Текст книги "Черный огонь. Славяне против варягов и черных волхвов"
Автор книги: Николай Бахрошин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 17 (всего у книги 37 страниц)
Упершись ногой в плечо упавшего свея, Кутря резко, одним движением, вырвал меч из его спины. Второй воин, срубленный им ударом в голову, тоже лежал неподвижной грудой. Вокруг, откуда ни возьмись, уже отчетливо зажужжали мухи.
– Ну, поняла теперь, о чем я тебе толковал? – зло спросил он. Опустился на корточки, сорвал рядом пучок травы, начал быстро чистить клинок от крови. Косился на Сельгу диким глазом.
Та не ответила. Сидя на земле, она все еще тяжело дышала, оглядываясь вокруг словно с недоумением. Встряхивала головой в сбитом набекрень шлеме.
– Говорил же, сколько раз говорил: не бабское дело – рубиться… Рать – это рать. Тут всякое может случиться… Говорил, нет?
Сельга опять не ответила.
– Волхву спасибо скажи! Его кольчуга спасла от меча… Сельга?! Да ты не слышишь, что ли? Сомлела?
В сердцах отшвырнув меч, Кутря подсел к ней. Путаясь в завязках, снял шлем с ее головы, бережно отпустил на волю густые волосы, крепко взял в ладони горящие щеки, глубоко заглянул в глаза. Пальцы его все еще подрагивали.
Она наконец шевельнула губами, чуть заметно и виновато улыбнулась в ответ.
– Ну, ну… Все хорошо, милая… И как я только успел, ума не приложу! У самого сердце до сих пор не на месте! Так трясется, как заячий хвост…
– Испугалась я…
– А кто бы не испугался? Любой бы испугался на твоем месте! Я сам испугался! И как только успел… Нет, волхв как в воду глядел, кольчугу, вишь, принес, она спасла…
Подоспевшие наконец родичи уже цокали языками вокруг, восхищались, как быстро походный князь взял на меч сразу двух отчаянных свеев…
13С горящего драккара Якоб-скальд спрыгнул последним. Замешкался, выворачивая тяжелое кормовое весло из гнезда.
Глаза сочились слезой от дыма, на теле скальда пятнами горели ожоги, борода и волосы на голове укоротились от жара, но он не обращал внимания на боль, как сам Тюр Однорукий. Якоб видел, поличи, подплывая на легких челнах, топили плывущих ударами сверху. Догоняли и добивали, как рыбаки бьют рыбу острогами. Тех, кто все-таки добирался до берега, встречают копьями и стрелами. На воде не спрятаться от них и под водой не уйти, понимал он.
Нет, живым не уйти… А мертвым? Якоб помнил, как в одной из старых песен отчаянный ярл Хельявик спасся от франков, прикинувшись мертвым и плывя по воде неподвижно, как труп. Сейчас скальд решил повторить этот подвиг. Привязав себя к кормовому веслу, он полоснул ножом по боку, пуская кровь, и спрыгнул в реку.
Медленно плыл, очень медленно… Течение чужой реки влекло его за собой с томительной неторопливостью. Кровь, вытекая из раны, оставляла на воде заметный след. А он и не думал прятаться. Плыл на виду у всех, как случайный мертвец, зацепившийся за деревянную снасть. Не шевелил ни рукой, ни ногой и даже дышал через раз, осторожно, с опаской, набирая в грудь воздух. Самое трудное, когда вот так медленно, неторопливо проплываешь мимо собственной смерти…
И поверили! Наивные дикари поверили, что он мертвый! Не открывая глаз, он слышал, как поличи два раза подплывали к нему на челнах. Разговаривали о чем-то на своем мягком, шипящем и окающем языке. Один раз его ткнули в бок острием копья. От неожиданности он чуть не вскрикнул, но сдержался, вовремя стиснул зубы. Даже не шевельнулся, вытерпел нежданную боль, как подобает воину.
Поличи убедились, что он мертвый, оставили в покое…
Потом Якоб еще долго плыл по реке неподвижно. Голоса поличей уже давно остались вдали, когда он решился наконец шевельнуться. Открыл глаза, осмотрелся осторожно и начал загребать рукой, подправляя к берегу свой случайный плот из кости деревянного брата. «Птица моря» сгорела, но успела спасти жизнь своему певцу и кормчему!
Отвязавшись от весла, Якоб, пригибаясь, выкарабкался на берег. С опаской, веря больше ушам, чем глазам, скальд пересек открытое место и нырнул в темнеющую чащу леса. Затаился там, разорвал рубаху на полосы, перемотал кровавые раны. Потом двинулся в сторону крепости, хоронясь за деревьями и оглядываясь на каждый случайный хруст.
Тело болело ранами, зато дух играл весельем, как хмельное пиво. Он – жив! Он обманул диких, ушел от их колдовского огня и железных мечей! Это ли не подвиг, достойный громкой застольной песни?!
Не смерти боялся, нет! Смерть в бою – это веселая судьба воина. Просто еще не пришел его черед, твердо знал Якоб. Он, скальд, еще не сложил свою главную, лебединую песню, что навеки оставит его имя в Мидгарде, когда он уже будет сидеть за столом Одина Мудрого. Для этого боги и оставили ему жизнь, верил он…
14«Гори, гори красно! Гори, гори ясно! Огонь очищающий, огонь принимающий, огонь поднимающий… Пришел огонь за Олень-гору, прошел огонь во сыром бору, колом покатился, соколом взвился, жеребцом забился…»
Старый волхв Олесь бормотал древние, разжигающие огонь заклинания и сам не замечал этого. Быстро, как молодой, почти не припадая на посох, волхв носился по капищу со смоляным факелом, поджигал наваленный сухой хворост с разных концов. Хворост дымил, шипел сначала. Огонь долго не хотел заниматься, боялся тревожить святое место. Но Олесь уговорил его заклинаниями. Принялся огонь! Пошел ровно, жарко, поднимаясь с хвороста, уже облизывал чуры красными трепещущими языками. Ластился пламенем к Древу Богов.
Дым, струясь по земле, ел глаза. От жара трещали волосы, тлела полотняная одежда, прижигаемая искрами. Больно, горячо! Ему казалось, вместе с едким дымом он уже вдыхает живой огонь…
Пусть! Так суждено! Приходит человек в Явь по чужой муке, а уходить ему уже по своей…
«Гори, гори красно! Гори, гори ясно…»
Олесь теперь кричал во весь голос, заглушая криком горючую боль.
«Через Олень-гору, на Илень-реку, на три звезды заветных, на семь ветров залетных, на звериный чох, на лешачий мох…»
Тутя и Ратень, оба его выученики, уже ушли. По обычаю, не оглядываясь, чтоб невзначай не позвать с собой в дорогу Лиха, что всегда норовит сесть на спину уходящим. Только позови Одноглазое, враз уцепится. Оно такое…
Пусть уходят, дорога им – вместе с родом. Они молодые, роду еще понадобится их волховское умение. Олесь сам собрал им в дорогу заплечные мешки с разными колдовскими снадобьями и чародейными надобностями, и, главное, древними письменами. Щуплому Туте – поменьше, могучему Ратню – побольше, по его силе. Придут на новое место – найдут где опять поставить святилище. Вырубят для богов новые чуры, оживят их кровью и жертвами…
«Гори, гори красно…»
Сквозь колеблющуюся пелену дыма старому волхву вдруг показалось, что чуры растягивают рты в улыбках. Играют бровями, подмигивают и моргают ему деревянными глазами. Потом он не выдержал, упал на колени, пополз по теплой, пепельной земле, спасаясь от жара и ничего не видя. Или глаза сгорели уже?
Горячий огонь! Грозный огонь Сварога! На небе, в Нави, на прохладных ветках древа-Ирия, где живут боги и духи, он не жжется. Но вокруг пока еще Явь…
Он, Олесь, не захотел уходить с остальными. Ни к чему уходить. Некуда, да и незачем. Старый слишком, не дойдет.
Его жизнь прожита. Ну и хорошо на том! Пусть древнее капище станет ему погребальным костром. Чего лучшего можно желать волхву?
Ушли выученики… Один остался. Тоже все по правде, понимать которую, отличать от кривды научил людей Дажьбог-справедливый. Один, голым и босым, рождается человек. Один уходит в пламени погребения. Кому, как не ему, старому волхву, проводившему многих, знать об этом?
Всю жизнь, еще малым, за смекалку взятым волхвами в ученики, Олесь пытался постичь чародейство. Постиг? Кто скажет? Всю свою жизнь беседовал он с богами, пытался услышать внутри себя голоса, пытался понять их волю по приметам, по предсказаниям, по гаданиям. Иногда получалось, казалось, слышит их. Иногда – нет, ничего не казалось…
Всю жизнь учился… Девчонка Сельга ничему не училась. А видит прошлое и заглядывает в будущее. И кто знает, что она еще видит? Олесь давно научился чувствовать чужую тайную силу. Она – сильнее сильных, это он сразу почувствовал. Пока девчонка, потом родит, станет бабой. Станет еще сильнее, узнавая жизнь. Не даст роду пропасть в новых местах, поможет предвиденьем грядущих бед.
Сказать по правде, он, старый, позавидовал ей. Нет, там, где она, он с его волхованием уже не нужен. Может, от этого и остался гореть…
Почему так? Почему непонятны дары богов? Почему они одаривают одних без меры, не оставляя ничего другим? И почему, даже если дают одной рукой, второй – забирают? Пусть сами скажут! Теперь – сами боги… Он спросит у них, глядя в глаза. Пора спросить. Он идет к ним…
Олесь еще кричал, выл, пел внутри себя прощальную песню, больше не чувствуя огня и жара, кружась вместе с ними в последней, безудержной пляске, когда пламя окончательно проглотило его…
Поднимаясь над лесом, взлетая над горами, долами, над блестящей лентой реки, старый Олесь с удивлением видел внизу, под собой, небольшую, почти неприметную среди бескрайнего леса поляну, где горели, трещали черные головешки, раскаленные багровым жаром.
Святилище? Такое маленькое?
Он видел пепельный клубок среди углей и огня. Две руки, две ноги…
Кто это на капище? Ужель он сам? Тоже маленький, почти незаметный сверху, как серая мышь-хлопотунья неприметна в поле. Потом он заметил в отдалении, между деревьями, две уходящие прочь фигуры в волховской одеже, с узорчатыми, рогатыми посохами и дорожными котомками и плечами. Тутя и Ратень. Прежние побратимы-ученики, многие лета и зимы делившие с ним хлеб, пиво и стародавние тайны волхования. И баба Шешня, конечно же, следом за ними, никак от нее не избавиться…
По сейчас он подумал о них лишь мельком, скользнул краем мысли и оставил шагать по своей тропе. Он уже был далеко от земли.
Дух волхва поднимался и летел ввысь…
15С первого взгляда Тутя и Ратень шли неторопливо, спокойно, неслышно разводя резными посохами кудесников мешающие проходу ветки. Но получалось скоро. Даже Тутя, даром что хром, одна нога у него с детства короче другой после хитрого, в двух местах, перелома, так намахивал у печной ногой – только держи. Не угнаться за ними. Шешня упрела вся, стараясь угнаться. Хотя обычно ходила по лесу наравне с мужиками.
По дороге молчали, как водится. В лесу гомонить – значит подманивать недобрую силу. Белым днем та всегда хоронится в глухих чащах да под темными камнями. Будить ее – искать Лихо на свою шею. Нечисти волхвы не боялись, конечно, но ссоры зря не искали.
За плечами все трое несли котомки. Ратень – огромную, полотняную, где на деревянных дощах, сохраняющих письмо лучше и дольше, чем ломкие берестяные свитки, была записана древняя чародейная мудрость, о какой и помыслить страшно простому человеку.
Впрочем, какой простой человек сможет разобрать закорючки древнего письма, составляя из них слова со смыслом? Баба Шешня с уважением косилась на его котомку. Письмена – это тоже чародейство, всегда догадывалась она. Как иначе? Те, кто их составлял, давно уже умерли, а до сих пор разговаривают! На то они и кудесники…
Тщедушный Тутя-молчальник нес за спиной на двух лямках небольшую кожаную суму со всякими снадобьями, зельями и особо сильными оберегами. Сама Шешня тащила припасы. Спотыкаясь от торопливости на скользкой звериной тропе, шипела сквозь зубы, но за кудесниками тянулась.
Оглянулись они только много спустя, взойдя на третий по счету холм, откуда издалека был виден дремучий Ерошин лес. Над древним капищем уже стоял густой, черный столб дыма, какой бывает при догорающих пожарах. Присмотревшись к нему, опытным глазом можно было увидеть, как радостно крутятся вокруг дыма бестелесные бесы, как хитро кривляются рогатые анчутки, злые духи воды и воздуха, как пляшут шустрые злыдни, разносящие всем несчастья.
Правильно люди говорят – святу месту пусту не быть! Его обязательно займет собой черная, нечистая сила… Ладно, пусть, теперь ее воля. Отныне ей суждено здесь править. Известно, для нечисти брошенные святые места слаще выдержанного меда, она туда сходится со всей округи…
Все это Тутя и Ратень сказали друг другу, обменявшись взглядами. Так же без слов, поднявши глаза к небу, проводили старого Олеся в последний путь. Сгорел старый волхв, ушел в светлый Ирий по огненной небесной дороге…
Баба Шешня, как обычно, ничего не поняла из их безмолвного разговора. Стояла молча, дышала часто, ладонью вытирала соленый пот со лба и щек и довольно щурилась на щедрое летнее солнышко, проглядывающее сквозь тучи. Слушала, как внутри нее копошится новая жизнь. Кто стал отцом, белесый Тутя, могучий Ратень или сам Олесь, который старый-старый, а тоже оказался на что-то годен, она не могла сказать. Да и неважно, все свои, все вокруг родичи.
«Родится мальчик, отдам, как положено после волховского зачатия, кудесникам в обучение. Ну, а если девочка – вся мне останется», – думала она, улыбаясь по-доброму тому, кто внутри ее.
16Он, великан, не пошевелился…
Да, я, Рагнар, конунг и ярл, теперь ясно видел, что это был настоящий лесной великан, ростом вдвое против человеческого. Могучий, широкий и красноглазый. Я не тлю, как он выбрался из сумрачного Утгарда, чтобы поселиться в этом диком лесу, которого, видимо, не достигают даже взгляды всевидящих богов-ассов. Впрочем, после колдовского огня поличей трудно было удивиться чему-то еще…
Великан неподвижно стоял между елками и смотрел на меня, свесив почти до колен толстые, как бревна, руки.
Пристально уставился маленькими, налитыми красным огнем глазами. Только глянув на елки рядом сним, я понял, какой он огромный. И еще я понял, глядя на его могучее тело, где под мехом бугрились круглые мышцы, как трудно придется нашим воинам-эйнхериям в грядущий день Рагнаради сражаться с такими врагами… Не испугался, нет! Хотя, если сказать до конца, был близок к этому…
Значит, тот мохнатый, которого я пометил своей секирой, был только маленьким великаном. Великаном-ребенком. А этот настоящий, большой. Свирепый, как Дюги. Страшный взглядом, от которого леденело в груди, сохло во рту и цепенели, наливаясь тяжестью, руки и ноги… Холодные, колдовские, завораживающие глаза…
Они туманили, гнули меня к земле, эти красные, как угли, глаза…
Наваждение…
Но я был воин и конунг. Я рванулся под его взглядом! Напрягся духом, растопил его взор своей боевой яростью. Белым туманом берсерка развеял его красный взгляд…
Громко призвав на помощь Одина и Тюра, искусного с любым оружием, я вскочил на ноги. Приготовился к бою, выставив секиру перед собой. Мне показалось, что он засмеялся, обнажив крепкие, в палец толщиной, клыки. Или оскалился? Издевался?
Великан. Дух. Я никогда еще не сражался с духами и великанами. Я никогда не боялся ни людей, ни зверей, но кто знает, на что способны духи и великаны! Оружия не было в его руках, но зачем оружие при таких руках, которые толще, чем ноги лошади?
Может, шкура его, как доспехи, заколдована от железа? Смятение шевелилось у меня в животе, но я не забывал, что я – воин. Пусть это будет моя последняя битва, но я уйду к Одину, презирая великана лицом в лицо! Пусть будет так!
Я выпрямился, запел боевую песню. Как подсказывает ратное искусство, пошел мелкими шагами по кругу, обходя лесного духа. Ожидал момента, когда можно напасть. Он, казалось, лениво, не торопясь поворачивался за моими движениями. Могучий великан, бесстрашный, достойный соперник для знаменитого конунга…
Выбрав момент, я прыгнул к нему быстро и неожиданно. Махнул секирой с дальнего расстояния, отвлек глаза и тут же, перекинув секиру на другую руку, ударил понизу, чтобы подрубить ноги. Но лезвие, свистнув в воздухе, ушло в никуда. Хотя, казалось, он почти не пошевелился. Просто чуть двинул рукой, сбивая удар. Опытный…
Я отскочил. И тут же он напал на меня. Прыгнул неслышно и быстро, как кошка на мясо.
Я, Рагнар, – великий воин, закаленный во многих боях! Мне есть чем гордиться! Семнадцать храбрецов я отправил к воротам Валгаллы в поединках на равном оружии. Десятками убивал я врагов в набегах, неудержимых, как морские приливы. Но такой быстроты никогда не видел. Я не успел заметить, как великан приблизился ко мне вплотную. Запоздало махнув в пустоту секирой, я вдруг почувствовал, что он вырывает Фьери из моих рук, как взрослый шутя отбирает у ребенка деревянный меч.
Он зарычал, оглушая, и деревья вокруг задрожали от страха. Переломил о колено древко Фьери, как хворостину. Мягко, по-кошачьи, цапнул меня за плечо огромной рукой. Пальцы его оказались длинными и твердыми, как ножи. Зажали меня, словно кузнечные клещи.
Я рванулся. Но что мог поделать я, человек, против его великаньей силы?
Последнее, что я видел, – его красные глаза и оскаленную, горячую, смрадную пасть перед своим лицом. Чувствовал его железные руки, сжимавшие мою шею так, что она хрустела…
Один, Отец Павших, я иду к тебе! Я, Рагнар Большая Секира, не побежденный людьми и сломленный только колдунами и великанами!
17Я, Весеня, сын Яра, сына Затеся, пока еще молодой телом. Пусть. Но теперь, после сечи со свеями, без похвальбы скажу, я уже бывалый воин. Бойкий, как дружинники князя Добружа или сами свей. Спокойный и холодный, как железо меча, отдыхающего между боями в ножнах. Одного врага я уже отправил к его богам ножом, это все знают. Потом на реке, стрелами, достал еще не меньше чем двух. Эти тоже утонули, сам видел…
Понятно, такому грозному воину, как я, не к лицу лишнее веселье. Но на этот раз даже мне было не утерпеть. Много пришлось смеяться, когда я рассказывал Кутре, походному князю, как мы ловили конунга свеев.
Сначала думали, утонул он вместе с остальными пришлыми. Но хитрый свей отсиделся где-то в реке, как Водяной Старик отсиживается в омуте, когда родичи ловят рыбу, бредут оравой с сетью вдоль берега.
Конунг появился на берегу внезапно. Оказавшись при гоноре, срубил одного дозорного. Лютый он на топор все-таки… Но тут и мы, остальные ратники, подоспели на их призывные крики.
Свей не стал сечься один со всеми, побежал в лес. Заробел, надо думать. Кто нас, всех скопом, не заробеет? Мы, чтоб понятно сказать, и сами себя робеем, когда разойдемся до бойкой удали!
Так и погнались за ним со всех ног. Но быстро убегал свейский князь. Сильно напугался нашего огня и железа, хотя и конунг. Никак не могли догнать. Мужики пускали вслед стрелы, но и те терялись среди густого леса.
Долго гнались, чтоб понятно сказать. Обкладывали с разных сторон, как зверя в облаве. Смех один. Думали, уйдет от нас этот конунг, скорый ногами, как топором. А он сам себя подловил. Потом, тут-то главный смех, понесся он, как кабан сквозь кусты, в запретный Черный лес.
Где живет мохнатый лесной народ Ети, которые хоть и не звери, но и не люди. Не, смех один, чтоб понятно сказать! Я сам не видел, зря врать не буду, но Творя-коваль говорил, прямо так, на бегу, секанул конунг топором ихнего етенка. Тот, бедолажный, аж заверещал на весь лес.
Ну не дурак ли? С Ети связался, выбрал с кем! Не зря говорится, повадится волк с медведями силой тягаться, ходить ему с драной пастью. А Ети – они же крепче медведей!
Не, рассказывал я, мы за ним не побежали туда. Была охота. Попадешь лесному народу под скорую руку, как комара придавят. Они живут сами по себе, когда их не трогаешь. А задеть – мало никому не будет, все знают.
Кутря молча, внимательно слушал меня. Улыбался в половину рта. То ли моим словам, то ли своим думкам радовался. Доволен, однако. Как он ловко придумал поджечь ладьи свеев горючей земляной кровью, что смешали с вонючим камнем, я, к примеру, до сих пор не возьму в разум. А я ведь не из последних дураков, меня сам Зеленя-старейшина всегда отличал на посылках. И другие старейшины посылают куда подальше.
А как строго он учил родичей кидать стрелы из диковинных луков, что устанавливают на подставах и натягивают втроем. Сначала-то никак в цель не попадали, потом ничего, навострились. Настоящий князь! Сам не видел, а рассказывают – двух свеев срубил, те и глазом не успели моргнуть…
И все-таки, рассуждаю я, без чародейства никак здесь не обошлось, чтоб понятно сказать. Не зря они с Сельгой ходили к волхвам, пили с ними волшебные чары. Волхвы тоже не всякому наливают. А этим – да, отличили их. Понятно теперь, почему ратная удача улыбнулась родичам. Я б тоже, к примеру, мог додуматься призвать на подмогу чародеев. Только не додумался. Еще встретили бы меня волхвы посохом поперек всей спины, родичи потом засмеяли бы…
Так или иначе, победили пришлых! Две ладьи сожгли, как одну. А сколько их ратников побили, потопили в реке, посекли на берегу без кольчуг и оружия…
– К Ети, говоришь? Ну хорошо, коли так, – сказал мне Кутря, выслушав до конца. Отличил меня князь. – Пусть конунг воюет с Ети, раз есть охота.
– Во-во, – подхватил я. – Пусть воюет. Ужо Ети засунут ему в задний рот его длинный топор. И через передний вынут!
Я опять засмеялся, представив такую потеху. Мужики, стоящие рядом, тоже грянули хохотом. Вот я сказал! Быть мне остроумцем не хуже Веленя…
– Ну что ж, свей сами себя не жалеют. И нам по ним не пристало печалиться, – сказала вдруг Сельга, когда мы все отсмеялись.
А ведь верно она сказала, подумал я. Словно в чистую воду глянула до самого донышка. Вот баба, даром что молодая, даром что баба, а умом рассудительней мужика матерого. Все родичи про нее так говорят. Скажет, говорят родичи, а ее слова как серебро можно подбирать. Хорошо Кутре род вести за собой при такой-то бабе под боком…
Вот привалило мужику счастье! Оно, счастье, известно, идет тишком, да придет с мешком. И князь он теперь, и победитель свеев. И как раз с ним сговорилась дева-краса на общую жизнь. Немного не дождалась, чтоб понятно сказать, пока бы я совсем не возмужал и не заслужил почет среди родичей. А я бы взял ее…
