Текст книги "Черный огонь. Славяне против варягов и черных волхвов"
Автор книги: Николай Бахрошин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 37 страниц)
Ее слушали!
Вот теперь, сейчас Сельга чувствовала, что ее слушают. Сначала – нет, перемигивались, пересмеивались, чесали бороды, взбрыкивали по-козлиному. Эти бывалые мужики, тертые зноем и стужей, и вражьим железом – ну как их расшевелить, как вложить свой разум в их косматые головы?! Не послушают, не поверят, боялась сначала Сельга. Очень боялась, до мелкой ягнячьей дрожи в животе.
Но заговорила – и все прошло. Почувствовала, зацепила она их всех. Задела языком за живое. Она, девка, баба, нашла словам правильную дорогу. Напомнила им, про что забыли. Про честь, про гордость, про предков, которые не покорялись. Про то, что добрые боги нарочно устроили для людей в Яви много земель, чтоб не было из-за них свары. И нечего держаться за старое, платить чужим дань за свою же землю. Не зря же говорят в старых побасенках про изобильную сторону Белу Землю, что лежит на севере. Там она лежит! Ждет их! Она, Сельга, видела ее в своих видениях! Славные боги показали ей, как ждет их далекая северная земля!
Обманут, не обманут свей – какая разница! Не сейчас, так потом обманут. Или кто-то не догадывается про это?
А дружинники князя! Тоже жадные, тоже, сколько ни дай, все мало, напоминала она. И приходить будут, и брать будут, и просить еще, потому что ненасытные – не насытятся никогда!
Опять терпеть? Сколько терпеть? У кого отросла терпелка, как курдюк у овцы?
Нет, поличи не такие. Они не овцы. Они бойкие! Уйдут искать лучших земель, как подсказывают им боги! И пусть беда останется здесь, пусть Лихо Одноглазое ржавью гложет от скуки железо свеев, оставшихся на пепелище брошенных сел…
Даже Кутря, ошарашенный ее долгой и складной речью, задумался, приоткрыл рот.
Ничего, ничего, миленок, мелькнула краем крыла шалая мысль, ты еще станешь у меня походным князем, еще поведешь род прочь от беды, поближе к краю земель. Вот где пригодится тебе былая ратная выучка…
Ее слушали, и она говорила. Все, что раньше плескалось родником мысли, выливалось теперь рекой слов…
Слушали! Услышали и теперь будут слушать!
16– Дрожишь, девонька? – спросила Сельга, присаживаясь перед Оксей на корточки. – Не надоело еще дрожать-то?
Та, сидевшая на земле поодаль, быстро вскинула на нее глаза из-под ресниц и снова спрятала. Еще ниже опустила голову. Сжала губы покрепче, чтоб не сказать лишнего.
Окся чувствовала, ее пугает эта красивая, синеглазая дева, совсем девчонка, в дорогой кольчуге мелкого многослойного плетения, с мечом и шлемом, подвешенными к поясу. В ратных доспехах, с привольно разметавшимися по плечам смоляными кудрями, с тонким, дивной красы лицом, озаряемым синими, выразительными глазами, она, эта поличанка, выглядела совсем как Перуница, дева-воительница, дочь Сереброголового Громовержца. Испугаешься…
Окся видела: крутолобые, бородатые родичи слушают ее, как равную. А чем может трепетная дева заслужить у мужиков такой почет? Уж никак не женским своим естеством, это понятно. Лютостью, наверное, особой, невиданными свирепствами, перед которыми и мужская жесткость кажется блеклой тенью, не иначе… Не зря она снаряжена так богато, как знаменитый воин в поход…
– Да ты не бойся, – сказала ей Сельга. – Не дрожи так. Никто тебя не разорвет и не тронет. Понимаешь?
Окся мелко покивала, не поднимая глаз.
– Я тебе обещаю – никто не тронет, – повторила красавица. – Тебя как звать-то?
– Окся…
– Хорошее имя. И лицо у тебя хорошее. Хотя ты его и прячешь все время. А зря!
– Я не буду… – прошептала Окся чуть слышно.
– Что?
– Не буду прятать…
– Хорошо, правильно, – одобрила Сельга. – Успокоишься – совсем будет хорошо. Не надо бояться нас… Или поличи с косинами не одних богов почитают, не по одной Прави живут? Чего тут бояться?
– Я не боюсь…
– Чего?
– Не боюсь, – повторила Окся чуть громче.
– Вот и хорошо. Совсем хорошо… На родичей моих ты не пеняй, девонька, озлились они очень от свейского свирепства, потому и сами заводят лютые речи… Понятно, кому понравится своих-то до срока огнем провожать… Ну да всегда так, пошумят, покипят и остынут. Наши мужики больше на словах злые, чем на деле… Не бойся их… Чего их бояться? Понимаешь меня?
Голос ее сейчас звучал тихо, ласково. Окся почувствовала – не только ласковые слова, сам голос, негромкий, добрый, чуть глуховатый, успокаивает ее, как будто гладит по голове, мягко, по-матерински. От этой нежданной ласки глаза словно закипели, налились теплыми едкими слезами. И те быстро выкатились из глаз, поползли по щекам, оставляя за собой соленые мокрые дорожки.
– Ну, ну… Что ты плачешь? Ну, будет, будет…
Окся, размазывая слезы руками, доверчиво потрясла головой, не в силах сказать, что сейчас, еще немножко, и она успокоится. Она не хотела, не собиралась плакать, это просто слезы капают и капают сами…
Сельга, подсев к ней еще поближе, теперь мягко гладила ее по волосам и плечам.
– Ну, будет, будет, – повторяла она. – Все хорошо…
Окся кивала, вздрагивая от сдерживаемых рыданий.
– Не плачь… Не бойся… Ничего не бойся, девонька… Нет и Яви ничего, чего надо бояться, ты уж поверь мне… – говорила Сельга, словно сама прожила уже многие десятки песен.
Откуда только взялась в ней, молодой, эта мудрая, зрелая сила, которая, кажется, способна защитить от всего? Но ведь взялась же!
Окся вдруг рванулась, крепко обняла ее, прижалась к ней, как к родной, сильно втиснула свое лицо в ее душистые волосы и жесткую металлическую сетку кольчуги с ребристым защитным воротом. Спряталась у нее на груди.
– Ну вот и успокоилась, вот и ладно… – сказала Сельга. – И то уже, хватит слезы лить… Слезами озеро не наполнишь и рыбу в этих слезах не разведешь, сама знаешь… Видела небось, сколько раненых среди родичей, надо помочь им всем. Поможешь мне с ранеными? Приходилось, чай, за ранеными ухаживать, справишься с такой работой?
– Помогу, – радостно, в полный голос сказала Окся.
17Когда Кутря подробно рассказал родичам про тайну волхвов – черный, негасимый огонь, многие удивились, конечно. Надо же, как просто все – серный камень и кровь земли. А поди додумайся… Потом обрадовались. Когда наконец удивление и радость одинаково улеглись, стали соображать, что делать с волховским подарком.
– Хорошо, поджечь – подожжем земляную кровь. Если долго греть на костре, загорится, конечно. А как ты будешь жидкий огонь кидать на ладьи через реку? Горстями небось не покидаешь, – рассудительно сказал Зеленя-старейшина.
И то правда. Как кидать-то, когда огонь? Родичи вокруг, слушая разговор старших, погрустнели.
– Так в бочонки же можно налить, дядька Зеленя, – нашелся вдруг Творя-коваль. – Прямо в бочонках будем поджигать и кидать. Бочонок – тот же камень, далеко полетит.
Точно! В бочонки налить! Просто же! Ай да коваль, просто, а поди додумайся, оживились родичи, хлопая на радостях по плечам Творю. Тот, томясь раной в боку, сморщился от неожиданности, заругался в голос.
– А бочонки-то, бочонки! Сколотить из досок потоньше, чтоб о борта разбивались. Чтоб шмяк, как гнилое яблоко, и жидкий огонь потек пеной по всей ладье. Вот радость привалит свеям! – встрял в разговор старших юный Весеня. Хотя и понимал, что не по его годам лезть с советами вперед бывалых и умных, но не утерпел от восторга, выплеснул думку.
Точно! Шмяк! Как гнилое яблоко! Хорошо сказал малый, дельно. Он, гляди, не промах, даром что малый. Родичи развеселились еще больше. Скоро уже подожжем свеев…
– А лучше – в глиняные горшки налить. Эти сами будут об борта разбиваться, – вдруг предложил Велень.
От такого ума родичи даже не нашлись что сказать. Ай да Велень, не только языком жалить может!
– Хорошо. В горшки налили, подожгли, а как их, горячие, через реку кидать? Или руками? Так у кого столько силы хватит? Великан Верлиока небось не придет помогать, – опять остудил разговор Зеленя.
Родичи аж закрякали от досады. Кто радовался – загрустил, а кто лучился солнышком – затуманился. На самом деле, как докинуть? Илень – река широкая. Великана Верлиоку еще поди поймай, кто себя не бережет. Великанов ловить известно как, схватить – схватишь, а кто – кого?
– Лук можно сделать большой. Чтоб стрелял целыми бревнами, как у могучего Святгоры…
– Пращу побольше, какую вдесятером раскручивают…
– На челнах довезти огонь до ладей свеев…
Родичи предлагали и сами себе не верили. Лук, праща, челны… Лук великаний не натянуть, да и древка не подобрать для него. Пращу такую не раскрутить. А легкие челны свей еще на подходе побьют стрелами и копьями, потопчут на воде своими тяжелыми ладьями, заклюют, как вороны мелких цыплят…
Другие с надеждой смотрели на Кутрю. Давай, мол, новый походный князь, посоветуй что-нибудь! Говори, что делать, яви родичам княжий ум-разум, раз взялся вести их ратью.
Многие смотрели ехидно. Когда Сельга предложила Кутрю новым походным князем, сгоряча, запаленные ее речью, и это одобрили. Потом задумались. А потом решили: раз так, то и перетакивать не резон. Зато будет с кого спросить, решили.
Тоже – нашелся князь… Злат, покойник, на его месте давно приказал бы всем пить, веселиться до упаду. А этот заставил думу думать… Черный огонь, видишь ты, какой-то придумал…
Кутря в задумчивости потер лоб, сдвинув шлем на затылок, звякнув сеткой-бармицей. Хороший шлем у него, настоящий, княжий. И кольчуга, и прочая ратная снасть, что принес из дальних краев, тоже не хуже свейских. Кто знает, может, и дельный князь будет…
– Да, бочонки – это хорошо. Горшки – тоже неплохо, – сказал Кутря веско и неторопливо. – Только не докинуть их, прав Зеленя, а если докинуть, то в ладью все одно не попасть. А что, если сделать так?..
Походный князь рассказал родичам, как, убежав из рабства, ходил в набег с отважными вендами. Это все знают. А того не знают, что видел он вместе с вендами у латынян. Большие ладьи видел, где весел несчитано в три ряда, куда до них свейским! И видел разные хитрые приспособления, способные метать далеко камни и бревна. Но больше все-то понравились ему большие латинские луки, что ставятся на деревянные козлы, а воины, тужась вдвоем-втроем, натягивают тетиву. Стрела из такого лука длиннее и толще, и летит куда дальше против обычной.
Нет, хитрый народ латыняне, острый умом! Только трусливый, конечно. Им от чужих набегов и поделки их не помогают. Но речь не о том… А что, если родичам сделать такие луки да поставить вдоль по реке, по двум берегам? Концы больших стрел обернуть мягкой рухлядью, да рухлядь ту пропитать горючим составом. Или хоть туески с мерным огнем к их концам прикрепить, соображал он по ходу, или хоть те же горшки. Большая стрела донесет, у нее силы много. Поджигай да пускай, от ветра жидкий огонь не гаснет. Будет такая стрела втыкаться в борт, а жидкий огонь – разбрызгиваться. Небось свей мимо никак не пройдут, на реке не свернешь. Накидать им черного огня полные ладьи! Свои ладьи свей не бросят, понятно, начнут тушить. А пока тушить будут – те и выгорят. Если выберутся на берег пришлые, так без кольчуг и оружия, в железных доспехах-то не поплаваешь. А без железа да без оружия их просто будет перебить… Опять же стрелами прямо на воде можно брать, как уток. Челны заранее приготовить для охоты…
Слушая его, растерялись многие. Ай да князь, вот загнул тропу до небес да пехом! Переглядывались друг с другом в недоумении, не зная, плакать или смеяться.
Первым нарушил молчание Зеленя-старейшина. Откашлялся громко. Все посмотрели на него выжидающе. Кутря – князь новый, а слово Зелени давно тяжелое. Много весит.
Зеленя вдруг покрутил головой. Улыбнулся сквозь белорусую бороду.
– А что! Хитро, слов нет, как хитро, – весело сказал он. – Что, мужики, глядишь, и получится! Из чего, говоришь, князь, делают такие луки?
– Из дерева, понятное дело, из чего еще? Но с железной оковкой для крепости. Того дерева, что у латынян, у нас нет, так другое возьмем. Или деревьев мало в лесу? – спросил Кутря.
Родичи, как один, подтвердили, что деревьев в лесу без числа. Опять оживились, с облегчения загалдели. Получится, беспременно получится, чтоб у нас да не получилось, не бывало такого. Небось ведь не оличи и не витичи, умом-разумом не обижены…
– Ну, так… Дерево есть, кожи сыромятные есть, вот такие и такие пруты надо будет отковать из железа, – Кутря ножнами начертил на земле. – Понадобятся для больших луков. Сделаешь, а, коваль?
Крепкий, как дуб, широкоплечий Творя дернул рукой почесать затылок. Опять задел раненый бок, поморщился, почесался другой рукой:
– Отковать-то все можно…
– А за чем дело стало? – спросили его.
– Были бы железные заготовки. Отковать все можно…
– А разве нет железа? – удивился Зеленя.
– Так есть, – ответил Творя, немного подумав.
– Так чего же ты?
– Так чего я? Я ничего. Я сразу говорю: откуем, коли надо…
Походный князь Кутря, слушая их умственный разговор, даже сплюнул от нетерпения. Ловко подставил ладонь, чтоб невзначай не обидеть Сырую Мать. Вытер ладонь о кольчугу.
– Мужики, мужики, – напомнил он, – не время языком по зубам тесать!
– Знамо, не время. Да что я, не понимаю? Я хоть сейчас за мехи возьмусь, огонь раздувать! – похвалился Творя.
– Берись тогда, – приговорил Зеленя-старейшина. – Так, князь? Так, мужики? А ты, князь, воля твоя, вели снаряжаться мужикам в поход за вонючим камнем.
– За синими скалами охотничьи угодья оличей начинаются. Как бы не встретиться, – влез вдруг в разговор осторожный Ятя.
На него зашикали. Подумаешь, оличи, испугал волка козлиным рогом! Небось не свей, этих-то, оличей, небось сколько раз били. Сам Зеленя строго покосился на боязливого.
– Не о том речь. Оличи тоже в наши угодья заглядывали, – сказал он. – Не их сейчас надобно сторожиться… Ну, так что, князь?
– Верно говоришь, – согласился Кутря. – За серным камнем я сам пойду с малой дружиной. А твоя забота, Зеленя, земляную кровь запасти, большие луки делать, стрелы с ковшами на конце. Чтоб наконечники как ковши, только закрытые. И следить свеев, конечно. Пока не будет меня, ты останешься у родичей за походного князя. Пусть будет так! – добавил значительно, совсем по-княжески.
Его распоряжения всем понравились. Первое дело, показал князь, что сам не боится службы, сам взялся провести дружину мимо страшных Ети и коварных оличей. Второе – Зеленю вместо себя оставил, уважил, значит, не только его самого, но и всем старикам честь оказал таким образом. Разумно сделал, кивали головами родичи, почитает, значит, старших, чья мудрость проверена долгими годами. Вот Злат – тот без ума был князь, ему только мечом махать. При нем бы все уже давно лежали вповалку пьяные, а дело – стояло, как в землю вкопанное.
– Хорошо, князь, воля твоя… Ну, пожили в этих землях, оно и в других не пропадем, – задумчиво сказал Зеленя, поглаживая седую бороду. – Может, по правде рассудить, дойдем до изобильного Белземелья, где молочные реки сами собой огибают кисельные берега… А кто не дойдет, все одно, где гореть, – вдруг добавил он горько.
Мужики вокруг сочувственно покивали. Поняли, вспомнил старейшина погибшего сына Злата. Кому больнее всего вспоминать павшего, как не родителю? Это помирать хорошо, павшие за родичей сразу улетают в Ирий, а родителям их провожать – понятное дело… Что может быть хуже, когда дети уходят до срока, а родители соленой слезой провожают их на огненную дорогу?
Впрочем, плетение судьбы не изменить никому. Для того боги и подарили людям возможность плакать, чтобы слезами вытекала на Сырую Мать злая обида, знали родичи.
Часть третья
ВОДА И ОГОНЬ
1Я, Кутря, сын Земти, сына Олеса, расскажу, как отправились мы в поход добывать серный камень.
С собой я отобрал четыре десятка мужиков, что не испятнаны ранами после битвы, посильнее телом да полегче на ногу. Хорошая получилась дружина, не чета той, что привел я из схрона к родичам. Такая дружина – любому князю за честь. У всех мечи острые, кольчуги и панцири крепкие, тугие луки с полными колчанами стрел. Щиты я приказал с собой не брать, на обратном пути все одно тем тащить за спиной мешки с камнем. Он хоть и не тяжелый, больше воняет, чем тянет, но тоже свой вес имеет.
И Сельга пошла со мной. Любовалась, наверное, моя красавица, какой из меня получается дельный князь. Быть князем приятно все-таки…
Шли ходко. Все знали, до синих скал, торчащих звериными зубьями за Черным лесом и прозванных так за особый, небесный окрас, два дневных перехода. Но сейчас и на это времени нет. Все понимали, лучше побыстрее управиться. Подгонять никого не приходилось, так загорелись родичи отомстить свеям. Наши родичи тоже как земляная кровь, думал я. Зажечь их трудно, но если загорятся – никакой водой не залить, так и будут тлеть, пока не выплеснут злость пожаром. Хорошо стать князем между людьми, не забывающими обиды. Таких не понукать надо, сдерживать, чтоб по горячке дурного не наломали…
В Черный лес мы вошли после полудня первого дня пути. Тут мужики примолкли, пошли куда тише, постоянно шаря глазами по сторонам. Понятно, боялись мохнатых людей. Они всегда, испокон веков, жили в Черном лесу. За это страха ради его и прозвали Черным. А так – лес как лес, конечно.
Ети жили большими семьями, сразу по многу взрослых и ребятишек. А вот был ли у них один общий род, каких старейшин слушали они, каких богов почитали – про это никто не знал. Про них вообще мало кто чего знал. Я помню, еще мальцом как-то пристал к отцу, как репейник к меховой шкуре, мол, что это за Ети такие, откуда возникли, почему живут сами по себе и, главное дело, почему родичи их так боятся? Земтя разозлился нешуточно, цыкнул на меня строго-настрого. Сказал, про них вслух говорить не след. Мол, потому их и прозвали Ети, те, значит, из лесной чащи, чтоб не позвать ненароком, не накликать беду на село. Они, мол, далеко слышат, так далеко, как мысль летит на своих невидимых крыльях.
К вечеру отец отошел от гнева, он у меня не умел долго сердиться. Я видел, сам задумался о лесных людях. Добавил: скорее всего, когда-то родичи сильно враждовали с ними. Пусть те времена давно минули, но память осталась жить страхом. Страх долго живет, ходит на неслышных ногах между людьми, без конца подсаживается ко всякому огню, точит и точит людей, как маленькие жуки точат дерево. Я его не совсем понял тогда, но переспрашивать не решился…
Торопить ратников я не стал. Откровенно сказать, в Черном лесу мне самому было не по себе. Странное чувство. Как будто невидимые глаза так и следят за нами из-за каждого дерева. Рука сама, своей волей тянулась к мечу на поясе, погладить его надежную рукоять, подержаться за холодное, успокаивающее дух железо.
Шли, впрочем, беспрепятственно. Пока дозорные Велень и Фаня, посланные мною вперед, на расстояние взгляда, как положено при движении дружины, не замахали издалека руками. Заметив это, я тоже поднял руку. Ратники остановились, замерли настороженно. В наступившей тишине Сельга так же беззвучно тронула меня за руку. Приложила палец к губам, два раза кивнула вперед. Все понятно, значит, нам с ней идти, кивнул я в ответ.
Махнув мужикам рукой, чтобы оставались на месте, я двинулся вслед за ней. Дозорные поджидали нас, притаившись за стволами деревьев. Вжимались в них, словно стремясь стать меньше и незаметнее. Парень Фаня просто присел на четвереньки, только что не прикрылся с испугу ветками. Дай ему волю, он бы, наверное, и в землю зарылся, как крот.
Я посмотрел вперед, где за ветвями начиналась травяная поляна, щедро залитая солнечным светом. На поляне хлопотливо жужжали пчелы, вились мухи, стрекотали кузнечики и крупно, сочно краснелась обильная клубничная ягода. Но не это, конечно, привлекло внимание. Ети! Первый раз я видел его так близко, не мелькнувшим среди деревьев мохнатым пятном, а застывшим и неподвижным, как вросший в землю гранитный валун.
Точно валун, и цвета такого же, серого с бурым… Страшный он был, сильный телом и злобный видом. Огромный, и два раза выше взрослого мужика и настолько же шире в плечах. Так густо порос мехом, свалявшимся на груди и ляжках, что даже мужское плодородие едва выглядывало через шерсть наружу. Его руки были толстыми, как стволы деревьев, свешивались почти до колен. Ноги – крепкие, твердые, как каменные столбы. Такой по плечу похлопает – по пояс в землю вобьет, мелькнула боязливая мысль.
Он так и стоял, замерев. Только глаза, казалось, жили на сто лице. Умные глаза, не звериные, налитые красной боевой отвагой. Смотрели как будто прямо на нас, и от этого взгляда по спине пробегали трусливые мураши, а ноги и руки слабели. Так бы и бросил все, так бы и побежал без оглядки…
Потом я заметил еще двоих. Те стояли подальше, в лесной тени. Такие же настороженные и огромные. Тоже смотрели в нашу сторону. А сколько их еще прячется в чаще?
Я не успел остановить Сельгу. Я даже не успел понять, что она хочет сделать. Понял – еще больше бы испугался. Не таясь, она выскользнула из-под ветвей на солнечный свет. Остановилась открыто, глянула на него в ответ. Так и смотрели они друг на друга. А я, враз лишившись дыхания, тянул лук со спины, рвал колчан с пояса, понимая, что все одно не успеть. Да и что ему мои стрелы? Коли прыгнет Ети, его и стрелой не остановишь. Сомнет ее, деву тонкую, как лосиное копыто сминает лягушку. Я-то видел, как стремительно они умеют прыгать, как пустыми руками дробят в щепки толстые ветки, никаких доспехов не нужно при такой силе и ловкости…
А потом Ети отвернулся и ушел, переваливаясь на толстых ногах. И другие Ети ушли за ним. Вот и все, что случилось. Только после я так и сел, где стоял, потому что ноги перестали меня держать. Дрожали ноги, и дрожали руки…
– Вы с Ети смотрели друг на друга, словно бы разговаривали, – сказал я ей уже потом, когда мы двинулись дальше, а страх отошел от сердца.
– Разговаривали, – подтвердила она.
– Как волхвы между собой, значит, без слова, без голоса?
– Выходит, так…
– И о чем говорили? – поинтересовался я.
– Понятно о чем. Просила его пропустить нас, рассказала про нашу заботу, про схватку со свеями.
– А он чего?
– Понятно чего. В сторону ушел, пропустил, значит, через свои угодья, – терпеливо объяснила она.
Лукаво глянула на меня, улыбнулась едва заметно. Как малому ребенку, обратно смотреть, даже обидно. Нет, отец прав был, мужик и баба – это все-таки огонь и вода. Разные мы. Я от испуга за нее чуть ума не лишился, а она, видишь, улыбается!
Впрочем, я сдержался, переборол себя. Ругаться с бабой прилюдно – мужику чести не делает. Потом все скажу, решил про себя.
– Слушай, – спросил я через некоторое время, когда еще больше успокоился, – одного не пойму, Ети – это люди или уже нет? Или, может, колдовское какое-то порождение?
– Да я и сама не пойму, – созналась Сельга. – По уму – вроде люди. А по духу… Даже не знаю, как лучше сказать… Чужие они какие-то. Мало у них желаний, человеку это не свойственно, да и мысли другие какие-то, непонятные…
– А мы, значит, с Фаней, когда заметили Етих, мало что в порты со страху не напрудили, – возбужденно рассказывал за спиной Велень. – Это уж когда Кутря с Сельгой подошли, на поляне трое мохнатых мужиков оставалось. А когда мы увидели – там и Етенки малые, там и мамки, играют, резвятся. Как настоящие люди, один к одному. И все как глянули в нашу сторону! А глаза у всех красные, зубищи у всех как ножи острые, ну, думаю, тут-то дух с телом и расстанется, пришла пора! А потом малые с бабами подхватились так наскоро, и в чащу. Без звука, главное, словом единым не перемолвились. А мужики остались, насупились, опять глядят в нашу сторону! Ну, все, решил, теперь точно пора дух выпускать из нутра на волю. Сейчас жрать начнут или впрок запасать…
Родичи, слушая его, сочувственно цокали языками, чесали бороды.
– А я и не испугался почти! – заявил вдруг Фаня нахально и громко.
– Ага, не испугался! Порты-то успел просушить? Али нет еще, в мокрых храбришься? – влет подсек его языкастый Велень.
Мужики охотно и весело засмеялись. А что лесные люди, не такие уж они и страшные, оживились многие. Тоже люди. Пусть они сильные, мохнатые, зато мы – бойкие!
Впрочем, из Черного леса моя бойкая дружина рванула так быстро, словно посыпалась со стола горохом. Сказать по чести, я и сам покинул его с облегчением. Люди Ети или не люди, а все одно неуютно быть с ними рядом. Это я кому хочешь скажу.
* * *
К вечеру второго дня мы подошли к подножию синих скал. Вблизи они уже не казались мелкими зубьями. Скорее напоминали огромные каменные столбы, возведенные великанами для своего будущего дома, но так и брошенные за ненадобностью. Могучий Стрибог со своими игривыми метрами, вихрями и ветровичами своим дыханием обточил камень до гладкости, придал ему причудливую форму. Горячий Хорс да Карачун-мороз, тоже чередуясь в силе, пустили по нему длинные, извилистые, как узоры, трещины. Со стороны смотреть – красиво поработали, на загляденье. Мы все долго смотрели, дивились резным изгибам крепкого камня. Я думаю, боги нарочно оставляют такие памятки о своей силе, чтобы люди в Яви не забывали, кто они и кто мы…
Быстро дошли, но и устали, конечно. У подножия скал я объявил мужикам ночевку. Хорс уже опускал свой огненный лик к краю земель, и до появления Вечерницы, первой звезды, оставалось недолго. А там и тьма закутает Сырую Мать. Куда торопиться на ночь глядя, решил я. Завтра с утра пораньше наберем серного камня и двинем в обратный путь. Тратить все силы на одну ходьбу тоже не след, еще свеев воевать предстоит.
Перекусив по-походному, без пива и горячего варева, мужики начали обустраивать себе лежанки из лапника. Мы с Сельгой тоже озаботились ночлегом, собрали ложе. Она сразу опустилась на него, улыбнулась мне и прикрыла глаза ресницами. Я немного полюбовался на нее. Потом привалился к теплому, нажаренному за день камню и с удовольствием расправил гудящие руки и ноги. Задремал, было дело, тоже намахался за день. Проснулся от громких голосов. Оказалось, Ятя, коротая вечернее время, вспоминал для мужиков побасенку про князь-рыбу. Я помню, еще от отца ее слышал, но Ятя вел сказ как-то по-своему. Не открывая глаз, я прислушался.
– Ну вот. Было, значит, у отца три сына, двое старших – разумные, степенные мужики, давно уже отделились, баб себе взяли, своими домами жили. А младший – так, не пришей-пристебай. По обычаю-то младший должен в родительском доме остаться, отца с матерью холить. А он, наоборот, все у них на шее. Ну, дурачок, значит. И звали его Еменя, да… Так вот, как-то зимой послал отец Еменю порыбалить. Сказал, мол, свежей рыбки хочется. Хоть бы принес, сынок, ухи бы сварили, похлебали…
– Это зимой-то рыбалить? Когда все реки Мореной скованы, а рыба подо льдом еле шевелится? Ну, сын, видать, в отца удался дурачком, – встрял в рассказ чей-то голос. Я узнал Веленя, никогда не упускавшего случая потешить людей.
Мужики развеселились.
– Да ну тебя! – Ятя замолк, видимо, вспоминал. – А, не рыбалить он пошел, по воду пошел, вот как… Свежей воды из проруба принести!
– Так бы и говорил, что ли.
– Я так и говорю! Пришел с ведрами, зачерпнул одним, смотрит – вода…
– А он чего ждал из реки, пива, что ли? – опять вставил Велень.
Мужики на этот раз надолго закатились смехом. Ох, Велень, ох, насмешил… Кабы пиво текло в реке, кто бы из нее тогда вылезал на берег? Каждый бы к Водяному Старику в гости просился… Впрочем, Еменя, раз дурачок, мог и за пивом на реку пойти, отца порадовать, с него станется… На, мол, тебе, батюшка! Испей, родимый, пивка из речки… Ох, Велень, ох, потеха…
– Неинтересно – совсем не буду рассказывать! – Ятя уже явно обиделся.
– Сказывай, сказывай, чего там…
– Не робей, Ятя, сыпь гуще, кидай дальше…
– Ну вот… Зачерпнул другим ведром – видит, рыба в ведре полощется, – продолжил тот.
– Ага, порыбалил все-таки! – обрадовались мужики.
– Порыбалил, – подтвердил Ятя. – Сам не хотел Еменя, а рыбу поймал. Да не простую рыбу! Князь-рыбу! Чешуя у нее как из золота, плавники – как из серебра, а глаза – как драгоценные камни…
– А что за рыба-то? Карась, что ли? Или, может, окунь? – уточнил кто-то из молодых.
– Да какой карась?! Сам ты карась! – осадили его остальные. – Сказано же, князь-рыба!
– Так понятно, что князь! А князь-то, к примеру, из карасей будет или из окуней? – не сдавался тот.
– Вот напасть бесовская! Тоже, пристал, как чиряк! – загомонили остальные. – Давай, давай, Ятя, не слушай его, продолжай плести… Что дальше-то было?
– Дальше… Дальше, знаю, говорит ему князь-рыба человеческим голосом. Мол, отпусти ты меня, Еменя, к отцу с матерью, к малым детушкам. Много их у меня, кто их вместо меня кормить будет?
– А он что сказал? – снова перебил кто-то, не утерпев.
– Ничего не сказал. Пожалел. Отпустил рыбу обратно в проруб, и все дела! – Ятя, казалось, сам был удивлен таким исходом.
– Э, паря, при таком хозяине избе недолго стоять… Да, паря, так-то и будешь воду вместо пива хлебать… Отец ушицы хотел, а он отпустил… Ну, дурачок, понятное дело… – расстраивались мужики.
– Да, отпустил, – продолжил Ятя. – А князь-рыба в воду нырнула и оттуда ему и говорит. Мол, отпустил ты меня, Еменя, пожалел, а я за то сослужу тебе службу. Теперь, мол, тебе стоит только сказать: по рыбьему велению, по моему хотению, и все, что ни пожелаешь, враз исполнится.
– Неужели все, что захочет? – охнули все.
– Все, – подтвердил Ятя. – Все, что ни пожелает, хоть травы зимой, хоть снега летом, враз исполняется. По рыбьему велению, значит. Тут, конечно, и зажил Еменя. Вот оно как бывает…
– Ну а дальше-то, дальше что?
– Дальше? А что может быть дальше? Когда все желания и так исполняются? – удивился рассказчик. – Зажил, говорю. На печи лежит, с боку на бок переворачивается, как масло в сметане перекатывается. Гладкий стал, видный. Бабу себе взял, наверное, детей наплодил…
Гомон стал еще громче. Мужики наперебой удивлялись: почему дурочкам везет? Иной, смотришь, и степенный, и хозяйственный, а все одни шишки на голову валятся. А другой – так себе, пустельга, а ему кругом счастье! Нет, что ни говори, паря, коль спрядет старая богиня Мокошь удачливую судьбу, так можно и дурачком век прожить. А если нить вкось пойдет – вся жизнь тоже наперекосяк, будь ты хоть умником, хоть разумником…
Потом вдруг заспорили, как лучше добыть из реки князь-рыбу, бреднем или острогой.
– Какой острогой, думай, чего говоришь-то! Нельзя острогой! – шумел на кого-то Велень. – Тебе самому, к примеру, копьем брюхо пропороть, много ты после этого заветных слов скажешь?! А тут надобно, чтоб живой была! И к малым детушкам отпустить! На хрена она малым детушкам с дырявым брюхом?!
– С остроги ссадил и отпускай себе, – возражали ему.
– Ага! Опусти с остроги от большого ума! – продолжал напирать Велень, как бык на ограду. – Отпусти, а она – к малым детушкам дохлятина дохлятиной! Вот, мол, радость какая, мамка дохлая припожаловала! Шиш тебе за это, а не заветное слово!
