Текст книги "Черный огонь. Славяне против варягов и черных волхвов"
Автор книги: Николай Бахрошин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 19 (всего у книги 37 страниц)
Жизнь человеческая – как вода в реке, думала Сельга последнее время. Течет жизнь по руслу Времени, мелькают весны одна за другой, тянутся перелетным клином диких гусей. Уходит и молодость, и красота, и трепетная когда-то любовь забывается, теряется за бесконечными, пустяшными хлопотами. Даже дела великие, громкие затягивает песок минувшего, заносит так, что вроде бы следа не осталось… Понятно, духом человек живет вечно, но молодость, красота – они как? Вот интересно, если умирает человек старым и немощным, ослабшим умом и телом, неужели в такой же немощи будет пребывать его дух в светлом Ирии? Нет, наверное, не может такого быть… Наверное, наоборот, освободившись от телесной рухляди, снова становится дух тонким и чистым, как первый, прозрачный лед. А значит, дух в человеке никогда не стареет, тело подводит, короткий у него срок, недолгий. Должно быть, так…
Кажется, с чего бы ей задумываться об этом, она в силе, и почете, в полном соку расцветающей женской прелести, она и двух десятков весен не прожила еще в Яви. Пусть бабы рано стареют, раньше, чем мужики, но даже по бабьим меркам век ее еще небольшой. Многое еще впереди, прежде чем настанет ее черед уходить с огнем…
Не сразу, но обжились родичи на новых землях. Избу муж Кутря поставил большую, просторную – хоть стадо поди. Внутри сделал несколько дощатых перегородок, как подсмотрел в свое время у свеев. Широко размахнул, ни на лес, ни на работу не поскупился. Князь все-таки. Как был в походе, так и остался князем на новых землях, обжинаемых родом поличей. Родичи, придя сюда, решили – старейшины пусть думают за всех, как положено исстари, по и походный князь пусть останется при своей службе. Места вокруг новые, необжитые, мало ли, откуда придет опасность. А князь – он и есть князь, всегда при оружии и постоянно настороже. И парней молодых, по-ратному – отроков, пусть натаскивает владеть копьем и мечом, чтобы те в любой момент могли сбиться в дружину.
Лютая сеча со свеями не прошла для родичей даром, научила через кровь уму-разуму, показала, что мечи под лавками да в сараях прятать нельзя. На то они и мечи, чтоб держать их под рукой наготове, точить и смазывать жирным салом.
Два жарких лета сменили морены-зимы, как ушел род от Илень-реки, от страшных железом свеев и жадного князя Добружа с его постоянной данью. Многое уже миновало, остались позади первые трудности. И обстроились, и палено выжгли под пашни, и обжились в этих глухих лесах, где зимы суровее, лето короче, а небесная твердь спускается к земле ниже. Серые тучи мало что не цепляют за макушки высоких сосен. Кажется, заберись на такое дерево, протяни руку, и можно поймать тучу за лохматый хвост, стащить вниз. По первому времени многие парни-ухари пытались, но, видимо, не те выбирали деревья, не достали до неба. Старики потом рассудили, хорошо, что не достали. А то боги увидели, рассердились бы. Старейшины впредь запретили молодым без нужды лазить к тучам, чтоб не вышло беды.
Загадочный, изобильный край Белоземье поличи не нашли, устали в дороге. Но и здесь, на Лаге-реке, оказалось неплохо жить. Пушных и мясных зверей в избытке, рыбы – правило-весло торчком встает, лес – полная чаша. Богатые земли. Родичи уже два раза сплавлялись по рекам на перекат, где, по обычаю, останавливались булгарские гости, скупавшие за звонкое серебро пушнину и прочую всячину. Хорошо наторговали родичи, с выгодой сбыли свои товары.
Нет, жаловаться нечего, щедрые земли подарили им боги взамен оставленных. А самое главное, нет больше ни свеев, ни князя Добружа. Теперь Кутря князь. Сами себе хозяева в новых угодьях, так-то!
Две весны назад Сельга родила сына. Назвали его Любеней, любый, значит. Мальчишка удался ласковый, круглощекий от постоянных улыбок, одинаково льнул и к ней, и к отцу Кутре, и к старой Мотре. Но чтоб кто-то с ним был – это непременно. Иначе – крик. Малый еще, а нрав показывает, как большой. Несгибаемый будет, это уже видно, подмечала, глядя на него, Сельга. И то сказать, богиня Мокошь при рождении каждого не только судьбу ему отмеряет, но нити для всякого прядет из разных цветов. Разный цвет – разный норов. Но нечего гневить богов жалобами, первенец рос здоровым, крепким, звонкий его голосок журчал в избе, как лесной ручеек…
Хорошо жили… Все так.
И все равно что-то щемило ее иногда. И дело даже не в том, что видела она впереди, предчувствовала новые напасти и другие, еще более тяжкие испытания для родичей, словно темную тучу, наползающую издалека. Не это главное, хотя и от этого оставалась тревожная заноза в сердце. Если подумать, беды, испытания – всегда так было, и так будет впредь, это и называется жизнь, по-иному и не бывает… Другой вопрос занимал теперь все ее мысли.
Последнее время, глядя на копошащегося с чурочками Любеню, радуясь его веселой, гукающей несмышлености, стала вдруг Сельга задумываться: зачем живет человек? Зачем он приходит в Явь, трудно приходит, через кровь и мучения матери? Зачем страдает голодом-холодом, тяжко добывает себе хлеб и пиво? Зачем болеет от происков злобного Хворста, томится желаниями многими, осуществить которые не хватает его слабых сил? Для чего это все?
Конечно, сказали бы многие родичи, человек для рода живет. Чего тут непонятного? Так ему предначертано богами, чтобы жить, плодиться, продолжать себя в детях, внуках и правнуках, продолжать свой род от лета до лета. Если не будет этого, кто будет славить богов, кто будет приносить им жертвы и тешить их восхвалениями? Для того боги и создали людей в Яви, чтобы те их тешили, выполняли полю и почитали законы Прави…
Так сказал бы любой из родичей, и мать Мотря, и муж Кутря – они тоже бы подтвердили…
И это все так. Только мало. Чувствовала она, мало ей стало подобных простых ответов. Недостаточно их, не так все просто, как рисуют себе тугодумные родичи. Больше нужно понять, много больше…
Пыталась и не могла. И только чувствовала, что ответ где-то рядом, ходит неторопливо, как ходит на глубине длинноусый сом. Шевелит плавниками, а в руки никак не дается. Видишь его, но смотришь сквозь воду, искажающую взгляд своим течением, и толком не поймешь, где ловить…
Ответ пришел к ней однажды утром. Едва-едва рассвело, златоликий Хорс еще не начал дневной путь по небу, по все вокруг уже ждало его пробуждения. Сельга вышла из избы, вдохнула свежего, бодрящего воздуха с привкусом первых заморозков, и тут ее словно по голове ударило. Так бывает, когда среди ночной тьмы падает с неба огненная стрела Перуна, озаряя вдруг все вокруг, так что становится видно до последней травинки. Мысли, что беспорядочно бродили в голове опарой теста, вдруг стали ясными и прозрачными, выстроившись в черед одна за другой.
Она поняла!
Зачем живет человек в Яви? Для того живет, для того создали его боги, чтобы познать ее всю до донышка! Ибо всеведению богов тоже существуют пределы. Вот и создали они человека, чтобы он эти пределы для них расширил. Потому и живут люди тяжко, сложно, чтобы через эту сложность понять всю извилистую высоту Мирового Древа, постигнуть ее не только умом, но и духом в ней раствориться…
Да, все так! Все правильно! Не раба, глупого и глухого, творил Сварог, Хозяин Огня Небесного, в лице человеческом. Помощника себе творил. Со своим разумом, со своей волей и своими, отличными от других, стремлениями. Потому что только тот, у кого есть разум и воля, может стать богам другом и помощником. А дело человека – понять это, осознать свой путь и следовать ему, что бы вокруг ни случалось…
От этой кристальной ясности ей сразу стало легко и радостно. Словно ноша свалилась с плеч после долгого перехода. Сельга полной грудью вдохнула бодрящий утренний воздух, обвела взглядом еще темную стену леса за частоколом села, которую щедрая, красивая осень уже испятнала желтыми и красными красками. Гуляка-ветер, налетев тихим внезапным порывом, охладил разгоряченные щеки, шевельнул подол, погладил неприбранную волну волос. Показалось, словно прошептал в самые уши: «Молодец, девонька, все так, все истинно…» Значит, боги своими неслышимыми, но всепроникающими голосами ответили ей, одобрили ее мысли…
Сельга покачала в ответ головой, засмеялась тихо и пошла назад в избу, в обжитое тепло, легко ступая босыми ногами по зябкому земляному полу…
Проклятие черных волхвов
Часть 1
НА КРАЮ ЗЕМЕЛЬ
1Колдун Яремь сидел на корточках посреди поляны и с ненавистью смотрел на пень. Сидел долго, колени уже давно затекли, и спина ощутимо ныла, но вставать ему не хотелось. Встать, пойти – значит признать, что опять ничего не вышло…
Сидел, смотрел. А что делать?
Пень был давним, трухлявым, обломанные края торчали неровными щепками, как проеденные зубы во рту старика. Колдуну казалось, пень скалится над его досадой. В провалившейся сердцевине блестела лужицей тухлая вода, тускло, как слюда, отражавшая лунный свет. Над ней едва различимо кружились мелкие мошки. Точно живой насмешливый глаз на черном старом лице…
Несмотря на древность, пень стоял твердо, цепко держался за землю разлапистым четырехпалым корнем, некогда поднимавшим огромное дерево.
Вроде такой пень, размышлял колдун. А получается – не такой…
Ясно же было начертано на древней доще, вспоминал он, – когда звезда Вечерница выйдет в свой час посередь небосклона, найти в лесу четырехпалый пень, одиноко стоящий на глухой поляне. Это первое. Второе – трижды прочитать тайное заклинание, сначала спереда назад, а потом – сзада наперед столько же раз. В-третьих, три раза перепрыгнуть через оный пень, удариться оземь крепко… И тут же оборотишься волком!
Три раза перепрыгнуть? Удариться оземь? Три-на-десять раз он перепрыгнул через это трухлявое чудище, напрыгался до колотья в боку, как сумасшедшая лягва. Бился оземь и лицом, и телом, и задом, и передом, отбил себе все, что можно отбить. Да еще и рожу расцарапал о случайные ветки, чтоб им гореть негасимым пламенем ксаря Кощея! И что, оборотился? Как бы не так! Даже шерстинки случайной не появилось, клыка единого не прорезалось. Не работает древнее колдовство, хоть в голос вой, хоть рожей пополам тресни…
Непонятно только, в чем причина? Пень не тот? Или древний колдун напутал что-то в начертании заклинания, нацарапанного, вспоминал он теперь, хуже, чем кура лапой скребет? Впрочем, понятно, пень виноват, не оный оказался, решил Яремь. Не мог неизвестный колдун переврать заветное волчье слово. Такие слова огнем выжигаются внутри каждого, их и в беспамятстве не забыть. Значит, пень…
Мелькнула мысль еще раз попробовать поскакать, но натруженное, побитое о Сырую Мать тело запротестовало. Да и звезда Вечерница уже сместилась, уже не посередь небосклона, а сбоку смотрит. Скачи не скачи, больше не будет толку, оправдал себя Яремь.
Выходит, не получилось… В который раз? И не сосчитаешь… Все мог черный волхв Яремь, сам прозванный Черным за лютую, злую силу. Во всем ему помогал Чернобог, владыка Нижнего мира, суровый хозяин всякого Зла в Яви, Не зря во всех родах и селеньях больше глада и мора боялись черных волхвов, его служителей, а его, Яремя, старейшину среди колдунов, – втрое боялись.
Зло в Яви – сильнее, давно уже понял Яремь. Пока белые, верхние боги дремлют в сонной тишине Ирия, нижние, черные никогда не спят. Присылают в мир скверну за скверной, страданиями и кровью насаждают среди людей свою волю. Вот и получается – кто служит им, тот и сам сильнее. Одно не получается у него – превратиться в лютого зверя или, скажем, в быстрокрылую птицу. Ну никак не выходит! А надо бы, сейчас – особенно надо…
Рассматривая пень в тусклом свете луны и звезд, Черный продолжал злиться. Положить, что ли, огненное заклинание на эту корягу, чтоб поразило ее скорым лесным пожаром, в сердцах думал он. Чтоб сгорел так сгорел!
Хотя к чему тратить колдовскую силу на пустяки, понимал он другим, холодным умом. Достаточно просто поджечь. И так сгорит.
Не в том дело! Если рассудить, чего он зацепился за этот пень, как игривый щенок за ежа? Самому непонятно. Точнее, понятно, но легче от этого не становится. Не получается у него оборотное колдовство, и все тут. Он уже долго прожил, многое превзошел из тайного, черного искусства. Зелья варил такие, что волосы дыбом вставали от одного духа, и ночную нечисть насквозь видел, и порчу умел навести, и глаза затмить. Умел черный волхв вызвать ветер, наслать дождь и вызвать с неба секущий град. А оборотное колдовство никак не дается ему, хоть плачь! Хотя, сказывают, древние колдуны умели такое. И волками по земле рыскали, и ястребами под облака взлетали. Видели поди, помнят, да и сам он читал на дощах и берестяных грамотах.
А теперь, когда в эти пустынные, северные земли пришел род поличей, оборотное колдовство особенно бы пригодилось. Птицей бы следил сверху, зверем бы рыскал вокруг их новых селений. Насылал бы вредину и болезни, чтобы изжить их, белых, с этих земель, которые Яремь давно уже привык считать своими.
Колдун знал, слухами земля полнится, поличи пришли на эти земли у самого края Яви и поселились на Лаге-реке, спасаясь от князя Добружа, что донимал их тяжелыми данями. Потом строгий князь наслал на поличей дружину свеонов, воинов заморского конунга Рагнара, что на своих быстрокрылых ладьях шастает в набеги по речным и морским дорогам, заходя далеко и на юг, и на север. Свей сражались с поличами и многих убили, и казалось, остальных перебьют. Но родичи заманили железных воинов в лопушку, какой-то хитростью сожгли две их ладьи и тоже перебили многих. Так и ушли, со всем скарбом, скотом и со своими белыми волхвами, Тутей и Ратнем. Только их, конечно, здесь не хватало! Яремь даже знал, что род поличей привел в эти далекие земли походный князь Кутря, а истинная голова всему – его женка, девка-ведунья Сельга. Нот кто сильный, опасный, вот кого нужно сживать со света в первую очередь…
Правда, как это сделать, он пока не знал. Один хитрый замысел крутился у него в голове, но получится ли…
Черный Яремь еще раз глянул на небо. Увидел, яркая звезда Вечерница уже окончательно отошла от середины небесной тверди. Поднялся наконец тяжело и неохотно. Размял руками спину, растер затекшие от долгого сидения колени, сплюнул в сторону вредного пня злобные слюни и пошел прочь…
* * *
По ночному лесу колдун шагал быстро, уверенно, чуть припадая на рогатый посох. Темные порты и рубаха делали черного волхва почти невидимым в ночном лесу. Его высокая сухая фигура скользила между деревьями легким шагом.
Нет, Яремь, конечно, не видел во тьме словно днем, как полагали многие, боясь Черного пуще ночного огня. Что могут боги, то недоступно смертным. Зато он давно уже научился чувствовать перед собой всякое препятствие и сразу, не глядя, понимал, где камень впереди, где дерево, где сучок, где ямка подкатилась под ноги. А это чувство – как второе зрение, с таким и глаз не надо, учил его когда-то старый, могучий волхв Ослязь, перед которым в Яви не было тайн. Именно он, Ослязь, приземистый, редкозубый и насмешливый, как тот ненавистный пень, открыл когда-то перед молодым Яремем темную сторону волхвования, увлек его на служение низшим, втолковал несмышленому, как сладка жизнь, когда все можно и любое позволено…
Прав старый колдун, сладко чувствовать свою власть и силу. Что может быть слаще? До остального Яремь уже потом, своим умом дошел, после того, как умирающего Ослязя по его просьбе поглубже закопали в землю еще живым, торя ему прямую дорогу в подземное царство повелителя Кощея…
Где-то проухала ночная птица, прошелестел неподалеку зверь в кустах, но чародей не обращал внимания на эти привычные звуки. Знал: никого опасного для себя не встретит. Обычные путники по охотничьей или по другой надобности ночами лесом не рыскают. Ночь – время для темных сил. Вот давно привык вроде, а все равно приятно чувствовать себя своим среди тьмы, не бояться опасностей, а самому быть опасным. Это тоже проявление власти и силы, что греет нутро и бередит кровь. Скучно жить, не ищущая свой верх над другими. Так-то жить все равно что иск без соли жевать, понял он еще юношей…
За мыслями Черный Яремь и сам не заметил, как дошел до нужного места. Здесь начиналась едва заметная тропка через болото, где бездонные трясины прячутся под безвидной травой. Даже не тропка, а так, вешки случайные, незаметные чужому глазу.
Сам Яремь и в темноте мог их различить, давно ходил здесь, а сунется кто чужой – и костей не найдут. На всяким случай Яремь когда-то наложил на трясину заклятие, застилающее глаза любому гостю, уводящее его в самую тонкую глубь. Болотная баба Шишига любого уходит до смерти. Но, впрочем, на трясину можно было надеться и на заклятия, болото – это и так гнездо нечисти и злых духов, прямой помощник для черного волхвования.
По болоту Черный шел неспешно и долго, чтоб самому невзначай не оступиться. Потом болото кончилось, путь повел его вверх, перевалил через вершину холма, покатился вниз. Здесь, в редколесье, было светлее, он поднажал на ноги.
Черное капище появилось перед ним, как всегда, неожиданно. Частокол, спрятанный так, что со ста шагов не увидишь, оскалился посеребренными луной человечьими черепами, когда-то принесенных в жертву.
Отдышавшись, Яремь по-особому приложил ладонь ко рту и семь раз проухал совой. Чтоб знали там, свой идет…
2– Дядька Кутря! Дядька Кутря!
– Ну, чего тебе?
– Дядька Кутря, а дядька Кутря! – надсаживался на берегу малый Еменя.
– Ну, чего там, чего стряслось?!
– Гляди на верхи, вроде кто плывет по реке?!
Голос малого, звонкий, как лесной ручеек, далеко разносился над темной гладью Лаги-реки. Мужики видели, от нетерпения и любопытства он топочет ногами на месте, как молодой лось, завидевшей вдали лосиху.
Вот неймется ему, все уже у огня греются, а этот еще у воды возится, переглядывались родичи. Углядел что-то, видишь ты… Понятно, совсем зеленый еще, горячий по юному делу. Молодым да горячим всегда мерещится небывальщина на ровном месте…
Отходить от костра никому не хотелось: и так намерзлись, чупахтаясь всю ночь в студеной воде Лаги, что редко теплела даже в самый зной.
– Ну кто там еще может плыть? Неужто сама рыба-кит в гости пожаловала? – насмешливо откликнулся Кутря, не поднимаясь.
– Ага, она самая, – тут же вмешался Велень. – Вот, думает, какой-то паря на берегу трется. Дай, думает, подплыву, укушу его за нос. Каков он на зуб-то, если разжевать хорошенько? Не сладкий ли будет?
Мужики вокруг костра ухмылялись, теребя бороды. Ну, Велень, ну, скажет всегда! Хоть стой, хоть помирай ложись. Едкий он на язык, этот Велень, слово выдаст, как будто клюквой накормит. У самого седина уже забивает русые волосы, половины зубов во рту не хватает, а все одно всех кусает, словно игривый щенок.
– Да что там, в носу, окромя соплей… – заявил еще кто-то.
– А в любопытном носу, сказывают, еще козявка нетерпеливая поселяется, так и свербит, чтоб его куда-нибудь сунуть…
Князь Кутря усмехнулся их бойким словам. Оторвался взглядом от рыжих языков пламени, оглянулся на малого, потом опять на огонь. Здесь запекалась насаженная на прутья рыба. Пузырилась в жару сочным жиром. Дух стоял, хоть ковшом его черпай да ешь с кашей. Рыбий печеный запах притягивал к себе носы, как медовая сладость в пчелином дупле издалека манит медведя. Отходить к реке Кутре не хотелось, рыба, по всему видно, вот-вот будет готова.
Остальные мужики тоже сидели ждали, развесив от нетерпения слюни. Не слышно было даже побасенок про небывалое или сказок о том, что было когда-то на самом деле, какими обычно коротали ожидание родичи. Проголодались все долгой ночью.
Мужики недавно закончили лучить рыбу. Подманивали ее в темноте на огонь лучин, тлеющих на носу челнов, и по том брали из воды острогами. Река здесь сразу от берега уходила вглубь, бреднем пройти – нечего было и думать, и рыба кишмя кишит. Жалко, когда пропадает такое добро. Хорошо, научились у талагайцев лучить, навострились постепенно, а там и в раж вошли. Так, огнем и острогами, оказалось, тоже хорошо на рыбу охотиться, не меньше, чем сетью, из реки вынимаешь. Здешний дикий народ талагайцы – хоть и бестолковый с виду, а что касается охоты или рыбного промысла – они первые.
С рыбалкой мужики думали управиться за полночь, по увлеклись, как обычно, провозились гораздо дольше. По звездам, становящимся незаметными в бледнеющем небе, по белесым хлопьям тумана, уже залегающего в низинах, было видно, что скоро рассвет. Зато гора крупных, отборных рыбин, сброшенных в опасение побега подальше от берега, шевелилась теперь недалеко от костра, дергая хвостами и плавниками и разевая беззвучные рты. Улов получился богатым, будет чем похвалиться дома. Теперь у всех кишка кишке на берестяных гуделках играла. Ночью, когда не спишь, есть всегда охота гораздо злее, чем днем, давно замечено.
– Дядька Кутря, дядька Кутря, ну точно плывет! – надрывался на берегу малый.
Весеня и Творя-кузнец тоже подняли головы от костра. Всмотрелись в тихую темную гладь воды, отражающую небо в серебряном лунном свете.
– Слышь, князь, вроде как по правде плывет. На бревно похоже…
– Челн вроде как…
– Может, талов?
– Да не, не похоже… У тех челны короткие, колодой плавают, а этот длинный, стелется по воде… Глянуть бы надо…
– Ладно, пошли поглядим, мужики! – распорядился князь. – Велень…
– Ась?
– За рыбой присмотри, что ли…
– Присмотрю, отчего же не присмотреть, присмотреть не трудно, – бойкой скороговоркой откликнулся тот. – Она небось печеная, небось далеко в реку не убежит, легкий пригляд…
Мужики вокруг охотно заржали. Колода с медовой сурицей, припасенная из дома, уже прогулялась по ковшам раз-другой. Настроение у костра стало самое развеселое, впору песни петь. Жалко, ночью нельзя. А то услышат темные злые духи, нагрянут и так подпоют, что мало никому не покажется. Известно, ночью праздновать – Чернобога славить. Только это и останавливало.
Князь Кутря быстро, рывком поднялся, двинулся к берегу. Остальные вперевалку потянулись за ним. На средине реки неслышно, без плеска, подталкиваемая одним лини, неторопливым течением, двигалась темная, остроносам тень.
– Челн, мужики, ну точно челн…
– Но не талов же, паря! Я же говорил…
– Не, точно не талов…
– А чей тогда?
– А кто его знает…
* * *
Пришлый челн выловили быстро. Поймать его оказалось нетрудно. Весеня, молодой мужик, прославивший себя в сечах со свеями, – захочешь – не забудешь, так любил он вспоминать свои ратные подвиги, – быстро выгреб долбленку на середину реки. Притулившись на носу, высунув язык от усердия, малый Еменя зацепил острогой за край чужака. Так и притянули к берегу. Выволокли из воды, обступили, разглядели поближе.
Незнакомый челн, согласились все. Не долбленный из целого ствола, как мастерили челны сами поличи или, далеко на Илень-реке, оличи, витичи и косины. Не сшитый из кож, насаженных на каркас из жердей, как делали талагайцы свои байды. Другой челн, сколоченный из отдельных гладких досок, покрытых поверху чем-то темным.
Задумались. По очереди поковыряли пальцами – доски промазаны жирным смоляным варом. Так чужаки-свеи ладят свои хищные ладьи для набегов – из досок да с густой обмазкой. Только свейские ладьи большие, те и по морям на них ходят. А этот маленький, больше двух-трех воинов с оружием едва унесет. Что за диво? Или свей вдруг обмельчали, в этих теперь умещаются? – вставил Велень. Он тоже не утерпел, бросил следить за печеной рыбой, прибежал смотреть. От его слов родичи привычно развеселились.
Пока все скалили зубы, обстукивали доски, ковыряли обмазку, рассматривали при свете горящих лесин причудливую, замысловатую резьбу на носу, любопытный малец Еменя залез внутрь, зашарил по днищу.
Вечно он торопится вперед бабки в печь сигануть. Вот и получил первым поперек любопытки. Выскочил изнутри как ошпаренный, заорал так, что лес вокруг загудел, многократно откликнулся на его крик.
Мужики от неожиданного испуга посыпались от челна горохом. Кто под куст, кто в лес, кто кинулся под обрыв. Бойкий Весеня с маху сиганул подальше в реку и полоскался на глубине, отфыркиваясь, как выдра.
Потом опомнились, начали перекликиваться:
– Эй, там, все живы?
– Да все вроде…
– А что случилось-то, почему побежали?
– Так кричали же!
– А кто кричал?
– А кто его знает!
– А Еменя, кажись…
– А чего случилось-то, мужики?!
Вылезли из укрытий, нашли в ивняке Еменю, вытащили, допросили строго. Тот отпираться не стал. Кричал, да. Испугался потому что. Чего испугался? Так мертвяк там, в челне! Как цапнет за ногу холодными пальцами!
Долго и дружно все ругали Еменю. Весеня, мокрый, хоть самого выжимай вместе с портами и длинной рубахой враспояску, выбрался из реки, узнал, в чем дело, и аж закрякал с досады, отряхиваясь от воды:
– Экий ты, паря, робкий! Нешто ты мертвяков не видел, чтоб так орать?
– Да за ногу же, говорят тебе! За ногу цапнул! – осадил бойкого рассудительный Творя. – А где это видано, чтоб мертвяк цапался? Испугаешься!
Мужики опять призадумались. Притихли, настороженно поглядывая на темнеющий у берега челн, где притаился цапающий мертвяк. Живых мертвецов никто из родичей еще не встречал, но слышали про них все, разумеется. Теперь стало понятно, почему и челн не такой, как у всех, и чернота его какая-то особая, стерегущая… Ждет мертвяк, притаился, подманивает к себе…
Самые робкие начали понемногу, по шажку отходить к костру. Кто посмелей, взялись за остроги, вымазанные рыбьими потрохами, но наступать не спешили. Переглядывались.
Срубить подлиннее жердину, столкнуть его в реку, что ли, откуда пришел? Пусть плывет отсюда подальше, пока беды не случилось… Или поглядеть все-таки, кто там? Любопытно, конечно, но, обратно сказать, боязно все-таки… А ну как кинется изнутри? Как начнет шкуру на ремни драть! Что тогда?
Впрочем, пока возились, короткая ночь окончательно сошла на нет. Серый рассвет уже прояснил небо, проявил и реку, и кустистый берег, и лица родичей, застывшие в ожидание и опаске. Кто-то, Ятя, кажется, вдруг вспомнил, что у упырей, поселяющихся в телах после смерти, при белом свете силы никакой нет. Это они во тьме горазды вытягивать дух и кровь из живых, а при свете – нет, при свете вся их черная сила тает, как снег на весеннем солнце…
Это известие приободрило. Решили глянуть, раз так. Выставив перед собой остроги, подступили к загадочному челну. Оттуда никто не кинулся.
Осмелев окончательно, заглянули внутрь.
Там действительно нашли человека. Потрогали – не мертвый, хотя и живым его с трудом можно было назвать. Худющий, высохший, как поваленное ветром дерево, он уже и говорить не мог, только моргал и сипел чуть слышно. Руки и ноги у него были связаны конопляной веревкой, хитро заведенной за спину, чтоб сам освободится не смог…
– Велень, чтоб тебе подавиться поганой костью! – раздался вдруг истошный крик князя Кутри.
– Ась?!
– Кто за рыбой следил?!
– Так я же…
– А где рыба?!
– Так горит же!
– А что ж ты стоишь!
– Так бегу же, бегу…
Весеня, стоявший теперь рядом с князем, опять вздрогнул от громового крика. Ошалело повел головой, разобрался, в чем дело, сплюнул со злости, вовремя подставив ладонь, чтоб не обидеть плевком Сырую Мать-землю.
От костра прогоркло несло сожженной рыбой.
– Вот и поели рыбки от пуза до низа… – горестно выдохнул плотный, плечистый Творя-коваль, всегда, как лесной хряк, ищущий, чего пожевать.
