Текст книги "Предрассветные миражи"
Автор книги: Ника Муратова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 18 (всего у книги 20 страниц)
Глава 29
Трубите в трубы, бейте в барабаны – Андрей с Кирой едут в Австралию! Новость эта облетела всех родственников и друзей со скоростью света. Опять начались отмечаловки – то там, то тут, каждый старался отметиться и пригласить семью новоявленного вице-консула Ладынина к себе в гости. Авось пригодятся в будущем, кто знает! Я, конечно, тоже попадала в число приглашенных как сестра блестящего молодого человека, но, так как меня от подобных мероприятий временами поташнивает, я ловко (а порой и топорно) увертывалась. И потом – триумф этот был какой-то… с двойным дном, что ли. Я никак не могла объяснить себе, почему мне все это кажется нескончаемым фарсом. Ведь Андрей получил желаемое назначение, они с Кирой упивались новым счастливым поворотом и ясным небом над головой их семьи, мне бы тоже радоваться за них и желать многих лет жизни и кучу ребятишек, рожденных на Зеленом континенте, как они и планировали.
Настораживала меня несколько неестественная радость Андрюхи. Он прямо-таки сиял как медный таз. Ну не могли, не могли все его переживания недавних дней, да какой там дней – месяцев! – пройти бесследно. Не могло назначение настолько осчастливить и окрылить моего брата. Неужели все-таки эта работа и была его единственной мечтой? Неужели я так плохо знала его? Кирино счастье при этом меня не удивляло нисколько, она стремилась к этому и сделала все, что было в ее силах, для достижения цели. Но для Андрея ведь все было не так однозначно. Странным образом, когда речь заходила об их планах, Андрюха отмалчивался, старался особо не распространяться. Кира намного больше распиналась о том, что они берут с собой, что не берут, где будут жить, куда планируют съездить, будучи там, в Австралии. «Конечно, зарплата вице-консула не такая уж и большая, учитывая расходы, – говорила она с уверенностью человека, владеющего ситуацией, – но, думаю, при разумной экономии мы сможем съездить в Новую Зеландию и на Фиджи. Грех не посмотреть такую красоту, когда это рядом». «Грех не посмотреть!» – понимающе кивали благодарные слушатели. Андрей только улыбался.
У меня есть верный способ проверить, притворяется ли Андрей, что у него хорошее настроение (а этим искусством мой братец овладел в совершенстве еще с детства!), или нет. Стоило мне только пошутить над ним, задев какой-нибудь давний комплекс, как тут же становилось ясно, что почем. На этот раз свою стрелу я пустила в его родимое пятно. Дело в том, что, несмотря на абсолютную непохожесть, есть у нас все же с Андрюхой одна общая примета. И у него и у меня сзади на шее, прямо по центру, там, где волосы образуют своеобразную «косичку», есть родимое пятно в форме бабочки. Оно не очень яркое, но довольно заметное на нашей светлой коже. Папа всегда подшучивал над нами, говорил, что это наше наследство. Якобы у дедушки по папиной линии тоже было точно такое же. Я чаще носила не настолько короткие стрижки, чтобы это пятно было заметно. Но всякий раз парикмахер не обделял вниманием мою «бабочку», приговаривая, как она эксклюзивна. И если лет до двадцати я ужасно стеснялась этого пятна и старалась скрыть его волосами, в конце концов я купилась на слова своего парикмахера и решила сделать на спине, чуть ниже талии, в области копчика, татуировку в виде бабочки точно такого же размера и схожих очертаний. Скажу вам не таясь, что на моих мужчин это всегда производит сногсшибательное действие. Если есть повод надеть платье с открытой спиной, брюки с низкой талией или купальник, будьте уверены, что мои волосы зачесаны наверх, и «вид сзади» рассчитан на внимательный взгляд понимающего художника.
К чему я все это говорю? Ах да, к тому, что я сумела использовать нашу фамильную, так сказать, отметку, чтобы подчеркнуть оригинальность своего внешнего вида. Андрей же ничего с этим поделать не мог, стрижки носил всегда аккуратно коротко выстриженные, тем более на работу, и потому бабочка его цвета молочного шоколада всегда привлекала взгляды и вызывала шутки разного рода. С годами он научился парировать непрошеный юмор, но я знала, что в душе он никогда не переставал мучительно краснеть и желать когда-нибудь навсегда избавиться от этого. Именно этот его комплекс я коварно использовала, заявив при всех, что отныне коллекционеры бабочек в Австралии смогут пополнить свои альбомы фотографиями нового вида, мигрировавшего на их континент. На удивленные вопросы гостей, что же это за вид, я торжественно указала на Андрея: «Спросите у него!» Кира порозовела. Она тоже знала об этой «ахиллесовой пяте» Андрея. Она злобно посмотрела на меня, осмелившуюся так бестактно ткнуть ее мужа в слабое место.
– Это у Жени такой своеобразный юмор, – поспешила она замять тему. – Возможно, она предлагает сама создать коллекцию фотографий?
Я никак не прокомментировала ее слова, наблюдая за Андреем.
– Нет-нет, она имеет в виду другое, – засмеялся Андрей. – Сейчас покажу.
К моему изумлению, он встал, развернулся к гостям спиной и указал на свой знак шоколадной бабочки.
– Женька, ты тоже показывай, раз уж завела разговор!
Ну, мне-то что стоит, я показала и настоящую бабочку, и ее двойника-тату. Началось бурное и веселое обсуждение наших отметин, которое позволило мне скрыть величайшее удивление поведением Андрея.
Убедившись в естественности его хорошего расположения духа, я, однако, никак не могла заставить себя искренне присоединиться к общему веселью. Ведь в тот момент меня распирало от новостей о Кристине и Глебе. Мне стоило титанических усилий не выдать доверенную мне тайну, но довольно легко было понять, что за весельем Андрея стоит нечто большее, чем долгожданное назначение. Он не заставил меня томиться. Чуть позже, где-то дней за десять до их предполагаемого отъезда, он показал мне документы, из которых следовало, что он принят на работу преподавателем в колледж в Судане.
– Женька, теперь ты понимаешь, чему я радуюсь?
– Не совсем, – хлопала я глазами.
– Я стал искать через Интернет, как я могу поехать куда-нибудь в страну третьего мира, поработать там, но так, чтобы иметь возможность быть независимым и посмотреть мир, попутешествовать, заодно быть чем-то полезным конкретным людям.
– А как ты сможешь путешествовать, будучи преподавателем?
– Так там же можно объездить континент без особых затрат. А работа такая, что не привязывает меня к месту. Прочитал курс – свободен на какое-то время, потом опять можно вернуться. Деньги, конечно, небольшие, но их вполне хватит на прожиточный минимум.
– Ничего не понимаю. А Австралия, посольство, Кира?
– Я никак не решусь ей сказать. Она не поймет и не согласится. Я хочу получить на руки все документы и только потом скажу ей. Чтобы уже не было пути назад. А то она еще может заблокировать мои визы, с нее станется. Знаешь же, какая она активистка, особенно если это касается ее благополучия. И вообще, она какая-то странная в последнее время. Я не понимаю, что с ней творится, и не хочу встревать.
Я во все глаза смотрела на Андрея. Таким спокойным тоном он говорит о том, что обманывает свою жену, собирается уехать на край света, притом один, что переворачивает свою жизнь с ног на голову и при этом не испытывает ни капельки сожаления и чувства вины! Даже я бы на такое не решилась! Я ущипнула себя: может, я сплю? Нет, не спала. Вот он стоит передо мной, реальный, сияющий Андрюха, и мечтательно говорит о своем путешествии по Африке. А где-то тем временем его жена собирает чемоданы и судачит по телефону с подругами о прелестях дипломатической жизни. А еще где-то в это же время Кристина разбирает чемоданы вдали от Москвы, тоже готовая начать новую жизнь. И, как всегда, все трое строят свои планы, не поговорив друг с другом нормально, по душам. И вновь глухой телефон. Что это принесет? Разбитые судьбы? Потерянное время? Шрамы на сердце? И тут стою я, Женя Ладынина, несущая, словно беременная женщина под сердцем, информацию, которая, по справедливости, мне не принадлежит. Она ничего не может изменить в моей судьбе. Она не моя. И я должна отпустить ее, передать в руки законному владельцу. И в который раз вздохнув: «Была не была!» и нервно пригладив волосы, я усаживаюсь перед своим братом, беру его за руки и начинаю рассказывать. Рассказывать о Глебе.
Глеб… Сам того не подозревая, он стал чуть ли не ключевой фигурой во всей этой истории. Обожающий жизнь, приключения, энергичный и на редкость порядочный. Этот мужественный человек никому не желал зла. Я мало сталкивалась с ним, знала в основном от Кристины, как он страдал. На закате жизни все воспринимается по-другому. И краски вокруг, и поступки, и чувства. Глеб на закате своей жизни полюбил. Когда я говорю о закате, я не имею в виду возраст. Что такое пятьдесят – шестьдесят лет? Да ничего! Это кажется старостью только пятнадцатилетним юнцам. Для Глеба с его энергией этот возраст мог бы стать серединой жизни. Но никак не концом. Однако я все же говорю о закате. Потому что вот уже три года, как Глеб знал, что у него рак. Обнаружили это еще во время его пребывания в Папуа – Новой Гвинее. Обнаружили рак кишечника в такой стадии, что даже операция не давала больших шансов. Хирурги предложили все же попробовать операцию, которая, может быть, отдалила бы страшный исход, взамен предоставив возможность прожить несколько лет в полуинвалидном состоянии. Глеб отказался. Решил, что пусть проживет меньше, но более или менее нормальной жизнью.
Кристина рассказывала, как он лечился всевозможными народными средствами, травами, какими-то специальными соками, которые папуасы предлагали ему. Что входило в состав этих соков, они не знали, но каким-то образом благодаря им Глеб продержался в хорошем состоянии довольно долгое время. Пока они не приехали в Москву, Глеба редко беспокоили симптомы его болезни. У него даже зародилась надежда, что рак отступил. В Москве он вновь обследовался и выяснил, что рак не только не отступил, но и дал метастазы в другие органы. Он как будто был начинен бомбой с часовым механизмом, и часики тикали, приближая взрыв. В общем-то, он был даже счастлив. Ведь ему не пришлось мучаться годами от боли. Боль пришла лишь незадолго до смерти. Он ждал смерть спокойно, с мужеством человека, готового все принять. Некоторые друзья знали о его болезни, он дал им возможность попрощаться с ним. И вот тут-то, в момент, когда он четко знал, что доживает последние месяцы, а может, и недели, он встретил Киру.
Это была любовь-нежность, любовь-любование, любовь-забота. Глеб и не собирался как-то влиять на Кристину и вообще вмешиваться в эту историю со статьей. Всем рулила сама Кристина, он лишь сообщал нужную ей информацию. Он бы никогда не стал давить на Кристину, заставляя ее делать что-то против ее воли. В этом Кира глубоко заблуждалась. Кристина послала его на встречу с Кирой, рассудив, что при ее отношениях с Андреем лучше ей самой держаться подальше от их семьи. Не знала она, что выйдет из этой встречи. Что меня всегда удивляло, так это то, как спокойно Кристина мне обо всем рассказывала. Словно даже радовалась за мужа, что он нашел себе счастье в конце жизни. У меня никогда не хватало духу спросить, отчего она так равнодушно относится к его увлечению. Правда, однажды она обронила, что Глеб сделал для нее столько хорошего и был всегда настолько добр к ней, что она может только радоваться за светлые моменты в его жизни. Лишь позже я поняла истинный смысл сказанного.
Кристину всегда очень волновало то, что Кира, возможно, лишь использует Глеба в своих целях. Не знаю, не могу сказать, ведь чужая душа, как известно, потемки. И до сих пор не понимаю, зачем Кира допустила этот роман. То ли действительно сама увлеклась, то ли настолько хладнокровно и расчетливо разыграла партию… Надеюсь все же, что первое, не до такой же степени Кира была расчетливой и холодной. Она казалась Глебу стойким оловянным солдатиком. Он по-доброму подсмеивался над ее вечным стремлением действовать, идти на таран, не отступать, добиваться своего, завоевывать, побеждать. Его не раздражали в ней даже ее перфекционизм и чрезмерная трезвость ума. Он мечтал, что когда-нибудь сможет показать ей, как прекрасно иногда жить без ежедневной рутины и ежеминутного расписания. Не успел.
Он взял с Кристины слово, что она не расскажет никому из нас о его болезни. Не хотел, чтобы его жалели. Не хотел выглядеть в глазах Киры умирающим больным. На что он надеялся? И мог ли вообще надеяться на что-то со стороны Киры? Подавала ли она ему надежду? Никто этого, кроме них двоих, не знает. Как и большинство безнадежно больных, он наивно надеялся, что проживет дольше, чем предсказывали врачи. Что бессимптомный период, когда болезнь словно спит, но в то же время молча разъедает человека изнутри, продлится долго, давая ему время насладиться жизнью. А может, он знал, что конец близок, и поэтому так свободно отдался своему чувству, раскрыл себя для совершенно безнадежной, бессмысленной любви. Хотя можно ли вообще назвать любовь бессмысленной? В каком-то роде любая любовь не имеет смысла. Это просто любовь, она приходит и уходит, делает человека счастливым или несчастным, берет в свои руки контроль над его мыслями, сердцем, поступками. Было бы намного спокойнее жить без любви, руководствуясь лишь симпатиями. Симпатии – они безобидны, они управляемы, от них не теряешь голову. Чего не скажешь о любви.
Глеб раскрыл себя для любви и поплыл на ее волнах, а Кира не сделала ничего, чтобы остановить его. Когда я как-то сказала об этом Кристине, она ответила, что, может, это и к лучшему. Даже если Кира не питала ответных чувств, если бы она оттолкнула Глеба, это могло бы стать для него настоящей трагедией. А так он сохранил улыбку на губах до последнего дня, хотя и не позволил себе увидеть ее на прощание.
Глеб слег в больницу практически сразу после того, как история со статьей разрешилась. На Кристину тогда не раз выходили заинтересованные лица, которые предупреждали о последствиях ее неразумного поведения. Слава богу, до реальных неприятностей не дошло. Кристина согласилась, что больше не будет вмешиваться в это дело, в основном из-за Андрея, а также из-за того, что разборки бизнесменов между собой ее не интересовали. Как раз тогда Глеб сообщил Кире, что все в порядке, и сказал, что уезжает. Он чувствовал себя неважно и знал, что вскоре может уже не встать с постели. Кристина предлагала все продать и поехать за рубеж, чтобы попробовать прооперироваться там, но Глеб наотрез отказался.
– Если бы я и согласился сейчас потратить все деньги, то только для того, чтобы попасть в какое-нибудь древнее индейское племя или отдаленный буддийский монастырь. – говорил он. – Там бы еще меня, возможно, вылечили. И то при условии, если бы я верил в чудо. А я, увы, в чудеса уже не верю.
Он увял так быстро, что в это невозможно было поверить. Как раз тогда, когда я сообщила Кристине о назначении Андрея, она сообщила мне о его болезни. Я еще удивилась, почему это она так равнодушно отреагировала на новость о моем брате.
– Ты все еще считаешь, что ему не стоит продолжать заниматься политикой? Я уже бросила это бесполезное занятие, думать за него, – пыталась я разрядить атмосферу тоски, которая окружала ее. – И тебе советую. Займись своим ребенком и мужем, вы ведь вечные странники, поезжайте куда-нибудь. Хотя, я слышала, что Глеб один собирается в Тибет? Это правда?
– Хочешь, я покажу тебе, где находится его Тибет?
– Не поняла…
– Поехали, я как раз туда.
– Прямо сейчас?
– Да, это намного ближе, чем тебе кажется.
При этом она ничуть не шутила. Напротив, она чуть не плакала. Мы поехали на ее машине, и всю дорогу она молчала. Я пыталась еще шутить, задавать вопросы, но, видя, что она не настроена разговаривать, тоже замолчала, вжавшись в автомобильное кресло в предчувствии чего-то неотвратимого. Мы выехали за город и ехали еще где-то около получаса, пока не подъехали к опрятному двухэтажному зданию. Я безрезультатно пыталась найти надпись над входом, но ее не было. По внутреннему устройству я догадалась, что это что-то вроде частной клиники – комнатки-палаты вдоль коридора, отдельная комната, где несколько человек играли в шахматы и читали книги. Позади здания находился уютный сад со скамейками, так что пациенты могли отдыхать на свежем воздухе. Люди в белых халатах сновали по помещению.
– Это что-то типа санатория? – спросила я, когда мы остановились на пороге здания у выхода в сад.
– А тебя ничего не настораживает в пациентах? – Кристина прищурилась, высматривая кого-то среди гуляющих.
Я пригляделась повнимательнее. На просто оздоравливающихся пациентов они не были похожи. К тому же многие из них, даже женщины, носили на голове либо банданы, либо шапочки, из-под которых не выбивалось ни единого волоса. Даже немедик знает, что такой эффект дает химиотерапия. Мне стало плохо до черных мушек перед глазами.
– Они все больны раком?
– Угадала. Но не просто больны. Они все безнадежно больны. Это так называемый хоспис – прибежище для умирающих от рака. За ними здесь надлежащий уход, спокойная обстановка, психотерапия, духовные беседы. Все, что хочешь, – на выбор. Они все знают о своем диагнозе и хотят прожить последние дни в мире и спокойствии.
– Но почему тогда не дома?
– Здесь уход, который дома дать невозможно, если только не наймешь специальную медсестру. У нас маленький ребенок в доме, и он выбрал это место, потому что… – Она сделала паузу, собираясь с духом. – Потому что считает, что малышу не стоит видеть смерть так близко.
Я замерла. Человек противится плохим новостям. Я до последнего не понимала, зачем Кристина привезла меня в это место. Казалось бы, могла и догадаться, но нет, не хотела. Место, куда люди приходят умирать. Представляете себе, вы стоите и смотрите на людей, которые знают, что обречены. Передать это ощущение невозможно. Жалость к одному человеку может перевернуть ваше сердце и захлестнуть щиплющей волной глаза, а тут – десятки людей… И вот они смотрят тебе в глаза, смотрят понимающе, так как привыкли к жалости и уже знают, как с ней справляться. Возникает ощущение, что они мудрее тебя в тысячи раз, словно они уже коснулись той вселенской мудрости, которой тебе так не хватает.
– Вот он. – Кристина кивнула в сторону человека, сидящего в кресле-каталке.
Мы подошли к нему. Глеб поднял на нас усталые глаза, лицо его просветлилось при виде Кристины и выразило тревогу при виде меня.
– Не волнуйся, она никому не расскажет, – заверила его Кристина, целуя в лоб.
– Вы обещаете? – Его выражение сменилось на доверчиво-детское.
– Конечно.
В тот день мы пробыли там недолго, Кристина сказала, что он быстро устает. Она рассказывала о сыне, его проделках, Глеб завороженно слушал и даже пытался улыбнуться. Однако было видно, что улыбка дается ему с большим трудом. Я сидела в сторонке, не зная, куда себя деть. Ужасно не хотелось расплакаться у него на глазах. Это было бы нечестно по отношению к этому мужественному человеку. Потом он повернулся ко мне:
– А как ваш брат? Надеюсь, у него все хорошо?
– Да, спасибо.
– Его назначили-таки вице-консулом, – добавила Кристина.
– Молодец. Ведь он этого хотел?
– Пожалуй, – пожала я плечами.
– Значит, они скоро уедут?
– Да, где-то через месяц.
Глеб взглянул на Кристину. Она отвернулась, будто бы разглядывая девушку, разносившую чай на подносе. Он хотел было ее о чем-то спросить, но потом передумал.
– Значит, уезжают, – медленно повторил он. – Это к лучшему для всех.
Кристина прикусила нижнюю губу. Вытащила сигарету.
– Здесь можно курить?
– Лучше не надо, – мягко отвел он сигарету от ее рта. – Ты в порядке?
– Все нормально.
– Кристина тоже хочет уехать, но ждет меня. – Это адресовалось мне. – Хотя я считаю, что ей незачем сторожить меня здесь. А вдруг я проживу еще миллион лет?
– А вдруг нет? – спокойно ответила она.
Я поняла, что для них вопрос смерти давно уже перестал быть чем-то вроде табу. Они приняли этот факт и живут с ним немалое время. Они не боятся обсуждать смерть. Они говорят о ней, как о каком-то путешествии, к которому готовится Глеб.
– Кто знает… – Он посмотрел вдаль, поверх деревьев. – Я не тороплюсь, но и не сопротивляюсь. Уже не сопротивляюсь…
– Она счастлива? – спросил он меня.
У меня мороз по коже пошел.
– Думаю, да.
– Это хорошо. Это самое главное.
Он устало закрыл глаза. Прошло минут десять, а мы все сидели рядом с ним и молчали. Я подумала, что он уснул.
– Нам уйти? – тихо спросила Кристина.
Он кивнул, так и не открыв глаза.
– Я приеду завтра. – Она поцеловала его в лоб, и мы ушли.
Меня била мелкая дрожь. Даже не могу описать состояние, в которое я впала. Никогда не считала себя слабонервной, но к такому я оказалась не готова. Кристина, как только вышли из хосписа, жадно затянулась сигаретой.
– Никто не догадывался. Не считая врачей, знали только я и пара близких друзей.
Она рассказала мне всю предысторию. Как бы она ни храбрилась и ни старалась убедить меня и себя, что воспринимает это философски, было видно, что ей очень тяжело.
– Так ты живешь с этим уже не первый год?
– Да. Но Глеб… Он такой удивительный человек. Он умеет заставить тебя забыть, заставить поверить, что все уже хорошо, что он чуть ли не на поправку пошел, что опасность миновала. Я до последнего верила, что ему уже ничего не грозит. Пока не увидела, как он упал, ослабев от внутреннего кровотечения… Дома… Хорошо, что я была рядом и вызвала «скорую».
– Почему он не хочет никому говорить?
– Потому что он такой. Не хочет, чтобы другие тоже испытали боль. Прости, что я тебя привела сюда. Просто… – Из глаз ее потекли крупные слезы, и она даже не утирала их. – Просто мне надо было кому-то рассказать, я больше не могла делать вид, что все хорошо. Я устала. От всего. Я так устала…
Я тоже расплакалась и обняла ее. Так мы и стояли у машины, рыдая как белуги. Думаю, она плакала не только из-за Глеба. А я плакала за них всех, не понимая, почему так странно и несправедливо устроена жизнь.
