Текст книги "Черная Книга Арды"

Автор книги: Наталья Васильева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 28 (всего у книги 41 страниц)

ПЕСНЬ: Закон

465 год I Эпохи, май

Статуэтка из печального лунного серебра, зыбкое отражение звезд в темной глади озера, тень среди теней Чертогов Мандос:

– Владыка Судеб… я пришла петь перед тобой… как поют менестрели Средиземья…

…Она стояла на коленях и пела, и в песне ее сплеталась печаль Элдар и скорбь Смертных, сплетались судьбы и пути их…

Не встретиться душам в Чертогах Мандос – если не были они связаны при жизни крепчайшими узами. Но нити, связующие этих двоих, видел сейчас Намо. Когда-то он сказал своей сестре, молившей его о сострадании: я не знаю, что такое милосердие. Я знаю, что такое Справедливость.

Не будет нарушен Закон, если эти двое встретятся.

Берен и Лютиэнь смотрели друг на друга: тени среди теней Мандос, идущие разными путями – он, уходящий в Неведомое, она, обреченная вечной жизни. В безвременье – не соприкоснуться рукам: и все же, как предрекла Лютиэнь, они увиделись за Западным Морем…

Он дождался ее. Дождался, чтобы услышать слово прощания.

Закон неизменен.

Душа – пламя, живущее в сосуде плоти, коакалина - свет дома. Тело – дом души, но лишь в земле Аман, не знающей распада и тлена, дано душе вновь вернуться в свой дом, и даже чары Мелиан не смогут надолго сохранить хрупкую плоть.

И душу человека не удержать в мире.

И элда, по доброй воле отрекшись от жизни, не покинет Чертогов Мандос: лишь потом, когда исцелена будет душа, когда истает бремя горестей, тяготящее ее, дано Старшим Детям родиться вновь в Благословенной Земле.

Ты родишься вновь, Лютиэнь Тинувиэль. Ты будешь пребывать в Валимаре до конца времен. Горе и скорбь покинут тебя, раны души твоей исцелятся. Но Берен не сможет последовать за тобой, ибо никто не властен лишить Смертного дара смерти. Согласна ли ты?

— Нет, Владыка Судеб! Я не хочу забывать того, кого люблю…

Я не властен удержать его, Лютиэнь. Я не властен изменить твою фэа. Вы должны расстаться. Таков Закон. Решай.

— Тогда… тогда я останусь здесь, где мы встретились в последний раз. Мне незачем возвращаться к живым, если он уйдет.

Ты можешь остаться здесь навеки, Лютиэнь. До конца времен ты не вольна будешь покинуть Мандос, если таков будет твой выбор. Ты можешь выбрать Исцеление и Жизнь. Ты можешь выбрать Память и вечность Чертогов. Но изреченную судьбу изменить нельзя. Решай.

Закон предлагает выбор. И Владыка Судеб ждал, чтобы изречь судьбу этих двоих.

– Не разлучай меня с ним, – неожиданно горячо проговорила Лютиэнь. – Не разлучай нас! Пусть я узнаю смерть, как люди, чтобы вместе нам уйти на Неведомый Путь, – но не разлучай нас!..

Выбор был сделан.

Он понял это сразу. Эльфы Тьмы, избравшие путь Смертных, нарушали закон – но тогда можно было еще сказать, что виной тому Отступник. А теперь? Лютиэнь Тинувиэль, дитя Мелиан, дочери Валинора, дитя Элве, видевшего свет Амана… И ни при чем Отступник, некого винить… Намо должен был теперь изречь ее судьбу. И не мог этого сделать.

…В молчании стоял он перед троном Короля Мира. Судьба молчит, пока не задан вопрос. И молчит Закон.

Что привело тебя сюда. Властитель Судеб?

Никогда еще Король Мира не ощущал такого смятения в душе Намо-Закона. Он понял незаданный вопрос – и ужаснулся. Он воззвал к Единому.

…Непереносимое сияние затопило глаза Манве – в сиянии чертогов Единого стоял Намо, и беззвучный властный голос говорил к нему, и не стало мыслей, не стало вопроса, и не стало Закона пред ликом Воли…

Теперь ты знаешь ответ, Властитель Судеб. Скажи, что открылось тебе?

Он промолчал.

…Тот, изменявший все, к чему бы он ни прикасался, изменил суть Детей Единого. Изменил Закон. Это было против воли Единого: так изрек Король Мира, тот, кому открыт Замысел.

Нарушившие Закон должны были отречься – или перестать быть.

Они не отреклись.

Их не стало.

А теперь дочь Света и Сумерек своим выбором нарушала Закон, установленный Единым, Закон, воплощением которого был он, Намо.

И это было угодно Единому.

Ибо служило Замыслу.

Творец – выше Сотворенного.

Замысел – превыше Закона.

Ты можешь вернуться в Средиземье, и Берен уйдет с тобой; вы будете среди живых, но жизнь ваша будет краткой и радость – непрочной. И ты, Лютиэнь, станешь смертной и примешь вторую смерть, подобно Берену. Скоро ты покинешь мир навсегда, и красота твоя станет лишь воспоминанием…

— Я согласна!

"И Берен и Лютиэнь отправились в путь, и шли они, не ведая ни голода, ни жажды; и, миновав реку Гелион, вступили в земли Оссирианда, и поселились там на Тол Гален, на зеленом острове, который омывают воды Адурант, и пребывали там, и исчезли из речей людских. Позже Элдар назвали эту землю Дор Фирн-и-Гуинар, Земля Мертвых, что Живут; и здесь рожден был Диор Аранел, что наречен был потом Диором Элухилом, Наследником Тингола.

Ни один смертный с той поры не говорил с Береном, сыном Бараира; и никто не видел, как Берен и Лютиэнь покинули этот мир, и неведомо никому, где покоятся их тела…"

…А я остаюсь в своих Чертогах.

Я. Я – кто ?Тюремщик ?Некто, тень в Чертогах, не Тюремщик даже, так, сторож… Кладбищенский сторож, до того похожий на покойника, что давно уже живет в склепе. Бесстрастное Я пустых высоких залов, дождь без капель, пламя без тепла, бессветный свет, сквозняк, на котором не задрожит и легкое пламя свечи. Безликий Свидетель. Оборванная память – дата смерти без даты рождения. Привратник у двери – и сама Дверь…

Обряженный в величие, как в ветхое тряпье: слуга и суть попранного Творцом Закона.

Как легко «некто» превращается в «никто»…

РАЗГОВОР-XII

Дрогнуло, метнулось пламя свечи: поднявшись, Гость прошелся по комнате и снова вернулся к столу.

– Вы предлагаете забыть все, что рассказано в «Сильмариллион» о Берене и Лютиэнь в Ангбанде? – вопрос звучит резко, хотя, может быть, Гость и не хотел этого.

– Напротив, я предлагаю помнить об этом – хотя бы для того, чтобы стало ясно: «Сильмариллион» – нереальная история, это легенды победителей. Смотрите сами: эти двое несколько дней идут через Анфауглит – них никто не останавливает. Можно сказать, конечно, что любого встречного обманули бы чары Лютиэнь; может быть – в пути. Но не в самой Твердыне, где, во время их блужданий в поисках тронного зала, им, наверное, не раз и не два задали бы вопрос: вы здешние – почему же не знаете, куда идти ?С точки зрения того, что Твердыня Севера – военная крепость, в ней с трудом можно представить себе шатающихся без дела слуг Владыки. И не менее странно будетвыглядеть вестница Гортхауэра, случайно забывшая, как пройти к Властелину на доклад. Тут чары уже не помогут: всем глаза не отведешь, да и силы Лютиэнь не безграничны, хотя она и дочь Мелиан.

– Однако же ее сил хватает на то, чтобы усыпить Валу, – не сдается Гость.

– Мы уже говорили, что Мелькор во многом человек. Знаете, как это бывает – когда накапливавшаяся долгое время усталость проявляется внезапно? И для него скорее всего это было неожиданностью. Раньше такого не было. Раньше он неумел уставать. И спать не умел. Чтобы понять, нужностать: скорее всего Валар воспринимают постижение именно так. Он хотел понять людей – он становится человеком. Но все имеет оборотную сторону; это – цена, которую Изначальный платит за понимание. Такая же цена, как тело, перестающее быть только «одеждами плоти» и становящееся уязвимым. Такая же цена, как живая кровь. Такая же цена, как неспособность полностью восстановить потраченную на какое-либо деяние силу.

– Есть и другое объяснение: Мелькор утратил силу потому, что обращал ее во зло, – в голосе Гостя уже нет прежней жесткости; скорее это любопытство: и что вы, уважаемый Собеседник, ответите на это?..

– Такое объяснение возможно, только если рассматривать Валар не как Стихии или проявления Силы, а как невероятно могущественных людей. Огонь разве перестает быть огнем во время лесного пожара ?Разве он становится слабее от того, что уничтожает дом, тем самым причиняя зло?

– Но Мелькор ведь действительно слабеет!

– Потому что он – уже человек, а силы человека не безграничны. И он – Изначальный, потому его сущность, чувства, движения души могут проявляться совершенно невероятным, с нашей точки зрения, образом – как в той же Битве Внезапного Пламени.

– Знаете, – после недолгого молчания говорит Гость, – а я начинаю сочувствовать ему…

Из темноты слышится короткий беззлобный смешок Собеседника:

– Вы уже давно начали ему сочувствовать – иначе до рассказа о Берене и Лютиэнь мы бы просто не добрались.

– Не хотите предположить, что мне просто любопытно узнать, как все это смотрится с другой стороны ?

– Хочу. И не просто предполагаю – я знаю это наверное. И любопытно. И сочувствуете.

– И не понимаю иногда. И сочувствую не только Мелькору: тому же Намо, по-моему, немногим легче… Или Тулкасу.

– С легендами как-то спокойнее, верно?

Гость вздыхает:

– В легендах, по крайней мере, все ясно: здесь – герои, там – враги, здесь – Добро, там – Зло… а тут – и Мелькор прав, и Валар правы, и война – праведная с обеих сторон… как Мелькор это называл? Двойственность?

– Просто – жизнь…

АСТ АХЭ: Ястребы

467 год I Эпохи

«…Обычай этот пошел от начала Твердыни, когда лишь немногие становились воинами Аст Ахэ, и были это большей частью дети вождей: для народов их они были учениками бога, потому их чтили наравне с вождями и именовали так же, как вождей, – детьми богов. Со временем все больше людей из кланов-иранна стало приходить в Аст Ахэ, а вожди кланов перестали считаться детьми богов; обычай же сохранился и по сей день…»

(Из летописей Аст Ахэ)

– …Вот ужо послал дядюшка, так послал: на край света счастья искать, – недовольно бормотал себе под нос Делхар ирайно-Кийт'ай. – Есть, видишь ты, обитель мудрецов в Черных Горах. Пойди, говорит, туда – сам не знаю куда, – да спроси, станут ли там наших воинов учить, а ежели станут, то какую плату за то возьмут… Воинов, видишь ты, хороших нет у нас! На даля смотрит, а что под носом у него, не видит! Чем мои парни ему не хороши? – а поди ж ты: узнай, да расспроси, да попроси, да чтоб вежество соблюл… Я, говорит, нрав твой знаю, и ежели б сынку моему совершеннолетний год вышел Уже, непременно б его отправил вместо тебя… вот сам бы и тащился за семь дней пути медовухи хлебнуть, коли блажь такая нашла!..

Остановился, приглядываясь:

– Эге… это ж, кажись, те самые Черные, о каких дядюшка болтал! Стало быть, недалеко уже… Эй, парни! Я тут обитель мудрецов ищу, что в Черных Горах (тьфу ты, глупость какая!). К вечеру доберусь или как?

Всадники остановились; один, скупо улыбнувшись, сказал что-то своим спутникам на странном певучем языке – те заулыбались тоже – и ответил уже понятно для Делхара:

– Трехглавую гору видишь? Иди прямо на нее, доберешься еще до заката. А для чего тебе обитель эта?

– То дело мое, – неприветливо буркнул Делхар, но, подумав, решил все-таки объяснить: – К Владыке тамошнему меня послали. Из клана Ястреба я – слыхали небось?

– Может, и слыхали, – усмехнулся всадник. – А что же ты пасмурный такой? Или беда какая у вас случилась? Что за нужда тебе к Владыке?

– То дело наше с ним, а каждому встречному-поперечному рассказывать – язык сотрешь.

– Ну, если так… прощения просим у великого вождя, что потревожили вопросами своими неразумными, – всадник старательно изобразил раскаяние, прибавил несколько непонятных слов, отчего его спутники, не таясь, расхохотались, и повернул коня к горам.

…Как ни наказывал себе Делхар ничему не удивляться, горная обитель его ошарашила. Здесь мог бы поселиться весь его клан – и еще место осталось бы, такая громадина! Каменных домов Ястребы не строили, но и без того было понятно, что обитель не построена, а вроде как растет из самой горы… Встретившие его у врат стражи словам о том, что ему нужно увидеть Владыку, не удивились вовсе, зато выдали провожатого – парнишку лет пятнадцати. Без него, сказали, не доберешься.

– Ты в Твердыню учиться пришел? – без обиняков спросил парнишка.

– Говорить я пришел, – вид Твердыни на Делхара явно произвел впечатление, но сдаваться вот так, сразу, он не собирался. – Погляжу еще, есть ли тут чему учиться.

– А-а… – несколько разочарованно протянул парнишка. – Понятно…

Слова «видали мы таких» на его лице читались отчетливо, но Делхар решил внимания на это не обращать. Связываться еще с малышней!..

Дальше они шли молча, пока в одном из залов не наткнулись на компанию человек в пять-шесть – все в уже привычном, примелькавшемся черном: юноша с волосами цвета воронова крыла и удлиненными, приподнятыми к вискам зелеными глазами что-то оживленно объяснял; прочие слушали. Парнишка-проводник Делхара пропустил вперед, поотстав незаметно: в глазах у него зажглись смешливые искорки – похоже, задумал какое-то хулиганство и задумкой своей был донельзя доволен.

– Кхгм…

Разговор стих. Один из слушателей обернулся: выше всех ростом, на вид лет тридцати – тридцати пяти, только волосы совершенно седые да шрамы через все лицо.

– Приветствую… Я раньше тебя здесь не видел. Кто ты?

– Я-то Делхар, воин из клана Ястреба, а вот ты кто, чтоб меня расспрашивать? – заносчиво осведомился смуглолицый.

– Я? – усмехнулся седой. – Я здесь живу, видишь ли; и хочу тебе заметить, благородный Делхар ирайно-Кийт'ай, что для гостя ты ведешь себя непозволительно дерзко… по отношению к хозяевам. Не скажешь ли ты, по крайней мере, что привело тебя сюда?

Вежество соблюсти, значит… Делхар выпрямился во весь свой немалый рост, ответил насмешливо:

– Да вот, слыхал я, про здешних воинов слава громкая идет; хотел на деле проверить, так ли они хороши или люди все больше языком треплют.

Седовласый сделал пару шагов навстречу Делхару – тот отметил, что его собеседник слегка прихрамывает на левую ногу, – прищурил ясные глаза:

– Почему бы тебе, доблестный Делхар ирайно-Кийт'ай, не сразиться со мной для начала?

На лицах воинов появились усмешки, младший – тот самый, зеленоглазый – не сдержавшись, тихонько фыркнул, парнишка-проводник, уходить явно не торопившийся, прыснул в кулак. Делхар тоже усмехнулся:

– Ты, парень, прости уж… Калеку победить – чести мало. Я думал, у вас не держат таких…

Улыбки с лиц воинов исчезли: пять пар глаз смотрели теперь недобро и жестко, руки легли на рукояти мечей. Мальчишка заметно побледнел и, за неимением меча, стиснул кулаки – вот-вот в драку бросится.

– Эй, эй, не все сразу!..

– Значит, калеку победить? – очень тихо, почти вкрадчиво повторил седой; в его глазах вспыхнули внезапно безумно-яростные огоньки. Он стремительно шагнул к воинам:

– Льерт-ай, меч.

– Но…

– Меч! – и, обернувшись к Делхару: – Наделе проверить хотел? – все так же тихо: – Сейчас и проверим!

Руки, обтянутые черными перчатками с широкими раструбами, сжали рукоять:

– Ты готов?

Делхар не думал, что бой будет особо трудным; противник его был, правда, на голову выше, но уже в кости, стройнее – тоньше как-то. Сложен хорошо, что верно, то верно, и гибок на удивление, стремителен в движениях – но, должно быть, в силе уступает, да и хромота… «Ничего, справимся, и не таких обламывали… Чести, и верно, мало, да только неплохо бы проучить выскочку. В конце концов, сам нарвался, сам пусть и расхлебывает. Небось особо сильно не покалечу…»

Это было его последней связной мыслью.

…Несмотря на всю свою выдержку, Делхар невольно зажмурился, когда у его горла свистнула сталь. Но удара не последовало. Он открыл глаза, тяжело дыша, скосился на клинок, замерший на волосок от его шеи.

– Так, значит, калека? – все тем же жутким тихим голосом осведомился седой.

– Беру… свои слова… назад, – тяжело дыша, выговорил Делхар. Извинение явно далось ему через силу; словно завороженный, он не отводил взгляда от клинка противника. Тот меч убрал, и Делхар невольно вздохнул с облегчением, тыльной стороной кисти вытирая выступившую на лбу испарину.

– В чем еще хочешь испытать калеку? Что еще умеешь? Из лука на скаку стрелять? Или, может, врукопашную? Или в кузню пойдем, посмотрим, кто как с молотом управляется? Ну?

– Я же сказал – беру свои слова назад! – в голосе Делхара явственно слышалось: «Чего тебе еще нужно?» Он начал почему-то подозревать, что снова будет побежден, в какое бы состязание ни вступил с этим человеком. Признавать же себя побежденным ему не приходилось ни разу; да тут еще эти пятеро… мальчишка этот зеленоглазый… позор-то какой, подумать страшно, а если бы еще у здешнего Владыки на глазах…

– Глотку бы промочить, – мрачно буркнул он.

– Конечно-конечно, не извольте беспокоиться. Великая честь – принимать в Твердыне столь доблестного и обходительного воина, не каждый день встретишь такого, – процедил сквозь зубы светловолосый сероглазый Льерт-ай.

– Оставь его… С самоуверенностью расставаться не так легко, – спокойно откликнулся седой. – Что ж, вина выпить – это можно. Идем, благородный Делхар ирайно-Кийт' ай.

– Жаль, Повелителя Воинов здесь нет, – сверкнул глазами черноволосый юноша, – не отделался бы так легко!..

– Не вмешивайся, Хоннар; вот получишь меч – тогда и говори. А ты, Тано, правда… уступи мне его ненадолго. Сдается мне, нам с благородным Делхаром есть что обсудить.

– Нет, Льерт-ай.

– Ну, почему же… – сдавленно проговорил Делхар, с трудом сдерживая закипающую ярость.

– Нет, – не повышая голоса, повторил седой, но короткое это слово прозвучало так властно, что спорить больше не стал никто. – А все ваши разногласия вы вполне можете выяснить за чашей доброго вина.

…Первый кубок выпили в мрачном молчании. После второго напряжение несколько ослабело; после третьего черные воины уже казались Делхару отличными парнями («Ну и забористое же вино тут у них!..»), о чем он не замедлил им сообщить – правда, к некоторому его разочарованию, известие это в восторг никого не привело, но смотрели на него, по крайней мере, уже без прежней холодной враждебности. Только зеленоглазый Хоннар все еще хмурился.

Седовласый перчаток не снял почему-то и за столом. Пил он с выражением какого-то мрачного интереса на лице, словно любопытно было, что с ним будет, – и, судя по всему, не пьянел совершенно. Уже Льерт-ай завел малопонятный Делхару разговор о различных взглядах на устройство мироздания со смуглолицым Тирнаном, а узкоглазый невысокий воин, чьего имени Делхар так и не сумел запомнить, обсуждал с широкоплечим Ахтаниром различные приемы боя – словом, застолье как застолье… Только Хоннар, тихо подойдя к седовласому, спросил растерянно:

– Тано, зачем ты это делаешь?

Тот, медленно обернувшись, посмотрел на юношу да так ничего и не ответил. Он вообще все время молчал, а странные его светлые глаза, словно бы пеплом, подернулись непонятной тоской.

– Хрш… хр… храшо тут у вас, – заплетающимся языком проговорил Делхар. – Я б того… остался даже… Одно худо: баб тут у вас нет. Как ж без их-то… Вот ты, – он махнул рукой с пустым кубком в сторону седого, – скажи мне: у т-тебя баба есть?

– Что?..

– Баба, грю, есть у тебя?

– Нет. Я один, – сказано было со спокойной горечью, словно тот, кого называли – Тано, давно смирился с тем, что – один, и ничего другого от своей судьбы не ждал.

– А че так? Парень ты того… хоть куда…

– Я сказал – нет. Оставим этот разговор.

Делхар похлопал глазами; на его лице отразилась какая-то смутная мысль, сначала приведшая его в растерянность, а потом, как видно, рассмешившая:

– Ты че… – он прыснул и примерился было хлопнуть седого по плечу; тот отстранился, – че… не можешь, что ли?..

И мгновением позже осознал, что рука в черной перчатке сжимает отвороты его куртки, что ноги его по какой-то непонятной причине не достают до пола, – и близко-близко увидел ледяные яростные глаза седовласого. Тот одним движением отшвырнул человека в кресло и прорычал:

– Я сказал – замолчи!

В зале повисло напряженное молчание. Седовласый стоял у окна, ни на кого не глядя; прежним ровным тихим голосом без тени теплоты проговорил:

– Вы, молодой человек, забываетесь. Вы преступаете рамки приличий.

Делхар потряс головой, почти трезвея, ошеломленный этой внезапной вспышкой:

– Ты… того, ты меня прости… вот же, видишь ты… хорошего человека обидел…

Он огляделся, ища поддержки у воинов, и в это время услышал спокойное:

– Я не человек.

– Тоись… к-как это?

– Так. Как видно, игра затянулась. Что ж, достойный Делхар, можете теперь рассказывать, что вы пили с самим Владыкой Севера – кажется, у вас меня называют так? Мне, конечно, весьма лестно…

– Ну, парень, и здоров же ты заливать!..

– Молодой человек, прошу простить меня, но, в конце концов, я на несколько тысяч лет старше вас, и это дает мне право на некоторую толику уважения с вашей стороны… возможно.

– Да ну, парень… слышь, не морочь мне башку, че ты… человек как человек… ну, сболтнул я с пьяных глаз, с кем не бывает…

– Тано, – странным голосом спросил Хоннар, – и ты что, после всего этого его здесь оставишь?

– Пускай остается, если захочет, – устало сказал седой. – Человек как человек. Пить только не умеет.

…На рассвете Делхар проснулся мгновенно, словно толкнул его кто. На пороге его комнаты стоял, пристально его разглядывая, давешний зеленоглазый юноша, Хоннар.

– Тебе здесь чего? – настороженно поинтересовался Делхар.

– Тано просил показать тебе Твердыню, – похоже, Хоннару поручение особой радости не доставляло. – Это долго. Идем, поешь сначала.

– …Здесь библиотека.

– Чего?

– У вас что, летописей нет?

Делхар нахмурился, соображая. Зеленоглазый Хоннар поспешил ему на выручку:

– Читать и писать умеют у вас? Записывают историю вашего народа?

– А! – просиял Делхар. – Нет. У нас песни слагают. Такие песни!.. Хочешь, спою?

– Нет-нет-нет, – Хоннар впервые улыбнулся. – Только не здесь. Помешаем людям. Но я все рассказываю – а ты ни о чем не спрашиваешь…

– Угу. Я все узнать хотел: вот ты все говоришь – учитель, учитель… Но «учитель» – ремесло разве? Кузнец – понимаю: учит ковать металл, мечи делать, наконечники стрел, чаши для пира. Воин – понимаю: учит сражаться, чтобы врага убить и выжить самому. Охотник – стрелять из лука, ходить бесшумно, читать следы, выслеживать добычу. Лекарь – в травах разбираться, лечить раны и хвори. Он – чему тебя научил?

Хоннар растерянно улыбнулся и пожал плечами:

– Он просто – есть.

– Ну и что с того? Я вот тоже есть; нет, что ли?

– Ты – другое. Он умеет все, о чем ты говорил, но мы учимся у него другому. Понимаешь, я сейчас буду искать слова, но это все будет не то…

– А ты попробуй. Растолкуй мне – уж коли вы все тут мудрые такие!..

– Хорошо. Он учит быть собой. Мыслить. Творить. Не что-то делать – творить. Понимать. Слушать и слышать.

Досадливо поморщился, тряхнул головой:

– Пойми, Делхар, это объяснить нельзя. И никто здесь не скажет тебе большего, чем я. Он просто – есть. И он – наш Учитель. Для всех, кто есть в Твердыне. И каждый из нас – его ученик. Вот и все. Все мы – таэро-ири…

Он взял с полки книгу, перевернул несколько страниц.

– Вот, нашел! Слушай:

"Нет высших и низших в Твердыне, нет господ и слуг, ибо все – братья, и все – Воины.

Воины Слова суть менестрели и сказители, и летописцы, и философы; те, кому дано исцелять раныфаэ и эрдэ,душу и плоть, силою слова.

Воины Знания – те, что следят движение светил, и те, что слушают мир; те, кому ведом язык живого, и те, что видят прошлое и будущее и читают в душах людских;

Воины Свершения суть мастера, творящие новое, те, кому покорны металл, и камень, и дерево; и те, что внемлют слову земли, кому дарит она плоды свои, те, что растят рожь и лен;

Мастера флейты и лютни, чаши и гобелена – все, кому дано украсить жизнь человеческую.

Воины Меча суть защитники земель своих, искусные в битве, владеющие оружием, рыцари…"

Делхар поскреб в затылке:

– Чудно… Чудной вы тут народ, непонятный. Слышь, а меня он учить станет?

– Чему?

– Ясное дело, драться!

– А зачем?

Делхар опешил даже:

– Ну, как же… Оно дело понятное: никто меня победить не сможет, вождем буду, великим воином…

Юноша сдвинул брови:

– Здесь так не принято, Делхар. Сюда приходят не ради себя… Дар человека должен служить не ему самому…

– Ты сам-то кто будешь? – прищурился Делхар.

– Я? Воин Слова, таир'энн'айно… летописец.

– Да нет! Роду ты какого?

– Хоннар эр'Лхор, старший сын вождя клана Волка… а что?

На лице Делхара возникло выражение настолько странное, что юноша рассмеялся:

– Ладно, пойдем лучше в мастерские. Сам посмотришь, что тут у нас и как. Может, тарно-ири лучше тебе объяснят, чем я… Тэнаар иро-Бъорг с тобой поговорит.

– Тоже сын вождя?

– Нет… это обычай, я расскажу тебе потом. Идем.

… – И что, ты – тоже воин?

– Я – воин Свершения. Мастер Чаши, – сказано было с гордостью, Делхару не слишком понятной.

– Это, то есть, как?

– Это, то есть, – усмехнулся мастер, – чаши я делаю.

– Только чаши? И ничего больше?

– Нет, почему… и меч могу сделать, и доспех, и плуг сработать, и ожерелье… А чаши все-таки больше люблю. Думаешь, чаша не так важна?

Делхар пожал плечами:

– По мне, было бы вино доброе да люди хорошие – любая сойдет.

– Оно верно, да все-таки… Вот, смотри.

Мастер, усмехаясь в усы, снял с полки небольшую чашу, скорее даже кубок – совсем простой, только вставки из золотисто-зеленого камня да темно-золотой побег плюща взбирается по тонкой ножке, обвивает чашу по краю.

– Ну… красиво, конечно, не спорю…

– Красиво! – мастер расхохотался. – Да ты вина налей – вот, держи флягу – и выпей!

Делхар так и сделал, хмурясь в недоумении. Замер, прислушиваясь удивленно; откуда-то из глубины души поднималась весенняя звонкая радость – он улыбнулся – потом рассмеялся, тряхнул головой – плющ, обвивавший чашу, показался вдруг живым, вон даже росинки поблескивают…

– Хэй, ты что… ты в вино мне подмешал чего-то?

– Эх ты, парень… какое – подмешал! – с неожиданной обидой сказал мастер. – Это чаша для пира. Я ее первую сделал, так и держу здесь – чтобы не забыть, как оно было. Долго над ней бился – не получается, и все тут! Он пришел, посмотрел, как я маюсь, потом со стола смахнул все – я и опомниться не успел – и говорит: жаворонки поют, идем слушать. Я по молодости не понял, но спорить не стал. Решил – он, видно, думает, что передохнуть мне надо. Он меня в поле повел – тепло было, почти как летом, небо ясное, высокое, и точно – жаворонки… Так и шли вместе – через поле в лес, потом к озеру… Он за весь день мне слова не сказал – да мне, кажется, и не надо было слов. А под конец подвел меня к побегу плюща – как раз дождем брызнуло, на листьях капли блестят… я смотрю на веточку эту – и глаза отвести не могу, а он говорит – ты понял. Смотри. Потом делай. Но прежде – смотри… Такая она и вышла, чаша эта, – как тот день. А ты – подмешал… эх…

Делхару стало неловко:

– Ну… ладно тебе, слышь… ты прости, я не хотел…

– Не хотел… ладно уж, чего там.

– А эта – тоже для пира будет?

– Нет. Эта – для раздумья. Тяжело. Для него хочу сделать, Для Тано. Для его рук. Чтобы лунный ветер из нее пить можно было…

Если разговоры в библиотеке и мастерских заставили Делхара растеряться и несколько призадуматься, то Зал Клинков потряс его сразу и окончательно. «Ах ты… – бормотал он, покусывая ноготь. – Прав был дядюшка, пень старый… моих бы парней сюда определить… да и сам бы… эх!»

– Э-э… слышь… мастер, – с некоторой робостью обратился он к одному из старших воинов.

– Ай-тарно Халлор, – шепотом подсказал Хоннар.

– Почтенный Халлор… нельзя ли мне..

– Хочешь учиться? – без обиняков спросил Халлор

– Да, – выдавил Делхар.

Халлор бегло, цепко оглядел его:

– Лет тебе сколько?

– Двадцать четыре зимы минуло…

– Поздновато… ну, посмотрим. Бери меч, показывай, что умеешь.

К концу недолгого испытания Делхар был багров, как перезрелая клюква. Поединок с Властелином был мгновенен, здесь – затянулся, казалось Делхару, на годы. И ведь щадил же его этот Халлор, не в полную силу бился – он же видел!.. – замедлял движения, не наносил ударов… Ведь лет на тридцать старше – и дыхание не сбилось, рука не дрогнула! С самого же Делхара пот лил в три ручья. «Загонял меня совсем, – потерянно думал Делхар. – Все, конец. Чего уж тут не понять! – здешние-то с малолетства учатся… сына дядькина возьмут в науку воинскую, а я… эх!» Покосился на Хоннара краем глаза вот уж кто небось веселится – отплатили за слова пьяные, глупые, сполна отплатили… У юноши на лице, однако, читалось только внимание и сочувствие.

– Ну, что ж, – задумчиво протянул Мастер Меча. – Тебе по правде сказать?

Делхар только зубами скрипнул: кивнул и опустил голову.

– Танцующим-с-клинками ты не станешь: гибкость не та. А силой не обделен, вынослив… дыхание поставить надо толком… Чему могу – научу.

– Плату… какую возьмешь?

Мастер Меча поморщился и только рукой махнул.

Одним из последних павших в Войне Гнева был Дарн Кийт-ир, воин Слова, третий сын вождя Ястребов. Он сражался у врат Твердыни плечом к плечу с воинами Меча, Свершения и Знания. Потомки же Кийт-ирайни, клана Ястреба, и поныне живут в земле Семи Городов, что к северу от Хитаэглир.