Текст книги "ВРЕМЯ УЧЕНИКОВ 1"

Автор книги: Автор Неизвестен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 38 страниц)

8

– Входите, Голем, – сказал Виктор, открывая дверь свое– го номера в отеле на вежливый стук. – Я как раз собирался выпить.

– Только чего-нибудь холодненького, – жалобно попросил Голем, грузный и потный, опускаясь в кресло.

– Ну, если вы считаете меня садистом, я сейчас сварю вам глинтвейна, а если нет – тогда, пожалуйста, – джину с апельсиновым соком. И то и другое из холодильника.

Виктор смешал простенький коктейль и протянул Голему высокий, враз запотевший стакан.

– Ба! – воскликнул Голем. – Что же это с вашим лицом? Ах да, вы же попали сегодня в аварию. Сочувствую. Селена очень неаккуратно водит автомобиль.

– Да нет, Селена тут ни при чем, – решил объяснить Вик– тор. – Это наш общий друг постарался. С которым вы меня вче– ра знакомили.

– Да что вы говорите! Неужели Антон Думбель?

– Он самый. Мы немного не сошлись во мнениях по нацио– нальному вопросу.

Голем грустно покачал головой:

– Я забыл вас предупредить. Антон – человек горячий, порою несдержанный, с ним надо поосторожнее в выборе выраже– ний.

– Бросьте, Голем, не надо изображать Думбеля совсем уж психопатом. За выражения он по лицу не бьет. Просто уже пос– ле нашей дискуссии он решил убить бедуина, а я бедуина спас, за что и поплатился слегка подпорченной внешностью.

– Вы это серьезно? – спросил Голем.

– Абсолютно серьезно.

– Ай да инспектор по делам национальностей!

– Да никакой он не инспектор. Типичный агент спецслуж– бы. Вот только какой? Вы не знаете, Голем?

– А вам это важно?

– Теперь – да. Он угрожал мне. Я должен как-то защи– щаться и прежде всего хочу знать от кого.

– Что ж, наверняка не поручусь, но смею полагать, что он представляет департамент безопасности. Кстати, зря вы го– ворите, что он не инспектор. Одно другому не мешает. Знаете, что такое наше сегодняшнее Министерство по делам националь– ностей? Это одно из управлений бывшего Федерального Бюро ох– раны и контрразведки. Расскажите, Виктор, как все это было.

Виктор рассказал.

– А те двое, как вы их описали, никакие, конечно же, не бандиты, скорее всего они представляли иностранную разведку.

– Иностранную? – переспросил Виктор. – Какую же именно?

– А вот этого я уже совсем не знаю. Но чему вы удивляе– тесь? Сегодня в нашем замечательном городе можно встретить спецслужбы всех мастей, всех стран и народов. Я вот, напри– мер, лично общался в Лагере с господами из «Моссада» и из «Фараха». Не в один день, конечно.

– «Фарах» – это какие-то арабы?

– Палестинцы, – уточнил Голем. – А «Моссад» – это Изра– иль.

– Знаю. А те двое, которые постоянно сидят с нами в ресторане, молчаливые такие, ну, помните, один долговязый, а другой…

– А, эти! Помню, конечно…

– Они тоже из какого-нибудь «Фараха»?

– Нет, эти – наши, только уже не из департамента безо– пасности. Так мне кажется.

– А им можно пожаловаться на Антона?

– Пожаловаться можно, но я вам не советую. Не путайтесь вы в эти игры. У вас же совсем другие козыри. Ваше дело пи– сать. Изучать жизнь и писать. И не бойтесь выходить на ули– цу. Никто вам ничего не сделает. Если, конечно, мешать не будете.

– К чему вы меня призываете, Голем?

– Я вас ни к чему не призываю. Просто советую занимать– ся своим делом. Я это всем советую.

– И шизоидам?

– Шизоидам в особенности. Кстати, о шизоидах. Селена говорила с вами о заказной работе?

– Как, вы тоже в курсе? – удивился Виктор.

– А я всегда в курсе, – солидно заявил Голем. – Так вот, писать вам ничего не надо будет. Только выступить по телевидению.

– И что же я должен буду говорить?

– Да что хотите, – улыбнулся Голем. – Нет, правда, я не шучу. Главное, чтобы вы говорили о нашем городе, о наших проблемах, о бедуинах, если угодно. Ну, приблизительный текст вам, конечно, подготовят.

– Кто подготовит? – быстро спросил Виктор.

– А вот когда подготовят, тогда и узнаете кто.

– Послушайте, Голем, с вами очень трудно разговари– вать…

– Зато интересно.

– Постойте, я не закончил мысль. С вами очень трудно разговаривать без соответствующей дозы хорошего джина.

– А вот это как раз поправимо. Виктуар, вы нальете?

Они выпили еще по стакану, и возникла пауза, вполне нормальная для двух немолодых людей, уставших до отупения к концу невыносимо жаркого и невероятно бурного дня. В окно было видно, как над холмами садится солнце, воспаленное, злое, почти вишневое в пыльном мятном воздухе. Прохладнее станет только еще часа через два, но дышать будет все равно нечем. К этому уже привыкли.

– А вот скажите, Голем, это правда, что бедуины совсем не пьют?

– Спиртного? Безусловно. Им религия запрещает.

– Да нет же. Они совсем не пьют. То есть не пьют воды.

Голем посмотрел на него сочувственно.

– Виктор, у вас в школе был такой предмет – анатомия и физиология человека? Ну так что же вы задаете глупые вопро– сы?

– Не знаю, так говорят. В этом городе скоро смогут вы– жить лишь те, кому совсем не надо будет пить. Воду здесь включают все реже и реже. Естественные водоемы все пересох– ли, а напитки, сами знаете, дорожают чудовищно с каждым днем. На огородах давно ничего не растет, яблони все пере– сохли, собаки дохнут одна за другой, коты эти бедуинские, то бишь сиамские, расплодились. Это же не может продолжаться вечно. Очевидно, мы все уйдем отсюда, а останутся лишь те, кому не нужна вода.

– Возможно, – неожиданно согласился Голем, – только вы ошибаетесь относительно бедуинов. Это не они останутся.

– А кто же? – удивился Виктор.

– Другие люди, – неопределенно сказал Голем и одним глотком допил содержимое своего стакана.

– Дети? – быстро спросил Виктор.

– Да, – согласился Голем. – Только они не дети. Они очень похожи на детей, они кажутся нам детьми, но они не де– ти.

– Пожалуй, – проговорил Виктор, наливая себе неразбав– ленного джину, – однако по возрасту…

– Возраст – понятие относительное, – возразил Голем. – Взросление, созревание, старение может протекать в самые различные сроки. Природа предусмотрела здесь очень широкий диапазон. А само понятие «дети» скорее социальное. Любой старик может считаться ребенком, если признает себя сыном своих родителей. Наши – не признают. Как бабочка не считает гусеницу своей матерью. Гусеницу, по странной и нелепой слу– чайности оставшуюся жить после рождения летающей красавицы.

– А как же они собираются жить дальше? – поинтересовал– ся Виктор. – Ведь они же, по определению, должны нарожать новых гусениц. Или сами должны стать гусеницами? Честно го– воря, плохо помню, что там происходит у насекомых, но у лю– дей-то по этой части, кажется, ничего не изменилось. Или я не прав, Голем? Ответьте мне как врач.

– Отвечаю вам как врач: рожать они намерены бабочек, и только бабочек. А умирать намерены молодыми.

– Постойте, Голем, но это же кошмар, – сказал Виктор, не ощущая, впрочем, страха. Ему вдруг странным образом сде– лалось весело от того, что он начинает понимать происходя– щее. Выпитое за день не лишило его способности рассуждать логически, а только помогало не впадать в отчаяние. Уродли– вая, искаженная картина «нового прекрасного мира» не предс– тавала теперь перед ним в одном лишь черном свете.

– Кошмар, – спокойно повторил Голем. – С нашей с вами точки зрения.

Виктор выпил еще и сказал:

– Ну а при чем здесь бедуины?

– Бедуины? – рассеянно переспросил Голем. Он поднял свой вновь наполненный коктейлем бокал и поглядел через него на бордовый закат за окном. Желто-оранжевый напиток в этом зловещем свете казался кроваво-красным, как гранатовый сок.

– Бедуины, – повторил он еще раз. – С одной стороны, они тут вообще ни при чем. А с другой стороны, именно в них-то все и дело. Я только боюсь, что вы этого не поймете, Виктор. Помните такую формулу: Бог – это любовь? Ну конечно, помните. Формула по сути своей правильная. Да только тот Бог либо отвернулся от нас, либо мы сами про него забыли. Либо вообще не было этого Бога никогда, не существовало в приро– де, а была лишь идея, что, впрочем, несущественно, потому что Бог и идея Бога – суть одно и то же. А сегодня возник Новый Бог, и имя ему Ненависть. И новые люди молятся Новому Богу. И они понимают толк в ненависти. Они знают, что нена– висть бывает разная. Ненависть бывает двух основных видов: пассивная, порождающая равнодушие, презрение, жалость, снис– хождение и даже благотворительность; и активная, порождающая агрессию, насилие, убийства, геноцид. В принципе, они молят– ся первой ненависти, но на пути к ней им приходится прохо– дить и через вторую. Большинство из них уже прошло через нее. На Последней воине, как они ее называют. И теперь они убеждены, что активная ненависть плавно перетечет в пассив– ную, а потом и вовсе исчезнет навсегда. Бедуины, кстати, го– ворят еще и о Ненависти Созидающей. Впрочем, бедуины – люди нездоровые, и наверно, нельзя относиться всерьез к тому, что они говорят, тем более…

– Голем, зачем вы мне лжете? – перебил его Виктор.

– Я вам?

– Конечно. Вы же не считаете их больными. Вы мне сами говорили, что их лечить совершенно ни к чему.

– А психотические отклонения вообще не лечат, Виктор. Психотиков просто оберегают от воздействия внешнего мира. А внешний мир оберегают от них.

– Неужели для этого обязательно нужны тяжелые танки? – саркастически поинтересовался Виктор и допил последнюю дозу.

– Иногда, – философски заметил Голем.

– Да! Но у меня еще вопрос. А почему туда пускают де– тей?

– Откуда вы знаете, что туда пускают детей?

– В городе говорят. И вообще, я сам сегодня видел этих, в сафари…

– В городе, – назидательно проговорил Голем, – говорят очень много всего интересного. Например, мой приятель Вер– нон, медик, между прочим, по образованию, знаете что мне по– ведал? Что скоро мы все мочиться перестанем, потому что жид– кость будет уходить исключительно через поры кожи. А вы го– ворите, дети… Те, кого вы видели в сафари, – это члены Со– вета ветеранов Последней войны, СВПВ. Только они и имеют доступ на территорию Лагеря. Они ведут мирные переговоры с бедуинами.

– О, как это по-нашему! – воскликнул Виктор, хохоча. – Мирные переговоры под дулами танков за колючей проволокой между детьми и бородатыми моджахедами, причем и те и другие поголовно вооружены до зубов, и ни слова в прессе о том, что там происходит! Как это современно и демократично!

– Переговоры, между прочим, проходят весьма серьез– ные… ненависть – это вам не фунт изюму… Хотите, расска– жу?.. Религиозные предрассудки… пресловутый фундамента– лизм… новейшая военная доктрина… прагматичный подход к массовым психозам… новый виток все той же спирали, но уже совсем в другом измерении… – Голем бубнил все это тихо, монотонно и как-то невнятно, отрывочно. Голос его все больше и больше заглушался ревом могучего двигателя, и Виктор вдруг обнаружил, что видный психиатр сидит верхом на стволе танко– вого орудия, у самого его основания, и большими кусками ло– пает сочный арбуз; холодный розовый сок стекает у него по подбородку, а косточками Голем плюется, как мальчишка, во все стороны. Одна из косточек попадает Виктору в щеку, и он возмущенно спрашивает:

– Что вы делаете, Голем?!

– На вам муха, – отвечает Голем.

– Не на вам, а на вас, – поправляет Виктор.

– Нет, на вам, – упорно повторяет Голем, – на мне нету.

А потом вдруг становится совсем темно. И тихо. И только слышно в этой тишине, как с кончика ствола падают в раска– ленный песок тяжелые липкие капли арбузного сока.

9

Ирма открыла ему дверь и вяло предложила:

– Проходи, па.

И он тут же забыл, зачем пришел. Голова была тяжелая, хотелось спать, а еще хотелось искупаться. Бредовая, конеч– но, идея, и вообще для этого пришлось бы ехать к Селене на дачу, а это было сейчас никак невозможно.

Идя к дочери, он специально не стал пить с утра – толь– ко самую каплю – большой стакан лимонного сока и в него ма– ленькую-маленькую рюмочку коньяку, просто, как писал Веничка Ерофеев, чтобы не так тошнило. А потом полложки соды в виде порошка и запить водой. И тогда сразу проходит изжога. Вот только голова… голова оставалась тяжелой.

Он прошел в комнату, сел на старый протертый диван и посмотрел на Ирму. Ирма стояла, опершись на спинку кресла, и в своем скромном, но изящном домашнем платьице была очень даже хороша. Она становилась все больше похожа на Лолу, но была, безусловно, красивее ее.

– Господи, что у тебя с глазом?

– В аварию попал. Ерунда. Пройдет.

– Ну а как ты вообще, папка?

– Да ничего, вот получил крупный гонорар за сценарий сериала на телевидении, приехал сюда отдохнуть, поболтать со старыми друзьями. А здесь видишь что делается: танки ка– кие-то, бедуины, стрельба на улицах. И такая жара!.. Знал бы, не поехал. Слушай, ты же всегда дождь любила. И Бол-Ку– нац – тоже. Зачем вы сюда-то переехали?

– Мы никуда не переезжали, папа.

– То есть как? Не понимаю. Это же совсем другой город. Город, в котором я служил. А то был город, где я родился.

– Правильно, – согласилась Ирма. – Это совсем другой город. А того города просто уже нет. Не существует он боль– ше. Но мы никуда не переезжали.

– Понятно… – пробормотал Виктор.

Ничего ему было не понятно, и тяжесть в голове посте– пенно превратилась в боль. Очевидно, это как-то отразилось на его лице. Ирма спросила:

– Па, кофе хочешь?

– Не уверен, – ответил он.

Вошел Бол-Кунац. Жутко сутулый, совершенно седой, с по– желтевшей кожей и трубкой в углу рта. Виктор едва узнал его.

– Здравствуйте, господин Банев!

Вот голос почти не изменился. Удивительно.

– Ты называл меня так, когда был мальчишкой.

– Точно. Я как раз и вспомнил те времена. Хотите пива?

– С удовольствием, если можно. А ты тоже будешь?

– Ну разумеется.

Бол-Кунац сел в кресло и запалил свою трубку. Ирма при– несла шесть баночек пива из холодильника и ушла варить себе кофе.

– У вас с деньгами нормально? – спросил Виктор.

– Нормально, – сказал Бол-Кунац. – Правда, нормально. Спасибо, господин Банев.

– А вам не кажется, что отсюда надо уезжать?

– Одно время казалось, но сейчас уже поздно.

– В каком смысле?

– Да во всех смыслах, – сказал Бол-Кунац. – Возраст, дети – они никуда не поедут – и… мы просто не успеем уе– хать. Опять же – куда?

– Да куда угодно! Разве сейчас с этим есть проблемы? – спросил Виктор. – И что значит – не успеете уехать?

– Нет, юридических проблем, конечно, нет никаких, и да– же денег я нашел бы хоть на Америку. Но я же говорю – дети. Август – член Совета ветеранов ПВ, Чика – студентка универ– ситета, будущий социопсихолог. Они же будут участниками со– бытий. А события предстоят жаркие, и очень скоро, неужели вы еще не поняли? События будут такие, что не только уехать – уйти пешком будет трудновато в эти дни.

– Вот об этом как раз я и хотел с тобой поговорить. Без Ирмы. Может быть, вам куда-то уехать хотя бы на время: в столицу, или, наоборот, – куда-нибудь в глушь, у меня же есть дом в деревне.

– Спасибо, господин Банев, мы останемся здесь.

Бол-Кунац открыл вторую баночку пива и погрузился в си– неватые клубы дыма.

– Послушай, Бол, – сказал Виктор, он снова перестал по– нимать, зачем пришел сюда, – но ты-то хоть можешь объяснить, почему мир так круто переменился?

– Наверно, потому, что мы проиграли. Тогда. Нам дали шанс. У нас была огромная сила в руках. А мы превратили ее в красоту. В божественную красоту. Вот только наши розы – луч– шие в мире розы – вырастали всегда без шипов. Помните Экзю– пери? Розы должны быть с шипами. Красоте необходима служба безопасности. Мы не подумали об этом. Мы решили, что в мире есть только пары противоположностей: красота и уродство, добро и зло, ум и глупость, а все остальное умещается в неп– рерывный спектр между каждыми двумя полюсами. Нет, мы не уп– рощали мир, мы просто исказили его так, как нам было удобно, так, как нам подсказали, и искаженный мир понравился нам, страшно понравился. Но за его пределами жил мир реальный, в котором признавали десять разных видов красоты и столько же

– уродства, сотню принципиально разных взглядов на ум и столько же – на глупость, и десять тысяч непохожих представ– лений о добре и зле. Наш мир существовал, выдерживая давле– ние реальности, пока не кончилась энергия, подпитывавшая его, а потом аккумулятор сел, а генератор, собственный гене– ратор энергии, так и не заработал. И наш мир развалился. Рассыпался. Нам пришлось вернуться в старый. Собственно, нам даже не надо было никуда идти. Мы просто оказались опять в знакомом старом мире.

Бол-Кунац помолчал, выбил трубку в большую пепельницу и принялся набивать ее по новой. Тихо вошла в комнату Ирма и встала у окна. Бол-Кунац продолжил:

– Помните, вы сказали тогда: «Не забыть бы мне вернуть– ся». Вы не забыли и вернулись раньше других. Вы просто не догадались, что вернуться придется всем. Обязательно. Оче– видно, они допускали такой вариант. Они долго терпе– ливо наблюдали за нами, не вмешиваясь, но сегодня – неужели вы еще не поняли? – они предпринимают вторую попытку. И мне хочется верить, что наши дети все-таки сумеют найти свой собственный источник энергии. Сколько же можно жить на халя– ву? Ведь наши дети стали совсем другими, не похожими на нас, еще меньше похожими, чем мы на вас. Да и они тоже стали другими. И это нормально…

– Они – это мокрецы? – вспомнил вдруг Виктор это стран– ное, давно забытое слово – слово не просто из прошлого, сло– во как бы из другого мира, из другой реальности.

– Сами вы мокрецы! – сказала вдруг Ирма обиженно и громко. – Боги спускаются на Землю, а вы называете их то мокрецами и считаете прокаженными, то бедуинами и зачисляете в психопаты. Странная традиция складывается в этом мире.

– Погоди, Ирма, – ошарашенно прервал ее Виктор, – ты считаешь, что бедуины – это все те же мокрецы?

– Не знаю, но я так чувствую, я не могу этого объяс– нить.

– Ирма, – сказал Бол-Кунац, – принеси еще пива, пожа– луйста.

Потом затянулся сиреневым ароматным дымом и снова прис– тально посмотрел на Виктора.

– Я же говорю, это вторая попытка. Они пришли теперь уже не к нам. Они пришли к нашим детям.

– Так почему же ваши дети их ненавидят?!

– Вот! – воскликнул Бол-Кунац. – Здесь-то собака и за– рыта. В этом вся суть. Но только вы ее, наверно, не поймете.

Виктор тоже пил уже четвертую баночку пива, голова у него прошла, сигареты курились одна за одной с большим удо– вольствием, и он был полон решимости понять все в это утро.

– Но почему, почему все говорят мне, что я чего-то не пойму? Я что, похож на идиота? – вопросил Виктор. – Или я стал уже ходячим анахронизмом?

– Второе ближе к истине, господин Банев, но тоже не совсем верно. Можно, я начну издалека?

– Начинай.

– Помните, у Достоевского? Кажется, в «Идиоте». (За– метьте, как я изящно цитирую классику, – это к вопросу об идиотах.) Помните там такое рассуждение, что есть у нас са– мые разные замечательные мастера во всех областях и во все времена такие были, вот только не хватало всегда ЛЮДЕЙ ПРАК– ТИЧЕСКИХ. Сегодня их тоже не хватает, господин Банев.

А особенно остро ЛЮДЕЙ ПРАКТИЧЕСКИХ не хватало нам в нашем изысканно искаженном, прекрасном, придуманном мире. Их не хватает постоянно, но сегодня они должны найтись, сегодня ставка делается на них, наконец-то на них. Боги отдают власть ЧЕЛОВЕКУ ПРАКТИЧЕСКОМУ, но ЧЕЛОВЕК ПРАКТИЧЕСКИЙ в бо– гов не верит, не любит он богов, и за навязчивость начинает их даже ненавидеть. А богам только того и нужно. Культивируя ненависть, они аккумулируют энергию ЛЮДЕЙ ПРАКТИЧЕСКИХ и взращивают их для новой самостоятельной жизни. Понятно?

– Более-менее, – проговорил Виктор, из последних сил пытаясь поспеть за парадоксальным ходом мысли собеседника.

– Я называю их богами с подачи Ирмы, – продолжал Бол-Кунац. – Это удобнее, потому что короче и яснее. На са– мом деле я их богами не считаю. Они, конечно же, люди. Они в большей степени люди, чем мы с вами. Но они люди иного уров– ня. Поэтому они и эмоции вызывают более высокого порядка. Ненависть к ним – это вам не ненависть к соседу по квартире или к жулику продавцу на рынке. Она настолько сильна, что переходит в новое качество. Она становится Ненавистью Сози– дающей.

«Стоп, – подумал Виктор, – кто-то уже говорил мне о Не– нависти Созидающей. Селена? Голем? Антон? Нет, только не Ан– тон…»

– А вот скажи, Бол, ведь бедуинов ненавидят не только ваши юные супермены, но и еще много-много людей разных поко– лений, да и социально разных. Это имеет какое-то отношение к сути?

– К сути? Практически никакого, но давайте разберемся поконкретнее, кого вы имеете в виду?

– Ну, например, господина Антона Думбеля.

– Кто таков?

– Сотрудник департамента безопасности. Здесь, в городе, работает инкогнито. Бедуинов ненавидит люто, призывает физи– чески уничтожить, а заодно с ними и остальных мусульман.

– Клинический случай, – улыбнулся Бол-Кунац. – И потом ведь бедуины – не мусульмане. Наши местные бедуины.

– Ой ли?

– Ну конечно. Вот вы, например, христианин?

– Я крещен в костеле.

– Блестящий ответ! Вот именно – вас окрестили в костеле

– и все. А им сделали обрезание в мечети – и тоже все. На том уровне социального сознания, который занимаете вы и ко– торый занимают бедуины, это уже не имеет ровным счетом ника– кого значения. Когда мы пытались создавать свой мир, мы очень хорошо понимали это, мы только недоучли, что не все люди на планете такие умные и интеллектуально зрелые, как, например, Виктор Банев. Есть очень, очень много вполне при– личных, вполне добрых и по-своему неглупых людей, которые не со зла, а просто в силу своего уровня сознания не способны понять – ну, не способны! – как это могут быть равны во всем негры и белые, евреи и арабы, японцы и корейцы. Они ведь не то чтобы не хотят – они не могут такого понять. И это необходимо учитывать. Мы не учли. – Он помолчал. – И еще кое-чего не учли тоже. Мы умели творить и строить, мы слуша– ли музыку и слушали дождь, мы читали стихи и философские трактаты, мы почти научились читать мысли друг друга, но за– то полностью утратили способность уничтожать. А мир устроен таким образом, что без этого не проживешь. Даже элементарные отходы, обыкновенные фекалии нельзя просто откладывать в сторону – они тогда заполонят все на свете. А есть еще бо– лезни. Представьте себе хирурга, который боится тронуть скальпелем опухоль и вместо этого вступает с ней в перегово– ры.

– Лично у меня, – сказал Виктор, – такой хирург вызыва– ет восхищение.

– У меня тоже, – согласился Бол-Кунац, – но по жизни таких хирургов практически не бывает. И функцию уничтожения все равно кому-то приходится выполнять. Вы – интеллигент, я интеллигент – мы отказываемся. И зовем варягов, словно электрика – починить пылесос. Но это ведь не починить – это, наоборот, уничтожить. И тут уместнее другое сравнение: поз– вали добрые люди мужика – поросенка зарезать, а он так ув– лекся, что вместе с поросенком и добрых людей зарезал. Так примерно и получается. Никому нельзя в этом мире передове– рять функцию уничтожения. Ею лично должен владеть созида– тель, строитель, творец. Я знаю, что вам не нравятся трени– рованные мальчики, кричащие на площади «Смерть бедуинам!», вы даже не хотите встречаться с собственным внуком. Но по– верьте мне, лозунгами и угрозами они переболеют, а главное, здоровое и рациональное зерно в них сохранится. Поверьте, они подготовлены к тому, чтобы держать в руках скальпель хи– рурга, а не топор палача.

– А тебе не кажется, Бол, что в социальном аспекте – это одно и то же?

– Мне-то кажется, но я вам излагаю их точку зрения, чтобы вы поняли.

– Ах вот как.

– Да, господин Банев. А от себя я добавлю еще только одно. Мальчики-супермены, которые идут сегодня к власти (подчеркиваю – идут, а не рвутся, как до сих пор все рва– лись), не просто умеют убивать. Они прошли войну и знают це– ну смерти. Именно поэтому, придя к власти, они не станут прежде всего составлять расстрельные списки, как это делали во все времена разнообразные философы-полиглоты типа Ленина и народные поэты-гуманисты типа Нур Мухаммеда Тараки.

– А ты уверен, что действительно не станут? – спросил Виктор.

– Да ни в чем я не уверен! – разозлился Бол-Кунац и принялся яростно выбивать очередную трубку. – Просто я неис– правимый оптимист.

И он закашлялся на слове «оптимист».

Виктор поднялся:

– Мне пора. Я еще зайду к вам. Мы очень хорошо погово– рили. Спасибо за пиво.

Провожая его до дверей, Ирма сказала:

– Отец, я слышала, тебе предлагают выступить на телеви– дении. Было бы очень хорошо, если бы ты согласился. Ты мо– жешь сказать им всем что-то важное. Я знаю.

Виктор улыбнулся. Ему было приятно.

– И ты туда же! – только и сказал он.

Посреди совершенно опустевшей улицы он глянул на часы и присвистнул. Ничего себе утро! Было уже пять пополудни. Си– еста кончалась. До встречи в мэрии можно было разве что ус– петь пообедать и пропустить стаканчик ментоловой у Тэдди.