Текст книги "Предрассветные миражи"
Автор книги: Ника Муратова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 20 страниц)
Глава 25
Признаться, поначалу я думала, что Таиланд – не самый показательный пример бедности, но в итоге убедилась в обратном. Стоило мне только немного отъехать от Бангкока, и я увидела все, что хотела. Смешение богатства и нищеты, самобытную культуру, людей с выразительными лицами, копошащихся в своих лачугах, погруженных в каждодневную рутину. Рыбаки, фермеры, многодетные мамаши, дети, не знающие о существовании другой жизни, полная самодостаточность и никакой надежды на помощь извне…
Первый день моего самостоятельного пребывания в Бангкоке поразил меня поведением таксистов. Таксисты в Бангкоке – удивительнейший народ. Ссылаясь на незнание английского и считая всех туристов простодушными глупцами, они обслуживают их очень своеобразно. Если они не знают того места, в которое ты просишь их довезти тебя, они ни за что об этом не скажут прямо, привезут тебя куда-то примерно в названный район, ткнут пальцем в любое первое попавшееся здание и уверенно скажут – здесь! Ты преспокойно расплачиваешься и выходишь под проливной дождь, таксист сматывается, и тут ты обнаруживаешь, что здание это вовсе не то, что нужно, а до нужного еще топать и топать, а лучше поймать другое такси и доехать. Попавшись на этом трижды за один день, я решила, что пускаться в путешествие по стране одной – не самая лучшая идея. Мысль остаться в незнакомом месте в какой-нибудь провинции меня не вдохновляла. Через знакомых я вышла на одну девушку, которая и стала моим гидом. Лоя, местная журналистка, оказала мне просто неоценимую услугу тем, что возила меня не по туристическим местам, где ничего, кроме искусственного глянца и позолоты, не увидишь, а по закоулкам настоящей тайской жизни.
Наше путешествие длилось около недели, и за это время я успела наснимать большое количество кадров и с нетерпением ждала, когда же я проявлю их и увижу на бумаге то, что видела своими глазами. Коллекция должна была получиться изумительной. Мы планировали побыть в Бангкоке еще один день и возвращаться, билеты на обратный рейс уже были куплены. Лоя предложила мне заглянуть еще в одно небезынтересное место.
– Тебе понравится, поверь мне. Там тоже можно отснять много кадров.
– А чем это место отличается от того, что мы уже увидели? – неуверенно спросила я. По правде говоря, я уже достаточно устала и была переполнена впечатлениями. Мне казалось, что снято уже достаточно.
– Это люди Красных Кхмеров из Камбоджи. Их поселение.
– Давно они там живут?
– Давно? – Лоя горько усмехнулась. – Это беженцы. Лагерь беженцев. Бежали лет пять назад, когда камбоджийские войска прижали повстанцев из красных Кхмеров. Женщины и дети ринулись сюда. Думали, что бегут к своей дальней родне, ведь корни их здесь, на тайской земле. А родня встретила их весьма прохладно. Большую часть беженцев уже вернули назад, депортировали, часть людей все еще находится вдоль границы с Камбоджей, а часть – мигрировали сюда, ближе к Бангкоку, думали, что здесь их не станут трогать, не так быстро вернут назад, как с границы. Ютятся в хибарках в тесном лагере, ожидая депортации. Ни гражданства, ни прав, ничего.
Посещение лагеря беженцев не входило в мои планы. Вряд ли я найду что-то общее между жизнью беженцев из Камбоджи и жителями наших деревень. Но отказать Лое казалось невежливым.
Лоя писала книгу. Нечто социальное, проблемное. Я знала, что у нее уже готова львиная доля текста и, видимо, осмотр лагеря беженцев был нужен ей для получения дополнительного материала.
Сделав значительный крюк и отклонившись от нашего маршрута, мы прибыли в лагерь лаосских беженцев часам к четырем вечера. Зрелище оказалось ужасающим. Я была не готова к подобным фоторепортажам. Для этого надо иметь особую силу воли, обладать сильным духом и умением взглянуть на ситуацию без эмоций. У меня же эмоции хлестали через край. Нищета, грязь, орущие дети, озлобленные лица мужчин, уставшие и смирившиеся глаза женщин. Возле одной из палаток я заметила белую женщину, явно иностранку, с волнистыми каштановыми волосами, одетую в цветастый балахон. Она сидела за столом и раздавала пластиковые бутылочки с таблетками. Она почти не говорила, изъяснялась жестами и улыбками. За бутылочками выстроилась большая очередь женщин с детьми на руках. Дети отмахивались от назойливой мошкары, женщины старались прикрыть головы самых маленьких платками.
– Кто это? – Я была удивлена, увидев здесь белую женщину.
– Наверное, миссионерка какая-нибудь, – отозвалась Лоя, прикрыв глаза от солнца ладонью. – Их много колесит по стране. Помогают, кто чем может. Разворачивают госпитали. Раздают лекарства, еду. Хотите с ней поговорить?
Я кивнула. Было бы интересно узнать, что она здесь делает. Мы постояли в сторонке, дожидаясь, пока она закончит. Когда женщина встала из-за стола, я увидела, что она беременна. «Вот ненормальная, – подумала я. – Чтобы приехать сюда беременной, надо быть сумасшедшей».
Лоя подошла к ней и объяснила, зачем мы здесь.
– Репортер из России, – повторила она несколько раз, видимо рассчитывая произвести впечатление. – Снимает фоторепортаж о жизни тайцев.
Женщина почему-то рассмеялась. Мне понравился ее смех – открытый, заливистый. В ее облике не чувствовалось усталости, несмотря на ее положение. Я не слышала, что она ответила Лое, но когда они приблизились ко мне, то смеялись уже обе.
– Кристина, – протянула руку улыбчивая шатенка. – Ваша соотечественница.
Я невежливо уставилась на новую знакомую, не произнося не слова.
– Удивлены? Я тоже.
Кристина продолжала улыбаться и с любопытством разглядывала меня.
– Вы фоторепортер?
– Да, простите, пожалуйста, я – Евгения, Женя. Снимаю для фотоальбома, – затараторила я на русском, к неудовольствию Лои.
Кристина, однако, продолжала на английском, чем спасла неловкое положение.
– Нечасто в этих краях встретишь наших. Я здесь уже полгода, и ни разу никто из русских туристов сюда не заглядывал. Впрочем, зрелище, надо признать, не самое приятное. Иностранцы сюда заглядывают только по работе.
– А вы сами?
– Тоже работаю. Волонтером при одном госпитале американских миссионеров. Религия меня мало интересует, но они поставляют медикаменты и пищевые добавки для этих несчастных. По большому счету, эти люди ведь никому не нужны, понимаете? – Кристина прищурилась, пристально вглядываясь в мое лицо. Ей было важно, какого рода интерес я испытываю. Видимо, празднолюбопытствующих журналистов она навидалась в своей жизни. – Правительство обеих стран старательно закрывает глаза на их проблемы. Тайцам они словно бельмо на глазу, лишь бы поскорее убрались, в Камбодже они тоже не нужны. Хорошо хоть кто-то выделяет деньги.
Она так просто говорила об этом, словно занималась тут вышиванием крестиком. Я невольно взглянула на ее живот. Отчаянная мамаша.
– Да, это не прибавляет удобств, – заметила мой взгляд Кристина. – Но и хлопот пока особых не доставляет. Жарко вот только, – вздохнула она, утирая капельки пота на лице. – Я закончила на сегодня, хотите, проведу вас по лагерю, познакомлю с интересными людьми?
Я заколебалась. Времени у нас было в обрез, но поговорить с Кристиной хотелось ужасно. В итоге я согласилась, и Лоя, довольная тем, как все складывается, радостно засеменила рядом с нами, задавая бесконечные вопросы и делая пометки у себя в блокноте.
Кристину здесь знали хорошо, и, несомненно, она успела завоевать уважение у поселенцев лагеря. При виде нее люди оживлялись, отвечали на приветствия, некоторые даже улыбались в камеру. Улыбки эти вызывали у меня восхищение и уважение – на фоне явных страданий и неудобств у этих людей еще сохранились силы на искренние улыбки и свет в глазах! Хотя большинство беженцев имели апатичный и мрачный вид. У них не было никакого просвета в настоящем, никакой надежды на лучшее будущее. Чужие и среди своих, и среди чужих. Одинокая кучка людей, волею войны превратившаяся в бродячее племя.
Когда Лоя удовлетворила свое любопытство, мы стали собираться. Темнело, я устала и мечтала только о том, как бы добраться до приличной комнаты в каком-нибудь отеле, искупаться и уснуть. Но Кристина стала нас уговаривать:
– Куда вы сейчас поедете? В ночь? Устанете еще больше. Переночуйте здесь, у нас недалеко есть небольшое поселение, деревня, там можно снять комнату и завтраком накормят за гроши. А завтра двинетесь в путь. Я тоже там живу, здесь, в лагере, спать тяжело.
Лоя, увидевшая в этом предложении дополнительную возможность пополнить свой материал, тут же встала на сторону Кристины. Двое против одной – я не устояла. Кристина пошла с нами, чтобы помочь нам устроиться. Через час мы уже сидели в традиционном тайском доме с остроконечной крышей, довольно чистом, и с очень радушными хозяевами. Дом, как и большинство домов в округе, стоял на сваях, таким образом, пол жилой комнаты возвышался над землей, и ветер продувал комнату изо всех щелей.
Ужинали мы вместе. Лоя как пулемет сыпала вопросами, Кристина охотно отвечала, я откровенно зевала и клевала носом, готовая упасть и уснуть прямо за низеньким столом, вокруг которого мы сидели на циновках. Вдруг я услышала нечто, что заставило меня встрепенуться. Сон сняло как рукой.
– Муж мой сейчас в Москве по каким-то делам, а я пока тут. Но, наверное, рожать поеду домой. Родные стены помогают. Хотя раньше, когда мы работали в Папуа – Новой Гвинее, я бы, наверное, не помчалась домой ради этого. Как-то все казалось проще…
– Ты раньше работала в Папуа? – я чуть не закричала, подскочив от неожиданности.
– Да, а что?
Обе посмотрели на меня как на сумасшедшую.
– Почему тебя это так удивляет? – Кристина не могла понять, в чем дело.
– А когда ты оттуда уехала?
– Месяцев шесть-семь назад.
Все сходилось! Это она. Кристина Кристаллинская. Другой такой быть не могло. И как я теперь ей все расскажу? И стоит ли? Насколько я понимаю, Андрей оставил ее там не в самой удачной ситуации.
– Так почему тебя это так удивило? – Тон Кристины изменился. Появились тревожные нотки. Она тоже что-то заподозрила.
– Понимаешь, у нас с тобой, возможно, есть общие знакомые.
– Неужели? В ПНГ?
– Да нет, в Москве.
– Я там сто лет не была. Только собираюсь. И кто же меня знает из твоих друзей?
– Ну, возможно, – я никак не решалась произнести имя брата, – может, я и ошибаюсь…
– Так кто?
– Андрей Ладынин, – выпалила я, и мне сразу стало легче. На секунду. Потому что в следующую секунду я увидела такую бурю чувств на лице собеседницы, что меня словно обдало волной самых сильных эмоций.
Радость, гнев, смущение, изумление, боль, недоверие – все это промелькнуло и исчезло. Через пару мгновений лицо Кристины не выражало ничего, кроме вежливого любопытства.
– Ты знакома с Ан… с Ладыниным?
– Да, это мой брат.
– Брат? – тут она опять изумилась. – Родной?
– Да. Близнец.
– Но вы совсем не похожи…
– Не похожи. Можно даже сказать – противоположности.
Честно говоря, я не знала, что мне делать. То ли спрятать голову в песок, как страус, то ли идти в разведку боем и выяснить все то, что мучило меня с тех пор, как Андрей вернулся из той злосчастной поездки.
– Да, мы знакомы, – протянула она осторожно. – Как он поживает?
Было очевидно, что Кристине разговаривать на тему Андрея тоже нелегко. Она никак не могла подобрать верный тон.
– Спасибо, нормально. Работает, как всегда. Вероятно, скоро в Австралию поедет в посольстве работать.
Она усмехнулась и прикрыла губы скрещенными ладонями. Задумалась. В ее глазах промелькнули тени неведомых мне воспоминаний. Что она видела? Лоя, поняв, что мы переключились на не интересующую ее тему, пожелала нам спокойной ночи и ушла спать. Мы сидели друг напротив друга в тусклом свете крошечной масляной лампы, заполненной кокосовым маслом, резкий сладкий запах которого щекотал мне ноздри.
– Кристина, я, честно говоря, даже не знаю, как нам продолжать эту тему, но у меня есть предложение. Я постараюсь быть с тобой откровенной. Ты – как захочешь. Я знаю кое-что об этой поездке брата и о некоторых моментах осведомлена даже больше, чем он сам, когда приехал. Когда оставил тебя там.
– Оставил меня? – Она как-то грустно взглянула на меня. – Он меня не оставлял. Я сама осталась. А его постаралась выпроводить.
Я опять уставилась на нее, как и раньше, когда услышала, что она была в Папуа.
– Ты удивлена? – Она мягко улыбнулась. – Это он тебе сказал, что оставил меня там? И почему же, по его словам, он меня там оставил?
– Был приказ сверху. Мы потом выяснили, что к чему. Тебя разыграли, как карту.
Я рассказала ей все, что знала. Она слушала, жуя кусочки сушеного манго. Мы давно уже переместились на циновку на полу моей спальни. Там было прохладнее, продувало со всех сторон, и сетки на окнах спасали от мошкары.
– Это меня не удивляет. Я так и думала, впрочем. Глеб тоже говорил что-то подобное. У нас там столько друзей, что все тайное очень быстро становится явным. Австралийцы думают, что умело играют в свои закулисные игры, и не догадываются, что кулисы-то весьма прозрачные и все видно.
– Тогда почему ты не уехала сразу? Ждала неприятностей?
– Потому что у меня там было неоконченное дело.
– А теперь ты его окончила?
– Нет. Лишь какую-то часть.
– А Андрей? Почему ты говоришь, что выпроводила его? Разве это не было решением руководства?
– Да, решение руководства. Боже, как он переживал, бедный, думал, что это что-то решает. Он слишком сильно увлекся происходящим там. Еще немного, и он бы вообще оттуда не уехал. Ты бы желала своему брату такой судьбы? Вряд ли. Его ждала жена, работа, карьера. Я выпихнула его оттуда, пока надуманный мир его идеалов не рухнул окончательно.
Слышать все это было странно. В голове не увязывалось. Если это так, то зачем ей надо было заботиться о его мире, если она сама была в опасности?
– Но ведь ты рисковала…
– И да и нет. В Папуа многое решается не так, как принято в цивилизованном мире. Они не стали бы держать меня в тюрьме. Им это не надо было. В любом случае меня бы выпроводили оттуда. Так и получилось.
– А почему ты не едешь домой? К мужу? Почему сидишь здесь?
– Не знаю. Я привыкла делать то, что хочется, а не то, что надо. Такова моя дурацкая натура.
Она улыбнулась широко и обаятельно. Я ведь тоже всегда так о себе говорила, но не настолько же! Я восхищенно смотрела на эту непонятную женщину, полную противоречий и тайн, непостижимых для моего разума. И я еще считала себя экстремалкой? Да по сравнению с такими людьми я – божий одуванчик! Только говорю и ничего толкового не делаю. Почему-то мне стало жаль Андрюху. По-моему, он и сам не понял, во что вляпался. Мне захотелось защитить его, словно маленького.
– Андрей пытался помочь тебе всеми силами. Он очень переживал…
– Знаю. Я тоже. Но что было, то было.
Кристина потерла сонные глаза и потянулась. Она не выглядела ни злой, ни раздраженной, ни обиженной. Андрей все время считал, что бросил ее в беде, а она, похоже, имеет совершенно другой взгляд на произошедшее. И ни за что не хочет выдавать истинной картины.
– Давай спать. Завтра не проснемся, а тут встают рано, не поваляешься до обеда!
Что мне оставалось делать? Идти спать. Хотя мое женское любопытство хлестало через край, по лицу Кристины я поняла, что дальше она мне шагнуть не позволит. Она очертила границу, перешагнуть которую мне не разрешали.
Я умылась в самодельном умывальнике и свернулась калачиком на расстеленном на полу коврике. Подушка была жесткая, но я даже не заметила этого. Мысли вертелись беспорядочным вихрем, унося меня на тропический остров, на котором я никогда не была. Лица Кристины и Андрея возникали то вместе, то поочередно. Ее влажные, чувственные глаза смотрели на меня с усмешкой; так смотрит умудренный опытом мастер на несмышленого ученика. Лицо Андрея выражало отчаяние. Что произошло между этими двумя за такой короткий промежуток времени? Что Кристина сотворила с моим братом такого, что перевернуло его жизнь с ног на голову? Женщины обычно бывают довольно ревнивы и скептичны в отношении друг к другу, особенно когда дело касается чьей-то оригинальности. Я всегда гордилась своей непохожестью на членов нашей семьи, своим статусом «белой вороны». Но тут я не могла не признать, что встретилась с женщиной, до неординарности которой мне далеко. Не то чтобы я хотела быть на нее похожей, но я вполне отчетливо тогда поняла, что не события в Порту Морсби, не решения начальства, а именно она, Кристина Кристаллинская, женщина с сердцем вольной птицы, послужила причиной переворота в душе моего брата.
Глава 26
Я уезжала из Таиланда совершенно озадаченная. Переполненная впечатлениями и спутанными мыслями. Почему-то мне казалось, что я не смогу заговорить об этом с Андреем. Если он не рассказал мне всего, значит, для него это до сих пор тяжело. Значит, рана в его сердце все еще свежа и может закровоточить даже при легком прикосновении. Кристина не выходила у меня из головы. Почему ее муж не рядом с ней в такой непростой период, а где-то далеко в Москве? Почему она не едет домой? Зачем ей надо сидеть в Богом забытом лагере беженцев, когда она могла бы хоть немного передохнуть от своей кочевой жизни дома, в уютной квартире? Какой след оставил Андрей в ее душе, если вообще оставил? Или он просто стал для нее мимолетным приключением? Вопросы, вопросы, вопросы… Я летела домой, и не отщелканные мной кадры занимали меня больше всего, а эти вопросы без ответов.
Я долго не говорила Андрею об этой встрече. Меня останавливало его кажущееся внешнее спокойствие. Я подумала тогда, если он вернулся в свою жизненную колею, если у него все наладилось, успокоилось в душе и на сердце, зачем мне ворошить его прошлое? Чуть позже он даже обрадовал меня новостью, что Кира созрела для ребенка и что они планируют расширение семьи в скорейшем будущем.
Мне, по правде говоря, было не совсем ясно, почему надо так уж непосредственно связывать «делание ребенка» и назначения.
– А тебе не кажется, что ваша с Кирой жизнь чересчур подчинена ожиданию твоего назначения? – не удержалась я все же от комментария. – Сколько живете вместе, только и ждете то одного назначения, то другого, боитесь сделать неправильный шаг, лишь бы не сорвалось, боитесь распланировать свою жизнь не так, как полагается, и ждете, ждете. Не надоело тебе?
– Зачем ты это говоришь? Хочешь, чтобы я все бросил? И что я буду делать? Я же больше ничего не умею, кроме того, чем занимаюсь. Я же не умею жить по-другому, понимаешь?
– А ты пробовал?
– А я и не хочу пробовать. Пусть другие пробуют. А я доволен своей жизнью, своим местом в этой жизни, своей семьей. Вот ты делаешь то, что умеешь делать ты, а я делаю то, что умею я. Такие люди, как я, тоже нужны обществу. Кто-то же должен делать эту работу.
Я не стала ему тогда возражать. И потом, в его рассуждениях настолько отчетливо пробивались Кирины нотки, что спорить было просто бессмысленно.
После того нашего разговора он ушел не в лучшем настроении, и я прикусила язык. Ну чего я, действительно, мучаю его, если ничего от этого не изменится? Я хвалила себя, как гордый ребенок, за свое молчание о Кристине. Но меня сгубило полное отсутствие хитроумия в моей простой башке. Как-то Андрей приехал в Питер и решил зайти ко мне на квартиру. Я в тот период как раз активно работала над циклом фотографий об общности народов, и повсюду по комнате были разбросаны фотоснимки, сделанные в Таиланде в том числе. Думаете, хоть что-нибудь зашевелилось в моей голове, когда Андрей стал рассматривать мою рабочую коллекцию? Нисколечко. Я абсолютно спокойно удалилась на кухню варить кофе, ожидая похвалы и дельных мыслей от братца. Когда я вошла обратно в комнату, где оставила его, я решила, что ему плохо. Сердечный приступ или еще что-нибудь в этом роде. Он сидел белый как полотно, вцепившись в ручки кресла. Взгляд его застыл на одной точке. Пока я лихорадочно размышляла, то ли вызывать «скорую», то ли искать в домашней аптечке корвалол, глаза мои проследили траекторию его взгляда, и сердце упало куда-то в область желудка. Ну конечно же! Идиотка, совершенно не подумала о фотографиях Кристины! Все, объясняйся теперь до конца жизни.
– Андрей, Адрюш, ты прости меня, а? Андрюха! – Я теребила его за руку, как провинившаяся школьница. – Ну не знала я, как тебе рассказать. Я и сама была ошарашена нашей с ней встречей.
Он не шевелился. Как сидел замороженный, так и не шелохнулся.
– Андрюха, ты что, до сих пор на нее спокойно смотреть не можешь, да? Что, так больно? Ну ты выскажись, освободись от этого груза, зачем ты носишь его на сердце?
Бледность постепенно исчезала с его лица, что свидетельствовало о том, что он приходит в себя. Только бы не замкнулся.
– Ну давай, выкладывай все, как было.
Я радостно затараторила о том, как попала в лагерь беженцев и все прочее, только детали нашего разговора не стала выкладывать. Слишком уже мои сведения разнились с версией Андрея, и, не зная тому причин, я не торопилась обсуждать их.
– Она ждет ребенка, – зачем-то добавила я.
– Я заметил.
– Муж тогда находился в Москве. Она должна была к нему ближе к родам приехать. Кстати, получается, что вот-вот приедет, если уже не…
– Она тебе не обещала позвонить?
– Мне? А мне почему?
– Ну вы же теперь подружки.
– Да какие мы подружки, так, встретились случайно. Но телефон ее московский у меня есть. Дать?
– Нет, – отрезал он поспешно, слишком даже поспешно. – Меня с ней ничего не связывает. Мало ли с кем мне по работе приходится сталкиваться.
«Ага, – думала я, – ври больше».
– Ты мне ничего не хочешь рассказать? – вкрадчиво протянула я.
– Что ты имеешь в виду? Что она тебе сказала?
– Ничего такого. Но я слишком хорошо знаю тебя.
– Знаешь – и прекрасно. Держи свои знания при себе.
Голос его звучал резко и даже агрессивно. Надо же, как злится. Задет, не скроешь. Что его так задело – воспоминания, то, что я скрыла от него нашу встречу, или еще что-то?
– Если позвонит, предай ей мои пожелания счастья их семье.
– Именно семье?
– Да, а почему нет? Ее муж, Глеб, очень хороший человек, и я ему желаю счастья не меньше, чем ей.
Как будто с дипломатической трибуны вещает. Когда он в таком состоянии, разговор у нас с ним заходит в тупик. Это мамины уши обычно радостно внимают его отполированным речам, но не мои. Я люблю разговаривать с сердцем.
…Когда именно Кристина появилась в Москве, я не знаю. Но услышали о ней вскоре все мы. Под «все мы» я понимаю всю нашу семью, семью Киры и всех коллег Андрея. В Москве Кристина родила не только своего сына, но и статью-бомбу. Бомба разорвалась сразу же, как только вышла в свет. Причем Кристина умудрилась пристроить ее не только в нашу «Независимую газету», но и в «Аустралиан Ньюс». То есть взрыв получился двойной. Я прочла статью с чувством зависти и восхищения. Сразу же угадывались Кристинины нотки, словно я читала не сухой текст, а слушала ее саму. Так же, как и в жизни, она с болью, эмоционально рассказывала о том, как страдает недополучивший предназначенную для него помощь народ Папуа – Новой Гвинеи, как нагревают на этом руки нечистоплотные политики, причем не только в ПНГ, но и в Австралии. Как австралийцы, давшие независимость ПНГ, до сих пор фактически не отпускают ее, используя ее земли, природные богатства, контролируя ее повсеместно, не давая истинной свободы. Ко всему прочему, Кристина выяснила каким-то образом про этот злосчастный мандат от Совета Безопасности ООН на ввод австралийских войск в ПНГ. По словам Кристины, получить мандат этот было бы крайне сложно, если бы они не заручились поддержкой союзников. При чем их поддержали не только давние союзники, такие как США и Великобритания, но и Россия тоже согласилась не накладывать вето. Кристина выяснила, что за этим стоят обещанные Австралией инвестиции в российский нефтяной бизнес. Внушительные инвестиции на весьма льготных условиях.
Даже такому далекому от политики человеку, как я, было ясно, что такой информацией обладает лишь очень узкий круг людей. Разве что это утка, но, зная Кристину, я не сомневалась в правдивости сведений. Чего я не могла предположить в тот момент, так это того, как эта статья аукнется Андрюхе. Кто же мог подумать, что его обвинят в выдаче секретной информации Кристине? Да еще и перед самым его назначением вице-консулом. Все засуетились, забегали, старались что-то предпринять. А что тут предпримешь? Дело ясное – либо надо найти истинного информатора, либо Андрею за все придется отвечать.
И я опять пошла к ним и увидела картину маслом: «Андрюха в депрессии». Только на этот раз депрессия эта была другого рода.
– Женька, если ты явилась уговаривать меня бороться за мое назначение, то напрасно.
– Для начала – привет. Кофейку не предложишь?
– Свари себе сама. Ты знаешь, где что лежит.
– А где Кира?
– Ушла куда-то. Разводит самодеятельную помощь.
– Слушай, а тебе не кажется, что с ней творится что-то странное?
– В каком смысле?
– Ну, она очень изменилась в последнее время. Потеряла свою былую уверенность. Словно ее что-то гложет. Даже взгляд у нее изменился. Не замечал?
– Не знаю. Она предпочитает не говорить о своих личных переживаниях. А почему ты вдруг спрашиваешь?
– Я ее видела недавно.
– Ты? Она и тебя задействовала?
– Знаешь, при всей моей нелюбви к твоей жене, я не могу не оценить ее стараний тебе помочь.
– Все стараются, ага, я даже готов в ножки кинуться.
– Не юродствуй.
– А меня никто не хочет спросить?
– Почему – никто? Я вот хочу. Поэтому и пришла.
– Что?
– Спрашиваю!
– А ну вас всех…
Я присела рядом. Кофе пить расхотелось. Я взяла со стола вазу с орешками и стала их грызть.
– Слушай, Андрюха, – начала я неуверенно, разгрызая орешки, – я тебе сейчас одну вещь скажу, только ты меня не убивай.
Он молча взглянул на меня, всем видом показывая, что его уже ничем не удивишь.
– Я дала телефон Кристины.
– Кому?
– Кире.
Он вскочил с дивана как ошпаренный.
– Кире? Зачем?
– А что ты так перепугался? Успокойся, сядь!
Взволнованный вид брата, признаться, перепугал меня.
– Пусть Кира поговорит с ней. Кристина женщина взрослая, разумная, если она не захочет помочь, то никто, даже такой танк, как Кира, не убедит ее сделать это. А если захочет, то поможет.
– Да не нужна мне ее помощь! Не нужна!
– Чья? Кирина или Кристины?
– Ничья не нужна. Почему вы все лезете в мою жизнь? А? Даже ты, Женька, и то умудрилась. Не хочу я, чтобы Кристину кто-либо просил об одолжении.
– Это потому что ты не смог ей помочь тогда, да, Андрюш? Или есть другая причина? – проговорила я уже тише.
– Это не имеет значения. Неужели ты не понимаешь, что, если бы я захотел, я бы давно нашел Кристину и поговорил с ней. Тем более я даже догадываюсь, кто на самом деле снабдил ее информацией и кто вообще за этим стоит. Она, дурочка, даже не поняла, что ее снова использовали, как против австралийцев, так и против России. Мне даже не надо с ней разговаривать, чтобы разложить все по полочкам. Она не понимает, в какую передрягу влезла.
– Если ты такой умный и все знаешь, почему молчишь? Почему даешь втаптывать себя в грязь?
– Грязь не то, во что меня втаптывают, а то, что они творят. То, что она написала, – чистая правда. И мне лично от этой правды становится противно. Я сомневаюсь, что хочу вернуться в эту грязь, быть причастным к этому.
– Но без помощи Кристины тебе не выкрутиться из этой путаницы. Хочешь уходить с работы – уходи. Но уходить надо чистым, а не оплеванным. Разве я не права?
– Ты тоже не все знаешь. Если сейчас я расскажу Кристине, что на самом деле происходит, она вновь ринется на абордаж и начнет бороться уже за новую правду. А это небезопасно для нее. Здесь она так легко, как в Папуа, не отделается.
Андрей вздохнул. Перестал ходить по комнате и плюхнулся в кресло. Я видела, что в нем идет внутренняя борьба. Мне было не совсем ясно, что с чем борется в моем брате и почему. На мой взгляд, все было предельно ясно. Либо увольняться, либо оставаться. Но и в том и в другом случае не дать себя в обиду.
– Женька, не лезь ты в это дело, хорошо?
Глядя в полные мольбы глаза брата, я соврала. Я сказала «хорошо», хотя не была уверена в том, что останусь в стороне.
– И что ты собираешься делать? Сидеть дома и ждать приказа о своем увольнении вместе с обвинением в разглашении государственной тайны?
– Что-нибудь придумаю. Если все станет совсем худо, тогда и буду действовать.
– Что ты называешь «совсем худо»?
– Следствие, например. А увольнение и выговор – это ерунда. Я бы даже сказал, что выговор – это небольшая плата за возможность вырваться из этого болота раз и навсегда.
Он замолчал. Его лицо вдруг стало таким же, как в детстве, мечтательным, задумчивым.
– А помнишь, Женька, как мы с тобой изучали огромный географический атлас с фотографиями, который нам отец подарил? Помнишь, валялись на ковре в моей комнате и мечтали побывать во всех концах света? Я надевал папину ковбойскую шляпу и представлял, что мы осваиваем африканское сафари, ты и я, помнишь?
Я кивнула. Воспоминания детства – опасная штука. Они накатывают, настигая тебя своей теплой волной, окутывая запахами маминого пирога с корицей, ощущением мягкого пледа на кровати. С воспоминаниями о пледе приходит и вкус леденцов, запрятанных под подушку, и фонарик под одеялом, чтобы читать, когда все спят и ты притворяешься тоже спящей… Когда воспоминания детства набрасывают пелену на глаза, забываешь все ссоры, все негативное, что когда-то омрачало детство, и сердце сжимается, сожалея о том прошлом, которое существует уже только в памяти. Почему Андрей вспомнил об этом? Почему сейчас? К прошлому возвращаешься чаще всего тогда, когда недоволен настоящим и подсознанием ищешь, где же ты сделал неверный шаг, откуда начались просчеты, когда ступил не на тот путь, на ложную тропу, приведшую в конце концов в совсем ненужное направление. Значит, Андрей, оказавшийся на пороге вынужденной перемены судьбы, ощутил, что совсем даже не против этой перемены, пусть даже таким болезненным образом.
– Побываешь еще везде, поверь мне, Андрюха.
Я положила руку на его макушку и поцеловала в лоб. Нет хуже состояния, когда сожалеешь о несделанном. Правильно говорят – лучше сделать и сожалеть, чем не сделать и сожалеть.
Я ушла, оставив его погруженным в свои раздумья. Пусть ищет. Ищет себя в себе. Тут я не помощник.
