Текст книги "Черный огонь. Славяне против варягов и черных волхвов"
Автор книги: Николай Бахрошин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 22 (всего у книги 37 страниц)
Обычно подавали скромнее – домашнее пиво, крепкое – бир и слабое – ол, жареные и соленые мясо и рыбу, печеный хлеб, сыр, творог и три-четыре сорта распаренных каш. Но сейчас, помимо привычных кушаний и напитков, на столе красовались замшелые бочонки с вином из земель франков, и сахарные сладости, что привозят с юга, и янтарные восточные меды, и пахучие, сушеные фрукты. Одной рыбы было шесть видов, не считая привычной сельди. Даже две глыбы сладкого льда, невиданного заморского лакомства – сахара, что удивляет всех своей белизной и крепостью, распорядился поставить на стол хлебосольный конунг. День, когда боги объявляют ратникам свою волю, – не простой день. Стол получился – не стыдно позвать и самих богов. Пусть видят, что их дети собирают добычу со всего Мидгарда.
Рагнар, как хозяин дома, подал знак, и трапеза началась. Оживленные воины, как обычно, хватали все, что подвернется под руку, запивали всем, что лилось. Громко и радостно перекликались, кидались объедками в рабов и собак, на спор кулаками вышибали днища у винных бочек. Весело, звонко хлопали по задам молодых рабынь, чти подносили на стол новые горячие кушанья.
Когда храбрецы утолили первый свой голод, разогнали кровь крепким пивом и пряным вином, момент настал. Конунг встал, сильным движением ноги отодвинув тяжелый трон. Все лица, старые и молодые, украшенные почетными шрамами и пока еще целые, бородатые и бритые острым железом по новой, последней моде, перестали жевать, за стыли с кусками в зубах, уставились на него.
Огромный, плечистый, с каменно-спокойным лицом, на котором жили только серые пронзительные глаза, холодные, как зимнее море, знаменитый конунг многим показался сейчас подобием бога, решающего судьбу. Даже отсутствие одной руки, казалось, не делало его слабее с виду. Наоборот, придавало ему сходство с Тюром-Одноруким, самым искусным воином среди богов-ассов.
Рагнар кашлянул, прочищая горло, движением головы откинул с лица соломенные волосы, заплетенные для красоты в две косы с красными лентами. Погладил бороду, скобкой подстриженную на три пальца от подбородка.
– На запад смотрел мой меч, и выпали ему руны Ар, Исс и Легр, – сказал Рагнар громко.
– Добрый знак, – немедленно гаркнул Агни Сильный. Прихлопнул для вескости ладонью стол. Тот жалобно охнул под его жесткими пальцами, набитыми деревянными веслами до железных мозолей. У всех знатных воинов смола от весел въедается в кожу так, что остается уже навсегда, делая ладонь еще тверже.
Рагнар покосился на него, но ничего не сказал. Остальные воины выжидающе молчали. Внимательно слушали, отставив объедки и чары, сплюнув на пол недоеденные куски. Негоже прерывать оглашение воли богов обычным чавканьем и сопеньем.
– Руна Ар-урожай, казалось бы, добрый знак, – сказал Якоб-скальд, растолковывая гадание для непонятливых. – Обещает добычу на западе. Но следующая за ней руна Исс-лед обещает холод и сон и говорит о том, что после первых успехов везение отвернется от нас. Пусть следующая за ней Легр-вода растопит лед, но принесет ли она удачу? Кто знает, кто знает…
Старшие ратники покивали его словам. Правильно растолковал скальд волю богов, тут еще трижды подумать надо, прежде чем идти на запад…
– На юг посмотрел меч, и выпали ему руны Фе, Науд и Сол, – продолжил в тишине конунг.
– Добрый знак, – опять вставил Агни.
На него больше не обращали внимания. Самые веселые спрятали усмешки в усах. Все знали, ему все равно, куда плыть, лишь бы подальше от многочисленных змей. В набегах Сильный почему-то никогда не встречал ползучих чудищ. Наверно, там без них хватает врагов, ухмылялись между собой ратники.
– Руна Фе-богатство – вроде бы благоприятная. Обещает нам на юге золото и серебро, – опять пояснил скальд. – Но также она обещает и горячую схватку за это богатство. Фе – это алчная руна. Дело не в этом, конечно, сыновей фиордов не запугаешь звоном мечей. Только следующая за ней руна Науд-нужда – не обещает уже ничего хорошего. Науд – плохая руна, это все знают. Появившись после Фе, она, скорее всего, говорит о том, что сначала мы найдем богатство, а потом потеряем. Дальше идет руна Сол-солнце, благоприятный знак, вроде бы… Она, в свой черед, дает нам поддержку против руны Науд. Но поддержка Сол двойственна, солнце не всегда светит на небе, и руна эта хоть и благоприятна, но и двулика, может, погасит Науд, а может, и нет…
Ратники снова покивали, подтверждая пророчества Якоба. Но высказывать свое мнение пока никто не торопился, не услышав всего.
– На восток посмотрел мой меч, и выпали ему руны Турс, Рейд и опять – Рейд! – еще громче объявил конунг.
– Добрый знак!
– Добрый! На этот раз – точно добрый!
Не только Агни, другие воины тоже не выдержали, разразились восторженными восклицаниями, застучали по столу кулаками и чарами, расплескивая остатки вина и пива. Теперь не может быть сомнений, куда побегут деревянные кони по морскому полю. Боги яснее ясного выразили свою волю.
Понятно, западные королевства богатые, много золота, серебра, красивых тканей и дорогого оружия накоплено в каменных городах и замках их жирными обитателями. Но стены крепостей высоки, много стражи на стенах, даже доблестным детям Одина непросто брать приступом каменные города. Значит, многие уйдут, но мало вернется назад с добычей. Правильно сказали руны – не стоит идти на запад. Туда нужно собирать в набег большую дружину, не и десяток, а в сотню морских драконов.
Руны, что зовут на юг, тоже не слишком удачные. Понятно, значит, многие трудности ждут дружину на этом пути, так обещают руны. Смуглый южный народ покорный и беззащитный, но и там есть многочисленные войска и крепкой броне и с хорошим железом. А путь туда лежит через многие дикие земли, долгий путь, трудный. И нужда будет, и поддержит ли руна Сол – еще неизвестно. Если бы легла сначала Науд, а потом Фе и Сол, было бы куда лучше…
Зато Турс, Рейд и Рейд – вот хороший знак. Нет предсказания благоприятнее для похода. Тут даже без толкования Якоба все понятно. Турс-великан – сулит схватку, Значит, детям Одина будет где заслужить славу! А Рейд-поход – удачу в сражениях, потому что Рейд, ясно как днем, поворачивает темную силу великана в благоприятную сторону. Ну а второй, удвоенный Рейд прямо говорит о защите и покровительстве богов в этом набеге. Какие еще могут быть сомнения, если выпали такие благоприятные руны? На восток, конечно же, на восток!
Воины вокруг соскакивали с мест, громко и возбужденно галдели. Самые горячие хватались за оружие, развешанное на столбах, подпирающих длинную двускатную крышу со щелями для дымохода, кидали на пол посуду, не находя слов, гремели мечами о щиты. Другие, наоборот, без разбора хватали со стола куски, запихивали в рот, распахнув его во всю ширь, надолго припадали к чарам и тяжелым бочонкам. Надо есть и пить, пока еще это можно, наедаться и напиваться надолго впрок. В викинге героям часто приходится питаться одной солониной и случайно пойманной сырой рыбой, запивая ее тухлой водой.
Все радовались, даже дети и жены выглядывали из-за дощатых перегородок, отделяющих друг от друга лежанки, вплетали свои тонкие голоса в мужской гул.
Агни Сильный от восторга разбил кулаком дымящуюся деревянную миску перед собой, разбрызгав далеко вокруг густую кашу. Погорячился воин, обжег кулак, сам зашипел, как многоголовый змей. Но он недолго тряс кулаком просто так. Со второго удара Агни наконец проломил доску стола, который давно уже стонал под его руками. Воины рядом, уже обрызганные горячей кашей, получили вдогонку пивные брызги и мясные ошметки, шарахнулись в стороны.
Впрочем, кто сейчас обращал на это внимание? Не до того сейчас! Удачные выпали руны, удачным будет набег! Много добычи, много славы обещает божественная руна Рейд!
Конунг Рагнар продолжал стоять неподвижно, острыми глазами наблюдая ликование воинов. Но и он улыбался во весь частокол зубов. Прищурив глаза от удовольствия, смотрел на свою дружину. Он тоже был доволен гаданием.
Боги, как и водится у богов, услышали его затаенные мысли. Давно уже поселилась в нем дума еще раз навестить лесные владения князя Добружа, выгрести наконец богатую добычу из многочисленных закромов и подклетей богатого лесного гарда Юрича. Харольд Резвый, если он жив до сих пор и служит князю, поможет в этом. К родному берегу до сих пор не вернулись ни он, ни его дружинники. Значит, где-то там, если жив… А не поможет – без него справятся, великая ратная сила собирается, больше прежней людьми и морскими птицами.
И сбежавших колдунов-поличей надо найти, конечно. Угостить их мечами и стрелами не так, как в прошлый набег…
6Я, Кутря, сын Земти, сына Олеса, походный князь рода поличей, расскажу, как прижился среди родичей христианин Федор, которого мы нашли связанным в случайном челне.
Впрочем, сначала мы не знали, как его зовут. Мы ничего про него не знали. Совсем был плох человек, по всему видно, доходил. Но не дошел, оклемался потихоньку, выходили его бабы, как гостя. Сначала вставать начал, потом пошел полегоньку, опираясь на деревянную клюшку. Отъелся, покруглел, стал не такой костистый, но все одно носатый.
Оказалось, он и по-нашему говорит. Учился у оличей, их шепелявый говор привычное ухо сразу разберет. Сначала он плохо говорил, едва-едва мог объяснить, чего хочет. А потом все бойчее начал, на лету перенимал разговори родичей. Умный, значит, быстро взял слова на язык, рассудили старейшины. От большого ума как бы беды не наделал, качали старики головами. «Может, прирезать его на всякий случай?» – подолгу размышляли они.
Тогда же он сказался нам Федором, родом из грецких земель, и назвался христианином. По имени своего бога, как мы, поличи, называем себя сварожичами, внуками-правнуками Сварога, в стародавние времена сотворившего людей из огня и воды. Его бог с двойным именем Иисус Христос, по словам Федора, спускался на землю шесть веков назад И жил среди людей в облике человеческом, и ходил между остальными совсем как простой. Он не сотворил никого, да и сам погиб лютой казнью, преданный людьми-фарисеями, которые, как все поняли, хуже еще крылатых Аспидом и злобнее одноглазого Верлиоки. Зато другие люди, правильные и честные, потом на его костях создали Церковь Христову. Почтили память, выходит дело…
Обо всем этом нам тоже рассказал Федор, подолгу убеждая всех, что его бог лучше наших.
Чудной он человек все-таки: как пришел в себя, так и начал хвалить своего бога. Хотя чем тут хвалиться, казалось бы? Ну, казнь… Так мало ли народу в Яви мрет безвременно лютой смертью? Казнили – значит, так ему суждено было, чего говорить? И у богов нить судьбы так же вплетается в пряжу жизни, как у людей. Не смертным, конечно, судить об этом, но и пути богов текут внутри Реки Времени, как и все остальное, это каждый знает. Предначертанного не дано изменить никому, так было всегда и так будет впредь!
Федор вообще много рассказывал. Язык у него ожил раньше, чем руки и ноги. Работал ловчее. Руки и ноги-то у него были угловатые, не слишком сильные, а язык – великану впору. Язык да еще большой острый нос…
Родичи слушали его внимательно, в его речах было много чудного. И то, как жил его бог, и то, как сейчас чествуют его люди, молятся, как он это называл. Словно богов надо о чем-то молить. Ужель они без человечьих неразумных подсказок не сообразят, как лучше сделать?
Со слов Федора выходило – Христос прожил недолго, но успел многое. Исцелял наложением рук, как делают это ведуны, ходил по воде пешком, как сам Симон Волхв, висел на кресте, прибитый гвоздями, как свейский Один три дня и три ночи висел вверх ногами, пригвожденный к дереву копьями. Потом воскрес, как Сварог, который сначала сгорел в небесном огне, а затем вышел из него втрое сильнее.
Непонятные люди – христиане, соглашались между собой родичи. Странные люди. Распятию поклоняются… А если бы их богу отсекли голову или, скажем, сожгли его? Они бы тогда топор почитали? Или дрова? Совсем не думают христиане о том, что их Иисусу, живущему теперь и Верхнем мире, оттуда, из сияющей белизны, наверно, и вспоминать-то про казнь противно, соглашались все. Вон Весеня, которого решением старейшин выпороли два года назад за излишнюю лихость, до сих пор морщится, если кто заикнется об этом. А тут – казнь! Чего ее поминать постоянно, тревожить былые раны?
Да и сам Федор тоже хорош. Еле встает, ходит, держась на землю, а уже берется судить наших богов. А кто вызволил его с реки? Не наши ли? Не их бы воля, так бы и проплыл мимо, помер в челне. Он своего бога благодарит, кланяется ему, а нашим хоть бы каплю крови из пальца пролил в благодарность… Так нет же! Значит, в другой раз не спасут. Сам под собой яму роет, конечно, судили мужики. Впрочем, его дело, ему жить…
Потом Федор рассказал всем, что нарочно бродит по земле в одиночку и без оружия. Потому – дело у него важное. Видел, мол, он однажды во сне своего бога, и тот приказал ему идти на север, рассказывать про него разным народам, нести его слово всем. Много лишений он уже претерпел во славу Христа, но и дальше готов терпеть, так-то… Закатывая от воспоминаний темно-карие, блестящие, как у вороны, глаза, носатый Федор рассказывал нам, что там, у себя, в теплых краях под голубым небом, был он богатым человеком. Много добра имел и много золота. Хорошо жил. И дом полная чаша, и жена, и дети, и молодые красивые наложницы для услады жизни – все было у него раньше. А вот позвал Христос, и все бросил, пошел служить ему словом. Такая, значит, у этого бога сила, объяснял он нам.
Много он говорил, очень много, и много мы потом думали, перебирая его слова. Дом, добро оставил – это понятно, не жалко, когда боги зовут, зачем жалеть о вещах? Да и что о них жалеть? Человек не вещами силен, не золотом и серебром и не железом даже. Крепким родом стоит на земле человек. Вот про род свой Федор ничего не сказал. Или скрывает, стыдится его? Это настораживало…
То, что его Иисус привиделся ему во сне, – тоже ясно, Боги часто приходят к людям во сне, провожаемые ласковым Баюнком, хозяином сновидений, чтобы те слушали их внимательно, не отвлекаясь на пустяки. Велел рассказывать о нем… Что ж, боги любят, когда их хвалят, почетное слово приятно всякому… Непонятно одно. Как-то он все время закручивал, что выходило, его Иисус – выше всех остальных богов. Разгорался лицом, когда говорил о нем, пылал глазами и нажимал голосом. Нет, прямо он наших богов не ругал, пришедши в избу угощение не хают – это все знают, даже дикие талы. Но выходило, вроде как он, Федор, судит исподтишка, показалось мне. А зачем судить? Конечно, у каждого народа свои боги, много богов в Яви, но разве дело людей разбирать, кто между ними старший? Разве они сами не разберутся между собой? Когда старейшины разбирают дела, они небось не зовут на подмогу ума сопливую ребятню… Нет, непонятно все-таки…
«Может, все-таки прирезать его, чтоб беды не вышло?» – опять толковали между собой старейшины. Но не решили, забыли за малыми хлопотами. Да и многие родичи за него просили, пусть, мол, еще поживет, порасскажет, интересно же…
Так и прижился. Когда человек приживется, глядит в глаза, называет по имени, как его без нужды зарежешь?
* * *
Сначала Федор показался всем нам совсем молодым. Такой он был тощий, поджарый, как юнец, и так же стремительный в каждом движении. Потом, присмотревшись, мы заметили и седину, пробивающуюся сквозь смоляные волосы, и мелкие морщины времени, что оставляют навсегда на лице проходящие лета. Нет, решили, не такой уж он молодой. Да и рассудить – как бы иначе он столько всего повидал?
Слушать Федора действительно было интересно. Он умел рассказывать, как никто из наших. Я первый раз видел, чтобы человек говорил так красно. Играл лицом и глазами, менял голос в нужных местах, разгорячась, начинал размахивать руками, словно птица крыльями. Длинными, гибкими, как лоза, на удивление тонкими пальцами изображал то, что не мог передать словами. Просто смотреть на него и то интересно. Чудно…
Я надолго запомнил, как сидит он, бывало, на земляной завалинке у избы, непривычно смуглый и длинноносый, одетый в нашу обычную холстину, словно ворона, накинувшая собачью шкуру, и говорит, говорит, помогая себе лицом и руками, словно воду льет. А родичи толпятся вокруг, сидят, слушают, смотрят, разинув рты. Так в прежние времена рассказывал отец Земтя, тоже собирая вокруг себя остальных. Но отец говорил о вещах обычных, известных всем, а Федор знал другое, про что и слушать диковинно.
Порасспросив, мы выяснили, что связанным в челн Федора положили свей. Дружинники свейского конунга Харальда Резвого, что служит князю Добружу. Те собирали дань с оличей, а оличи не давали, сколько они просили. Задирались на дружинников до тех пор, пока те не озлились на них. Но сечься не стали, ушли.
Я помню, как при этих словах родичи переглядывались недоуменно. Нет, понятно, оличи на слова всегда были горазды. Олича поставь лаяться – он и собаку перебрешет взахлеб. Но чтоб свей испугались кого-то – такого не было, кто будет кривдой хвалиться? Свей – лютые, крепость своих слов они железом поддерживают. Нашим ли родичам не знать свеев?
Так и вышло, подтвердил Федор. Ушли дружинники, а потом вернулись обратно с большой ратью. Встали станом напротив оличей и дали им два дня, чтобы собрать дань, размер которой они теперь увеличили вдвое против прежней. Большое смятение началось тогда среди оличей…
Наши согласно закивали при этих словах. Еще бы не смятение. Мечом махать – это им, оличам, не языком трясти, тут по ветру не отгавкаешься. Трусоватые они, конечно, хотя изображают из себя бойких…
Вот тогда с ним все и случилось, продолжал Федор. По его словам, он в то время жил среди оличей. Тоже рассказывал им про своего Христа. Когда конунг Харальд вернулся с большой ратью, в которой теперь были и отроки князя Добружа, Федор сам напросился сослужить службу роду. Пойти к конунгу и договориться, чтоб не брали столько. И пошел. И говорил с конунгом и его воинами. Рассказывал им, как завещал Христос нести в мир любовь. Потому что нет над человеком господина иного, кроме бога…
Свей послушали его, послушали, потом спутали крепко, впихнули в челн и вывели его на середину реки. Пустили вниз по течению. Плыви, мол, сказали, со своими баснями к далеким лесным колдунам, там будешь их рассказывать. А нам слушать про твоего Иисуса неинтересно, пока он не вышел против Одина на равном оружии.
Стан свеев и княжьих ратников стоял тогда как раз между Иленем, стремящим свои воды к югу, и Лагой-рекой, что уходит водой на север. На этом перекате всегда таскают челны из одной реки в другую, переваливают их на бревнах-катках, потому и называется – перекат.
Вот и пустили свей его связанного по Лаге. Так и поплыл. И погибал от жажды и голода среди воды, как наваждение слыша сквозь днище ее неумолчный плеск. Так и умер бы, если бы Христос не внял молитвам, не спас его в милости своей…
– А как же дань? Про дань-то договорился? – поинтересовался, помню, насмешник Велень. Он всегда слушает внимательно, а потом поворачивает чужие слова по-своему, чтоб рассмешить остальных.
– Нет, про дань не успел сказать, – сознался Федор, мягко плеснув тонкими руками.
– Эх, паря, да что же ты… – пожурил его Велень. – Тебя послали дело делать, а ты его на пустословие разменял, разве можно так?
Родичи, соглашаясь с Веленем, тоже укоризненно закивали. Да, паря, помог ты оличам, как медведь, которого мужик позвал вместе мед собирать. И пчелы разлетелись, и дупло вдребезги… Известно, об одном и том же дважды договариваться не ходят, пришлось, значит, оличам платить двойную дань. Или биться. А какие из них бойцы?
Тем не менее Федора и дальше слушали с любопытством. И про жизнь Христа, и про чудеса, что он сотворил. Много чудес, сильный бог, если его послушать. Но особенно интересно было слушать рассказы о дальних народах, как живут и каких обычаев придерживаются. Я сам побродил по Яви когда-то, и рабом был со скованной шеей у россов и византийцев, и мстил им потом за свои плети в набеге с побратимами-вендами. Брал их кровь, смывая старое унижение. Но и половины того не видел, о чем он рассказывал. Тоже слушал. А родичи, кто помоложе, так и пили его слова ушами.
Даже волхвы Ратень и Тутя в очередь приходили из леса, посмотреть на него. Тоже садились рядом, отставив рогатые посохи, подвернув полы длинных, украшенных знаками-символами рубах с нашитыми внутри и снаружи оберегами. Слушали его, загадочные и молчаливые, как всегда. Потом опять уходили, не сказав ни слова. Тоже, понятно, не торопились, еще обдумывали свой приговор этому человеку.
В общем, прижился среди родичей Федор, человек Христов.
* * *
Сельга, краса моя, часто ходила слушать его. Скоро я заметил – под взглядом синих, глубоких глаз Федор начал особенно оживляться. И смуглые худые щеки его словно розовели, и голос становился гуще, и смотреть начинал он все больше на нее, словно одной ей рассказывал. Не один я это заметил…
Не чудо, конечно. Сельга, зарница моя ненаглядная, кажется, и в мертвом может разбудить игру семени. Так ведь как разбудит, так и макнет потом в ледяной проруб по самые уши, она такая, кто из наших мужиков не знает? Кто не пытался подкатить свои яйца к ее гнезду, пока она еще была свободной? Да и потом бывало, уж я-то видел, брал на заметку, кому потом ноги из жопы по одной дергать…
– Что это Федор так на тебя глазеет все время? – сказал я ей как-то словно бы невзначай.
– Хочет меня, – ответила она спокойно. – Боится этого, но хочет.
– А ты его? – спросил я напрямую, сглотнув неожиданный комок в горле.
Всегда так было – бабе скучно с одним мужиком. Как и мужику с одной бабой становится скоро скучно. Конечно, у родичей в обычае не сдерживать себя, когда подопрет семя. Затем и гульбища на Купалу устраивали, чтоб не было никому обиды, каждый получал кого хочет. Но Сельга даже девкой в них не участвовала. Я тоже теперь. С тех пор как взял ее под свою руку – не до игры стало. Попробовал как-то с одной, взыграло во мне, было дело… И тут вдруг синие, осуждающие глаза сами собой возникли перед мысленным взором, как по наваждению. Всю охоту враз отбило. Больше и пробовать не пытался. Точно, наверно, по наваждению…
Чародейка она, моя Сельга. Не зря с ней даже мудрые волхвы говорят на равных, а старейшины ее слушают. Велень, злой языком, как крапива, сказал как-то, а ну, мол, Кутря, напомни мне, кто у вас в избе князь, что-то я запамятовал? До сих пор помню его ехидные слова…
Все так… Но, обратно сказать, всегда знал и до сих пор знаю, потеряю ее – и сам себе уже буду не нужен, ни жизнь будет не нужна, ни почет. Я так рассуждаю: когда двое вместе – кто-то один всегда любит крепче, даже в лесу двух одинаковых пеньков не найти. А второму, значит, больше терпеть. Так суждено, значит, если вдвоем…
Сельга моя…
Она глянула на меня лукаво. Тряхнула темной волной волос, прихваченной поверху оберегом-повязкой собственной вышивки. Прищурилась, словно прицеливаясь из лука.
– Чего ты вдруг взволновался-то, князь?
– За тебя, княгиня, – честно ответил я.
– А когда ты Весю в кусты манил, что тогда было? Не волновался?
– Да не было же ничего! – тут же оправдался я.
– Неужто?
– Да точно тебе говорю…
– Я знаю, что не было… – многозначительно сказала она.
Конечно, кудесница… Чтобы скрыть краску смущения на щеках, я притянул ее за плечи к себе, зарылся носом в густые, пахнущие медвяными травами волосы.
– Я его понять хочу, Федора, – серьезно сказала она через некоторое время.
– Новое дело, чего его понимать? – отозвался я. – Ходит, про бога своего рассказывает, клятву тому исполняет, чего непонятного?
– В Федоре, конечно, ничего непонятного нет, – сказала она. – Он глуп.
– Как так? – удивился я от неожиданности. – Вон он как красиво слова плетет, все заслушались…
– Плести он умеет. А все равно глупый, – подтвердила Сельга. – Понимаешь, есть люди, что мыслью, как соколом,стремятся взлететь повыше, чтоб увидеть дальше. А этот сел на трухлявый пень, как ворона, и думает, что смотрит вдаль. Вдолбили ему в голову одну мысль, и ничего другого, кроме нее, он уже не понимает. Значит, глуп!
Сравнение с вороной меня позабавило. Я и сам его так же сравнивал. Хотя иногда я не мог понять ее слов, даже и не пытался. На то она и видящая, что все по-другому видит, смотрит, как сквозь землю и через тучи. Чего пенять, знал об этом, когда брал ее за себя. Догадывался, каково будет мужу при такой бабе. Теперь хлебай не хочу…
– Мне другое интересно, что у него за плечами да за спиной, – продолжила она.
– А что там? – озаботился я.
– Сила за ним, я чувствую. Не наша сила, другая…
– Черная сила? – нахмурился я. Правы, значит, мудрые старики в своих постоянных предупреждениях.
– Нет, не черная. Но другая. Большая.
– Так это бог его, надо думать, – догадался я. – Он у него за плечами и за спиной.
– Я про это и говорю. Его бога Христа я и хочу через него увидеть. Как из большой слабости вырастает большая сила?
Нет, я опять не понял. Но я тоже решил про себя присмотреться к нему внимательнее. Зачем он здесь, чего хочет и о чем умышляет?
Я – князь, я должен знать, от какой напасти защищать род.
