вслед далекому…

Ратень снова перевел взгляд на Сваню. Тот все еще тужился над лесиной, высовывая язык от усердия. Забавный малец. Понятно, ребенок – как отражение в воде, повторяет все, что подсматривает у старших, подумал он. Но есть вещи, которые не переймешь. Походка, поворот головы, случайный наклон, косо вскинутая вверх бровь, мало ли… Что говорить, такое только по прямой крови передается. Похож, похож несмышленыш на Тутю, чем дальше, тем отчетливее это видно…

Еще недавно волхвы весело гадали, от кого из них понесла дитя сварливая баба Шешня, замученная бесплодием, как пашня засухой. Ни один родич не смог помочь ей зачать, пришлось им поить ее снадобьями, заговаривать приговорами, стараться на ней мужской силой и терпеть ни капище ее вздорность. Зато теперь и гадать не надо, чей, достаточно глянуть попристальнее, мысленно подытожил он. Его ребятенок, Тутин, точь-в-точь, как отражение в воде…

Огромный Ратень рывком соскочил с места, направился к ним, отодвинул от бревна обоих, легко взвалил его себе на плечо. Донес до места, сбросил движением плеч, оглянулся. Оба смотрели вслед, вытянув шеи, как гусаки, заметившие лягушку. Нет, точно похожи как две капли, захочешь – поперек не скажешь…

* * *

Новое капище Тутя и Ратень поставили, как положено, среди густой, непроходимой чащи, на небольшой поляне, защищенной со всех сторон вековыми деревьями. На краю лесной плеши из-под их узловатых корней выбивался небольшой ключик, играя водой. Открывал ход к подземным сокам Сырой Матери. Убегал дальше, струился по руслу, проточенному на десяток локтей, где радостно изображал из себя взрослую реку. Но потом терялся среди мшистых кочек, палой листвы, хвои и буреломов.

Место для святилища волхвы выбирали долго. Ходили, смотрели, слушали землю, подолгу глядели на небо, ожидая знаков. Снова шли и снова смотрели и слушали.

Выбрали наконец. Как вышли на эту поляну, неожиданно яркую среди темной чащи, заметили лесной ключик, так, не сговариваясь, оба решили – здесь. Родничок – это подарок заботливой Мокоши, не иначе. Только она по женской своей природе всегда внимательна к мелочам. Ратень аккуратно почистил ключик, сделал над выходом навес-срубик, углубил отводное русло. Еще радостней зажурчал родничок, дарил вкусную воду со сладким привкусом и бодрящим холодом земного чрева. В чарном деле и вода должна быть особой, речная или дождевая, допустим, уже не подходит, нет в ней необходимой силы.

Потом начали обустраиваться. Сами, не прибегая к помощи мужиков, срубили жилую избу, поставили клети для припасов. На капище волхвы все делают своими руками, это их место, их руки должны его обиходить.

Затем Тутя и Ратень приступили к главному. Взялись резать деревянные чуры богов. Ратень сильно и быстро вымахивал топором, вырубая из бревен головы и тулово. Тутя после него несколькими особыми ножами наносил положенную резьбу и символы. Высших богов делали, как положено, высокими, средних – в рост человека.

Долго возились. Рубили, резали, для крепости вымачивали готовые чуры в особых растворах. Но сделали, воздвигли идолов на поляне, оживили их жертвенной кровью и волхвованием. Конечно, пройдет еще немало времени, прежде чем чуры оживут окончательно. Оба волхва знали: боги пока только присматриваются к своему новому обиталищу, пробуют новые деревянные глаза и растягивают рубленые рты. Они, бессмертные, никогда не торопятся…

Тут и баба Шешня подоспела со своим звонкоголосым подарком.

Что тут теперь судить, чей он? Все одно родич, ученик и наследник потаенных знаний, которые передают волхвы от поколения к поколению, перенося их из прошлого в будущее, подумал мимоходом Ратень. Старый Олесь сгорел, а молодой Сваня в скором времени народился на свет – это ли не знак свыше? Чье семя легло в основу – это еще полдела, чей дух семя направил – вот что важно!

Задумавшись об этом, Ратень привычно вспомнил про Сельгу. Сам не заметил, как перетек мыслями на тайную свою любовь. Не одна весна уже миновала, казалось бы, угомониться пора, перестать облизываться, как на позавчерашнюю сметану. А все равно щемит в груди, как подумается о ней. И больно, и сладко от этой боли. Не знаешь уж, смеяться или плакать над тем. Он – бывалый, опытный, когда-то ходивший в дружинниках у самого князя Добружа, теперь – вещий волхв рода, сохнет по чужой девке, словно безбородый юнец. И избавиться не может от этого наваждения, вот ведь какая штука…

Ратень почесал давний шрам поперек лица, всегда зудящий у него при волнении, начал шумно втягивать воздух сквозь стиснутые зубы, заполняя грудь до самого низа. Еще старый Олесь учил – так, успокаивая дыхание, можно и себя успокоить…

Успокоился наконец. Отогнал вредину. Что можно мужикам – волхвам неуместно. Волхвы баб только по делу полощут, когда нужно заронить в волосатую пашню семечко новой жизни. А просто так с ними не катаются, не расходуют живу-силу на баловство, она на иное нужна. Ратень перетек мыслями на нужные дела и совсем успокоился, Только глубоко внутри остался тлеть маленький, саднящий огонек несбывшегося. Последним усилием воли он заставил себя не думать о ней, очистил голову, отпустив мысли по течению Реки Времени…

Просто наблюдал, как Тутя и Сваня, большой и малый, вместе возятся по хозяйству.

Парнишка был совсем еще крошечным, баба Шешня быстро избавилась от него. Надоел, что ли? С нее станется…

Парень оказался смышленым. Волхвы уже начали понемногу обучать его древнему письму-глаголице и десятичному счету. До чарных таинств, до волшебных обрядов дело, понятно, не доходило, мал еще, но и это не за горами. Сваня уже разбирал по именам всех старших богов, с удовольствием слушал про их свершения. С ним, Ратнем, разговаривал голосом, а с Тутей-молчальником они иной раз и так понимали друг друга, общаясь взглядами и прикосновениями. Иной взрослый так не поймет, как он, радовался Ратень. Похоже, скрытому, беззвучному языку волхвов долго учить мальчишечку не придется. Вот и сейчас, видел он, щуплый Тутя только посмотрел на него, и мальчонка мигом соскочил с места, побежал к родниковому срубу, зачерпнул воды берестяным ковшом. Играя, отвлекся, сунул ручонки в ледяную струю, залился счастливым смехом, радуясь искрящимся брызгам. Потом вспомнил о поручении, снова схватился за ковш, побежал, бережно неся воду двумя руками.

И упал.

Стрела ударила парнишку точно под сердце, проткнула щуплое тельце, вышла из спины хищным окровавленным жалом… Покатился по траве берестяной ковшик, разлилась чистая вода по земле, сверкнула каплями и погасла… Это Ратень увидел ясно, отчетливо, во всех мельчайших подробностях, словно Дажьбог нарочно на несколько мгновений придержал коло времени от вращения своими огромными, жилистыми руками…

* * *

Ратень не успел заметить, откуда на святой поляне появились талы. Показалось ему – отовсюду. Словно из-под земли выросли, из травы поднялись, с деревьев попрыгали.

Только что было тихо, обычно вокруг, лист единый не шелохнулся, хвоинка не колебалась, ни одна птица не прервала привычного щебетания. И вдруг, сразу, в единый миг поляна наполнилась визгом, гомоном и подвывающими, словно волчий рык, криками. Охотники талов, числом, наверное, около трех десятков, сразу заполонили капище. Скалили зубы, хватали, тащили, что подворачивалось под руку. Все одеты в мохнатые, лоснящиеся от жира шкуры, с тонкими копьями, маленькими круглыми щитами, с костяным топорами и деревянными дубинами-палицами, из которых торчали звериные клыки. Проворные, низкорослые, угрожающе раскрашенные черными, зелеными и красными полосами по смуглым лицам, они, как бестелесные бесы, сновали сразу всюду…

Потом Ратень понял, что Сваню убили сразу, как бесполезного несмышленыша. Его самого и Тутю талы захотели захватить живьем. Вот уж воистину лесной народ, как звери живут, лес их и за людей не считает, даже не опасается, потом думал Ратень. Ведь как подкрались, даже они, волхвы, ничего не почувствовали! Может, был бы жив старый Олесь, упредил бы, ведающий был старик, как есть вещий…

Впрочем, все мысли пришли к нему уже много спустя. А пока мыслей не было, ничего не было, только старая, казалось бы, давно уже забытая боевая ярость ударила в голову пенной, недобродившей сурицей. Виденье маленького Свани, пронзенного длинной стрелой, так и плясало перед глазами, разжигая сердце и туманя голову. Он почувствовал, как затряслись руки от бешеной, разрушающей ярости, как налился давний шрам густой кровью и ему стало нее равно, что будет с ним самим…

Краем глаза он еще заметил, как щуплый Тутя кинулся на охотников, пробиваясь к растянутому тельцу, неловко, но сильно оттолкнул одного, другого, почти добрался до мертвого. Тонкий, отчаянный, незнакомый крик птицей взметнулся ввысь, и Ратень вдруг понял, что слышит настоящий голос Тути-молчальника, которого не слышал уже давно.

Тутя не добежал до малого пару шагов. Упал под ударом талской палицы. Красную, яркую кровь на его белесом затылке Ратень точно заметил…

Встал Тутя или нет, он уже не видел. Несколько мало рослых талов повисли на нем, заваливая к земле, вцепившись в руки и ноги когтистыми пальцами или, может, зубами. Рычали, визжали от ярости, дышали прямо в лицо жирной и едкой вонью. Он распрямился, стряхнул их, но они опять навалились, еще большей кучей.

Но тело, как оказалось, помнило давнюю боевую науку. Само сообразило, без головы. Вместо того чтобы тягаться силой одному со многими, Ратень вдруг рванулся вперед, куда его тянули талы. Покатился по траве вместе с ними Придавил своей тяжестью одного, другого, так что хруст нули кости, ударил локтем в лицо третьего, четвертого и пятого столкнул лбами с глухим деревянным стуком.

Остальные сами рассеялись от него. Падать тоже надо уметь, учили его еще в юности дружинные отроки, ином валится на землю шлепком, как навозная лепешка из-под хвоста коровы, а воин падает всегда, как кошка или рысь с дерева. Те, сколько ни кувыркаются, все одно встают на четыре лапы, потому что следят за своим падением…

Воспользовавшись моментом, он вскочил на ноги. Талы, не ожидавшие отпора, бестолково суетились вокруг, подбадривали себя гортанными криками, но, похоже, и сами потерялись в своем числе. Никудышные воины, только мешают друг другу… Эта мысль промелькнула у Ратня молнией в другом, быстром уме, который всегда возникал внутри в момент жаркой, боевой работы.

Руки и ноги тем временем делали свое дело. Ратень ударил кого-то ногой в живот, сбил на землю, как жабу с пня, другого поймал за руку, вырвал палицу из тонкой кисти, раскрутил его за локоть вокруг себя, бросил на остальных. Те снова покатились на землю.

«Эх, легка палица, нет настоящей тяжести…» – еще хватило времени подумать. Отмахивая чужой, непривычной деревяшкой, он, крякнув, обрушил ее на чью-то мельтешащую черноволосую голову. Хряпнула палица, и хрустнула голова… Еще удар, и еще… Талы, по-прежнему растерянно, нескладно, пытались достать его копьями и дубинами. Никудышные воины, тыкают без ума, от них легко было уворачиваться…

Копье, легкое, как стрела, чавкнув, воткнулось в бок, но он не обратил на него внимания. Как не обращал внимания на стрелы, что засели в плече и ноге, на многие рваные, неглубокие раны, что пятнали одежу кровавыми языками. Он и не чувствовал боли, не до того было.

Легкая палица сломалась у него под руками, но Ратень уже заметил свое, нужное ему оружие. Метнул в талов измочаленную палицу, подхватил с земли обструганную жердину, приготовленную для перекладины. Раскрутил ее, как истер сухую листву, обрадовавшись надежной тяжести в руках. Талы опять набежали на него – и тут же отхлынули, разлетелись, как песок на ветру, оставив еще двоих лежать неподвижно и троих отползать, крича от боли.

Ратень, по давней выучке, кинулся за ними, чтоб не разорвать малого расстояния, которое не дает им развернуться со стрелами и копьями.

И тут он сам закричал во весь голос. Не как волхв закричал, как воин, что решил умереть в бою и оповещает об этом богов и духов.

Страшный получился крик. Длинным, многоголосым эхом откликнулась на него лесная чаща, словно подбадривая волхва на почетную смерть. И таким же страшным был его вид, с налитыми кровью глазами, с багровеющим поперек лица шрамом. Огромный, как медведь, разъяренный, как рысь, человек, залитый красной кровью по белой рубахе, который, как сухую ветку в руках, раскручивал неподъемную жердину, сбивая всех. И, показалось талам, сама Баба-смерть не смеет подступиться к нему, опасаясь за спои кости.

Такого талы еще никогда не видели. Дрогнули лесные охотники, испугались свирепого человека, который один вдруг напал на многих и начал всех подряд убивать. С испугу кинулись обратно в лес, не помня себя, не поминая оставшихся…

Ай-яй, бог Ягила, какие яростные бывают люди!

* * *

Силы кончились сразу. Словно воздух из него вышел, Словно разом вычерпал он себя до дна этой гневной вспышкой. Ратень обмяк телом, задрожал коленями, выронил жердь из ослабевших пальцев. Опустился на землю там, где стоял. Почувствовал, как проявились, заболели на теле многие раны и ссадины.

Дрожащей ладонью он провел по лицу, смахнул со щек кровь и сопли. А может, и слезы тоже?

Повоевали, значит… Семь или восемь талов были раскиданы по поляне окровавленными, меховыми грудами, еще несколько покалеченных расползались в стороны. Метили к лесу, охали, морщились от своих ран, но громкий голос подать боялись. Встать бы, добить их, мелькнула мысль, но сил на это тоже не оставалось.

Так и сидел на земле мешком, что бросили где придется. Смотрел на неподвижного, уже теряющего живой цвет Сваню, такого маленького, ставшего еще меньше в своей неожиданной смерти. Смотрел на Тутю, вытянувшегося по земле во весь рост, со сплющенной, проломленной головой, издалека видно, что мертвого…

Болели раны, но, главное, болело, саднило внутри огромное, нежданное горе. «Один остался, совсем один…» – назойливым дятлом долбилась в голове мысль. Зачем, боги, почему? За что так-то?

И вдруг Ратень громко, во весь голос завыл. Горестно, монотонно, протяжно выл волхв, незаметно для себя раскачиваясь головой и туловом. Казалось, Карина-плакальщица, богиня скорби, смотрела на него сверху огромными карими глазами с дрожащей слезой, сама подвывала ему тонким, пронзительным голосом…

Покалеченные им талы, что уползали, прячась среди подлеска, еще долго слышали за спиной его громкий звериный вой и боялись его даже издали.

Ай-яй-яй, Ягила…