Текст книги "Черная Книга Арды"

Автор книги: Наталья Васильева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 41 страниц)

– Галадриэль, – одними губами, – венчанная сиянием…

АСТ АХЭ: Тростник на ветру

от Пробуждения Эльфов годы 4269-й, октябрь – 4283-й, февраль

…Я ухожу. Если это твой выбор – я буду ждать тебя, Суула.

Он не знал, что делать. Не было ему места больше нигде – ни в Обители Мандос, ни в Садах Лориэн. Ни в самом Валиноре. Не сразу он решился шагнуть в неизвестное.

А решившись, распахнул крылья.

Незнакомое, удивительное, непривычное чувство: полет. Серебряный ветер в лицо – ветер, несущий ледяные соленые брызги моря. Потом – сухой горький запах незнакомых трав. Чужой земли.

Она неласково встретила его, эта земля. Скомкала, смяла крылья, бросила вниз, в кипящий снежной пеной прибой, на острые клыки скал. Он закрыл глаза…

Чьи-то руки подхватили его, огромные крыла рассекли воздух, и – мгновенья, показалось, не прошло – майя ощутил, что лежит в жесткой высокой траве.

Иди, нерожденный, - почудилось, проговорил знакомый голос. Иди сам по этой земле. Ты будешь узнавать ее, а она – тебя. Иди. Я жду тебя. Иди…

…он шел.

По прибрежному песку среди сухих стеблей поседевших от соли трав; по серебряному и бархатно-зеленому мху среди медных колонн сосен; под высоким сводом неба, то прозрачно-светлого, то затянутого низкими серыми тучами, то глядящего на него бессчетными ясными глазами звезд; под дождем, под водопадом золотых солнечных лучей, встречая грудью горький непокойный ветер незнакомой земли -

Он шел.

У обрывистого берега реки он видел стремительных ласточек, которых задержала на севере теплая осень; возню тоненько тявкающих золото-рыжих лисят в высокой шелковистой траве; тонконогих пугливых ланей и гордых королевских оленей, чья шкура отливала огнем заката; притаившись в кустах, беззвучно смеялся, глядя на забавный полосатый выводок диких поросят (с их клыкастыми угрюмыми родителями он предпочел не заводить близкого знакомства); видел однажды даже лося в тяжкой короне рогов – глаза у лося были большие, бархатно-темные, почти по-человечески грустные…

Земля щедро одаривала его поздними ягодами – тело майя не требовало пищи, но густо-багряная клюква, горьковато-кислые коралловые грозди рябины и розово-алые брусничины казались удивительно приятными на вкус. Грибов в эту осень тоже было во множестве, однако майя такую диковину видел впервые и, хотя подозревал их в съедобности, попробовать все же не решался – только любовался иногда солнечными россыпями лисичек на зелено-серебряных мшаниках, разноцветными шляпками сыроежек, розовыми, с кольчатым рисунком и короткой мягкой бахромой рыжиками да бархатистыми крепенькими подосиновиками и белыми. Нахальные ярко-алые и оранжевые в белом крапе мухоморы и изысканные зеленовато-белые в кружевных оборочках поганки он нюхом признал несъедобными.

Он шел, узнавая Арту. И она узнавала его, принимала – еще чуть настороженно, уже без неприязни. Он не знал, что значит – причинять зло или боль; потому как не боялся лесного зверья, не испугался и охотника, встретившегося ему однажды на рассвете.

– Рах-ха! – Охотник вскинул левую руку ладонью вперед. В правой он крепко сжимал копье с железным грубой работы наконечником. Копье было тяжелым, с перекладиной – на крупного зверя. Наконечник целился в грудь майя. Тот улыбнулся со всем дружелюбием, на какое только был способен, развел руками, показывая, что оружия у него нет. Разглядывал охотника, надо признать, с откровенным любопытством; тот сдвинул брови – нападать не собирался, но и копья не опустил. Молчание затягивалось. И тут майя осенило.

– Иртха? – спросил осторожно.

– Йах, – коротко ответил охотник. – Йерри?

Иртха их называли – йерри, вспомнил майя. Эллери. Значит, иртха посчитал его одним из них. Или одним из тех, кто живет на островах… как он говорил? – да, на Островах Ожерелья. Тот народ почти так же зовут: Эллири. Ладно, йерри так йерри.

Майя кивнул.

Охотник опустил копье. Майя перевел дух и решил ковать железо, пока горячо.

– Ортхэннэр? – не забывая доброжелательно улыбаться, спросил он.

– Ортханна? – переспросил охотник.

– Ну, да… то есть, йах. Ортхэннэр. Гортхауэр, – всем своим видом майя выражал горячее желание узнать, где оный Ортханна, тьфу, Ортхэннэр, сейчас находится. Пожалуй, и себе самому он не смог бы объяснить, почему спросил об Ортхэннэре, не об Отступнике.

– Ах-хагра Гортхар, – удовлетворенно проговорил охотник. И разразился речью, явно непривычно длинной, из каковой майя, сосредоточившись, понял, что великий вождь Гортхар живет в обиталище у Трехглавой Горы и что идти к нему надо вдоль гор, туда, куда уходит Горний Огонь, а у озера, похожего на большой глаз, пройти через горы по перевалу.

Слов благодарности на языке иртха майя не знал.

– Халлэ, – сказал по какому-то наитию.

Иртха неожиданно скупо улыбнулся и, проворчав что-то («Доброй дороги», – понял майя), без шороха скрылся в густом подлеске.

Быстро холодало. Небо все чаще затягивало низкими тучами, – не раз приходилось майя искать под защитой скал убежища от мелкого осеннего дождя, – а по речным потокам корабликами плыли желтые и алые листья. Зябко кутаясь в отяжелевший от влаги плащ, майя размышлял. Слово, которое употребил иртха – гхорт, кажется, – не было, насколько он сумел уловить, однозначным, и означать могло как просто «горы», так и «обиталище в горах», причем какое-то необычное обиталище – не дом, не пещера… ладно, доберемся – поглядим.

Добрался.

Вот он – Ах'гхорт. Высокий Дом.

Нельзя сказать, что чертоги эти потрясли его – в Валиноре он видел не менее величественное и, быть может, не менее прекрасное. Они просто были другими. Не чужими, не чуждыми, но – непохожими. Майя не торопился войти – стоял, запрокинув голову, любуясь стройными башнями, легкими галереями, кружевными мостами, впитывая тепло живого камня. Наконец, вздохнув тихо, пошел вперед – в груди что-то билось и замирало в тревожном и светлом предчувствии обретения – и с порога шагнул в поющую звездную ночь.

Невольно стараясь ступать тише, майя пошел вперед, завороженно разглядывая светильники из темного металла и резного камня, осторожно касаясь прохладных стен, – и потому только в последний миг, почти миновав, заметил темную фигуру под высокой стрельчатой аркой: кажется, сперва просто принял ее за статую.

– Ортхэннэр!

Фаэрни вышел на свет.

– Ты – Суула, – сказал коротко, уверенно. – Он говорил о тебе.

Майя кивнул, улыбаясь – но улыбка застыла на его лице, когда он пригляделся.

Он помнил Артано. Ортхэннэр был другим. Совсем. И не в черных одеждах было дело, не в лице, ставшем жестче и взрослее.

Глаза.

Глаза Ортхэннэра были ледяными. Обжигающе-холодными.

– Идем. Он ждет тебя, – тихо сказал Ортхэннэр.

…Он еще успел увидеть зиму – холодный невесомый пух, одевающий землю, и ломкую черноту ветвей; он еще успел узнать Смертных-фааэй – первых учеников Крылатого; он еще успел побывать в кланах-иранна… Но что-то не давало покоя, и однажды он решился сказать.

– Тано, – не поднимая глаз, говорил Суула. – Я хочу посмотреть… хочу пойти туда, где они жили. Позволь.

Они не смотрели друг на друга.

– Иди, – тяжело вымолвил Вала.

…Гэлломэ, Лаан Гэлломэ – цветущие вишни, тонкие нити ветвей, усыпанных чуть розоватыми цветами: запах весеннего дождя. Они росли около дома, почти над самым обрывом, и прозрачные лепестки падали в темный омут, как в чашу с густым терновым вином… Лаан Гэлломэ – горьковатое и терпкое вишневое вино, что пьют из высоких серебряных кубков при первых вечерних звездах в час светлой печали, во время цветения вишен; Гэлломэ -

…ахэнэ и черные маки.

Ударом – взгляд огромных черных глаз:, безумное темное пламя – безмолвный крик в сухих колодцах зрачков; кровью – капли вишневого вина из лунного кубка, рвутся струны в огне, рвутся с сухим шелестом мертвые черные бабочки сгоревших листов -

… Как вы можете! Это же – книги!..

Этого не было в Замысле. Это не должно существовать – неизменность ледяного кристалла, равнодушное величие лавины, как тростинки ломающей сосны.

… Что вы?.. Зачем вы это делаете?.. Остановитесь… Разве мы причинили вам зло ?..

— Остановитесь! – срывая голос, кричал майя в бесстрастные лица Сотворенных, не понимая, что нельзя остановить то, что было века назад. – Я умоляю – остановитесь!.. Как вы можете…

Вы не можете… вы не посмеете! Это же Дети! Они никому не делали зла – смотрите сами…

Мы видели, – с горных высот.

— Смотрите, – хрипел он, захлебываясь горьким морозным туманом, – своими… глазами…

…Гэллаин, радость моя, звездочка… что я наделал, почему не сказал тебе уйти?.. Ведь ты бы защитил ее, Учитель, да?..

— За что, – без голоса, – не надо… Это же Дети… Дети…

– За что?!..

…сухие стебли под снегом: осока и вереск -

Лаан Ниэн.

…Как добрался назад, Суула не знал тогда и не мог вспомнить потом. Шел как слепой и под аркой замка, шатнувшись, рухнул ничком – не вскрикнув.

Не ощутил, как подняли его, но от прикосновения узких пальцев к виску – дернулся, как от ожога, и распахнул глаза.

Без белков. Как скол темного граната.

Неузнающие.

Кровь и пламя во тьме.

– Я, – проговорил запекшимися губами, не слыша себя, – пойду… к ним. Я скажу… Они должны… понять… никогда… никогда…

Больше он не видел и не помнил ничего.

– Тано… вы, вы все… они тоже… все пришли в этот мир из любви к нему. Они должны увидеть то, что видел я. Я могу. Я сделаю это. Я покажу им. Расскажу. Они поймут.

…Они говорили долго. Трое постигших, что значит – терять. Знающих, что значит – непонимание. Видевших, что значит – война. Он выслушал их. Молча. Не перебивая, не споря, не возражая.

На рассвете он исчез.

Добраться до Благословенной Земли оказалось не легче, чем до Эндорэ: это его удивило. Стена тумана остановила его полет, и он рухнул в ленивые волны; отфыркиваясь, вынырнул среди золотисто-зеленого, нежданно теплого колыхания, невольно радуясь тому, что майяр не знают человеческой усталости: слишком долго пришлось плыть в вечном вечернем сумраке, пока не показались окутанные туманом прибрежные скалы.

– Я принес слово айну Мелькора Могучим Арды. Я прошу Изначальных выслушать меня…

В тронном зале на вершине Таникветил Суула стоял – как в Круге Судей, щурил глаза от сияния бессчетных драгоценных камней, от золото-лазурного блеска изысканно-сложной мозаики, от вечного света Валинора: успел отвыкнуть. Изначальные смотрели на него – все четырнадцать; он поклонился Феантури, после – всем прочим и заговорил.

…о лесах в золоте осени, о дорогах и замке в горах – о Смертных и иртха, об Учителе и Гортхауэре; ткал видения, задыхаясь от нахлынувшего щемяще-светлого чувства – так рассказывают о доме; о ласковом свете и горчащей красоте Лаан Гэлломэ, о том, что – не может, не могло это, прекрасное, быть неугодным Всеотцу и что Великие ошиблись… Он говорил.

…об обожженных руках и о золе Лаан Ниэн, о Трех Камнях, о том, что гнев и боль бывают сильнее живущих, о яростных Нолдор – и снова о Тано; мешая слова Валинора и Ах'энн – он говорил о войне, о боли, о мудрости, о том, что Света нет без Тьмы, и о любви… …он говорил.

…с яростной верой – о том, что возлюбившие мир не могут не понять друг друга, – и о том, что Изначальные превратили Аман в золотую клетку для Старших Детей, и о свободе; о справедливости и милосердии – и снова о любви…

…он говорил.

…он просил Великих остановить войну, пока это еще возможно, – все яснее понимая бесполезность своих слов, ощущая неверие, непонимание, гнев Изначальных как свинцовую тяжесть, давящую на плечи, сжимающую виски жарким тугим обручем.

– Да поймите же!.. – отчаянно крикнул в искристое душное сияние. – Смотрите сами! Своими глазами - не так, как вам повелел…

…словно гигантская рука швырнула его прочь, вниз с ледяной алмазной вершины – тело дернулось нелепо, ища опоры, и еще миг он верил, что знакомые руки подхватят, не дадут упасть, – ждал, что хлестнет в лицо соленый воздух, рассеченный сильным взмахом черных крыльев…

Потом был удар.

И острые осколки, шипами впившиеся в скулу.

…Он – посланник!..

Не посланник – отступник, продавшийся Врагу.

…Мне тяжело видеть это деяние; справедливо ли поступили мы ?

…Дурную траву рвут с корнем.

…он – прислужник вора и убийцы.

Это – угодно Единому.

…Он открыл глаза и близко увидел, как в сверкающей пыли медленно течет, расплывается густая темная влага. Вишневое вино…

Потом раскаленные стальные когти боли рванули его тело, ночные глаза распахнулись в беспомощном непонимании, шевельнулись уже непослушные губы:

Тано… больно…

Лазурная эмаль неба лопнула со звоном – в шорохе битого стекла обрушился мир.

…Узколицые, безмолвные, облаченные в одеяния цвета ночи и застывшей крови посланники Чертогов Мандос укрыли тело плащом, подняли и понесли прочь.

ГОБЕЛЕНЫ: Оковы

от Пробуждения Эльфов год 4283-й, март

…Тянется, бежит из-под пальцев нить, вплетаются в ткань гобелена предвидения и предчувствия, память и прозрение… Сплетаются нити – пурпур, огонь и кровь, тьма и холодная сталь; и плачет ветер, перебирая режущие листья осоки…

— Учитель.

Изначальный обернулся, по его лицу скользнула тень удивления – уж слишком странно звучал голос Ученика.

– Учитель… позволь…

Глаза фаэрни горели темным лихорадочным огнем. Мелькор поднялся, успокаивающим жестом положил руку на плечо Ученика; тот вздрогнул.

– Да что с тобой? Говори.

– Не могу больше видеть… это… – Ортхэннэр поднял руку, но отдернул почти мгновенно, не осмеливаясь коснуться матово поблескивающего темного, с неуловимым отливом в синеву, глухого браслета на запястье Изначального. – Я попробую… снять… А раны, – он вскинул на Учителя умоляющие глаза, – раны я залечу потом, я умею, ты же знаешь…

– Это невозможно, – глухо ответил Изначальный.

– Нет, нет! Я думал… искал… Это же только железо! Смотри, – фаэрни показал узкую полоску металла, щерящуюся острыми мелкими зубцами, – ничто не устоит, даже камень – я пробовал… Позволь!

– Это невозможно, – повторил Мелькор.

– Почему?

Изначальный не смог ответить. Как убедить, если просто знаешь и не можешь объяснить?

– Позволь…

– Хорошо.

…В отличие от внешней, гладкой, внутренняя сторона железного браслета была неровной и зернистой. Когда, вслед за движением узкой режущей полоски, наручник сдвинулся к запястью, весь мир заволокла багровая пелена боли, и Мелькор закусил губу, с трудом подавив стон. Не скоро – показалось, прошли века боли – он услышал, как сквозь туман, срывающийся отчаянный шепот Гортхауэра:

– Не получается… не получается…

С трудом разлепил веки. Гортхауэр стоял на коленях – бледный, потрясенный. Его руки и рукава одежды, так же как и руки Мелькора, были перемазаны кровью; бесполезная полоска светлого металла, что тверже камня, валялась на полу. На гладкой поверхности наручника не осталось даже царапины: Воротэмнар – «Те, что сковывают навеки».

…оковы ненависти не разбить…

Наверное, он произнес это вслух, потому что Гортхауэр вдруг уткнулся ему в колена и застыл так, вздрагивая всем телом…

Записывает Эханно эр'Лхор, летописец Севера:

"В году 19-м от начала Твердыни на западе за горами встало зарево, как бы от великого пожара; и небо окрасилось в цвет крови. Тогда иртха, жившие в Гортар Орэ неподалеку от тех мест и не ждавшие ничего, кроме зла, из-за моря, решили, что возвратились единожды принесшие уже беду в эти края; а потому, даже и без приказа Гортхауэра Айан'таэро или Властителя Севера, направился навстречу пришельцам большой отряд иртха, числом более тысячи.

Было же это, когда Нолдор дома Феанаро пришли на белых кораблях из Земли Бессмертных; и, как Феанаро ни желал, чтобы Нолофинве Инголдо, брат его, также смог переправиться через море, приказал он сжечь корабли.

Хотя и не были Нолдор готовы к нападению иртха, но доблесть их и воинское умение были велики, а потому оттеснили они иртха и преследовали их, убив многих, даже и до Равнины Ветров – Антала Суули, что эльфы называют Ард-гален, и до самых врат Твердыни. Тогда растворились Врата, и вышли на битву Ллах'айни, Огненные духи, грозные в бою; и предводитель Нолдор, Куруфинве Феанаро, сражался с Нээрэ, первым из Огненных духов, и был повержен им, и принял бы смерть, если бы не подоспело на помощь вождю Нолдор войско, ведомое сынами его…"

…У восточных отрогов Эред Вэтрин Феанаро приказал остановиться тем, кто нес его; и, обратившись лицом к черным горам, трижды проклял он Врага и, обратившись к своим сыновьям, повелел им повторить ту клятву, что привела их в Покинутые Земли, хотя и понимал в предсмертном прозрении, что клятва эта тщетна. А после он приказал покинуть его всем, кроме Майдроса.

Никто не слышал, о чем говорил Феанаро своему старшему сыну; но когда Майдрос вернулся к братьям, обычно смуглое лицо его было восковым, изжелта-бледным.

– Куруфинве Феанаро Нолдоран, король Нолдор, покинул нас, – хрипло проговорил он. – Все вы слышали его волю; нам должно исполнить клятву и отметить за смерть государя и отца нашего: лишь тогда душа его обретет Исцеление в земле Аман. Я, Нелъофинве Маитимо Аран Этъанголдион, король Изгнанников, сказал.

«…И рассказывают, что нет ни могилы, ни гробницы у Феанаро; ибо столь яростным было пламя духа его, что и самое тело его обратило оно в пепел, и останки его развеял ветер, подобно тому, как развеивается легкий дым над костром…»

Сыны Феанаро едва успели вернуться в Митрим, когда по равнине вдоль озера дробно застучали копыта вороных коней. Всадников было пятеро; спешившись под настороженными взглядами Нолдор, они попросили о встрече с королем.

Новый король Изгнанников-Нолдор был в черном и алом; и волосы его в лучах закатного солнца отливали медью.

– Что вам нужно здесь? Откуда вы пришли и кем посланы ко мне? – отрывисто бросил он.

Светловолосый юноша в черных одеждах склонил голову в знак приветствия:

– Нелъофинве Маитимо Аран Этъанголдион, нас послал Мелькор Аран Форондорион, Владыка Севера, – выговор у посланника был немного странный, но не резал слух: должно быть, тот, кто обучал его, хорошо знал Высокое Наречие. – Он скорбит о смерти Короля Нолдор Куруфинве Феанаро. Он готов дать виру за кровь вашего короля: если же на то не будет твоего согласия, пусть дело решит поединок королей…

Не отрываясь, Майдрос смотрел в лицо посланника. Странное что-то было в нем – он был иным, хотя невозможным казалось понять, чем этот юноша отличается от Нолдор.

– Мелькор Аран Форондорион говорит: он хочет мира с народом Нолдор; и, если мир этот будет заключен, вам будет возвращено то, о чем вы клялись. Слово Короля и князей Нолдор он готов принять порукой тому, что вы не преступите пределов северных земель…

Келегорм недобро прищурился и шагнул было вперед, но остановился под тяжелым взглядом старшего брата. Сдвинув брови, Майдрос Высокий слушал посланника. Не пошевелился даже тогда, когда посланник заговорил о возвращении Сильмарила. Только когда юноша умолк, король поднялся и заговорил медленно и ровно, взвешивая каждое слово:

– Передай своему господину: я, Нелъофинве Маитимо Аран Этъанголдион, сын Куруфинве Феанаро, потомок Финве Аран Нолдоран, слышал слово Мелькора Аран Форондорион, короля Севера. Передай – я согласен. Я приду.

… – Ты безумен, брат! Еще не оплакан наш отец, душа его еще не нашла дороги в Чертог Ожидания – а ты решил вступить в сговор с Врагом?! Или ты не давал клятвы отмщения?

– Успокойся, Тъелкормо. Я предвижу, что Моргот сам решит встретиться со мной: силы его невелики, ему нужна передышка. Ты сам слышал, чем он готов поступиться ради этого. Иди. Собери отряд. Мы устроим достойную встречу Морготу и его свите.

Келегорм усмехнулся недобро, коротко кивнул и вышел из шатра.

– Но ты дал слово, брат… достойно ли короля Нолдор нарушать его? – тихо проговорил Амрод.

– Ты собираешься блюсти честь с убийцей и лжецом? Неужели ты не понимаешь – Врагу нужна отсрочка; дай ему только собраться с силами – и он преступит клятву. Так не лучше ли упредить удар Моргота?

Амрод опустил голову: он больше не спорил.

… – Это опасно, Тано. Я не верю Нелъофинве: боюсь, месть для него важнее мира и он готовит ловушку.

– Он дал слово, таирни… – Изначальный раздумчиво потер висок.

– Когда на одной чаше весов – слово короля, а на другой – исполнение клятвы и месть, что перевесит?

– Я думал об этом. Со мной пойдут Ллах'айни.

Поднялся, медленно прошелся по комнате:

– И все-таки мне хочется верить, что эта предосторожность окажется напрасной…

…Он вошел в зал, держась очень прямо – слишком прямо; ломким движением опустился в кресло.

– Я не думал… не думал, что будет так больно…

– Что, Тано?.. – Гортхауэр уже стоял рядом. – Ты ранен?

– Нет… – трудно выговорил Изначальный. – Кровь… не моя. Тело… не ранено…

Он не стал дожидаться вопросов – просто распахнул на миг мысли. Этого оказалось довольно: Гортхауэр увидел все. И отряд Майдроса, и смерть троих из десяти сопровождавших Тано – не мог он, просто не мог успеть везде после того, как обожгла боль первой чужой раны, после того, как задохнулся от ледяного ожога чужой смерти, принимая в себя боль уходящего, – и яростный бой Нолдор с Ллах'айни, и обратный путь к Твердыне… Он не стал спрашивать больше ничего.

– Пленного доставят скоро. Нелъофинве. Сразу ко мне, – отрывисто бросил Изначальный. И, глубоко вздохнув со странной заминкой – как будто вздох этот причинил боль: – Прости, мне сейчас надо быть одному. Прости, тъирни…

Все ближе и ближе: бледное небо вспорото клыками черных бесснежных скал, черная арка – провал во тьму, и смыкаются каменные челюсти горных склонов. Чуждое, до ледяного озноба – чуждое, чужое и страшное, сковывающее волю, ломающее душу: чертог Смерти. Нолдо почти не замечал того, что было вокруг: спроси его кто – он не смог бы описать замок. Помнил только, что его вели какими-то бесконечными коридорами, что горели мертвенные огни, что стояли, застыв у окованных железом дверей, стражи в черном с мертвыми бледными лицами… Мрак и холод. Обитель Врага.

Он сжался, ожидая тяжелого лязга – но высокие двери растворились совершенно бесшумно. Его ввели в зал и поставили перед троном.

Король Нолдор поднял глаза.

Смерть сидела на черном престоле. Эта смерть заглянула в лицо Финве – и король Нолдор лежал среди мрака и огненных сполохов, сжимая в руке рукоять оплавленного меча, и неподвижные глаза его были как стылый лед под пеплом. Эта смерть коснулась ледяным дыханием Феанаро – и с последним вздохом пеплом и прахом рассыпалось тело короля Изгнанников, сгорев в пламени его духа как на погребальном костре. Эта смерть занесла меч над воинами Нолдор – и они пали мертвыми на чужую холодную землю, и жухлая седая трава была красной от их крови.

Смерть сидела на черном престоле – небытие, принявшее зримый облик; и король Нолдор понял, почему никто не держит его, почему ему оставили свободными руки, почему не обезоружили. Он и без того не смог бы поднять меча, не смог бы сделать и шага вперед: он ощущал себя песчинкой на берегу, над которым нависла темная волна Силы – и замерла за миг до того, как обрушиться на беззащитную землю, смести все на своем пути, поглотить весь мир. Майдросу потребовалось все его мужество для того, чтобы просто устоять на ногах.

– Ты совершил ошибку, нолдо.

Тяжелые слова были как камни – ни насмешки, ни горечи, ни ярости: смертный холод спокойствия. Но тяжелее было вынести взгляд – пронизывающий, обжигающий, он, казалось Майдросу, выворачивал его наизнанку, проникал в самые сокровенные его мысли. Он знал, что мы замышляем. Знал с самого начала. Глупо. Все бесполезно, и отец – отец знал, провидел это… Его не победить…

— Ты обрек свой народ на бессмысленную и жестокую войну. Твои братья отреклись от тебя. Никто из них не придет за тобой, никто не будет пытаться спасти тебя. Они предали тебя. Но у тебя есть еще возможность все исправить. Я отпущу тебя – если ты выполнишь мои условия.

Майдрос молчал, с отвагой обреченного глядя в лицо Врага – высеченную изо льда маску.

– Клянись не преступать границ моих земель и не поднимать меча против моего народа. Клянись Сильмариллами: если ты преступишь это слово, то лишишься камней навсегда. Ваша клятва держит вас крепче оков: преследовать любого, будь то Вала, майя, эльф или смертный, или иной из живущих, кто завладеет Сильмариллами, покуда камни не вернутся к вам. Исполнив клятву, данную мне, вы получите камни. Клянись – и я верну тебе свободу.

Майдрос облизнул внезапно пересохшие губы: на ладони Проклятого сиял Сильмарил – манил к себе, притягивал завороженный взгляд.

– Он твой – в обмен на клятву. Если же твои братья подтвердят ее, вы получите остальные камни. Мне они не нужны. Выбирай.

– Я не верю тебе. И не будет мира между нами – во веки веков! Делай со мной что хочешь – мне все равно; но знай, что сыновья Феанаро отплатят тебе за все. Ты хочешь клятвы? – я клянусь, и братья мои подтвердят эту клятву: до предела земель, до границ мира мы станем преследовать тебя – и в тот час, когда в оковах ты будешь повержен к стопам Великих, отец мой будет отмщен! И ты увидишь, как последние из твоих прислужников будут подыхать, прикованные к скале…

Он не договорил: безумная черно-огненная боль обожгла его, скрутила, швырнула на каменные плиты, и – оглушительнее обвала, холоднее вечных льдов Хэлкараксэ – размеренно и страшно прозвучало в зале:

– Ты – сказал. Ты – выбрал. Неси же свою кару – до того часа, пока преданный не простит предательство. Да будет так.

…Выворачивает суставы боль, тонет мир в ледяном тумане, и стоит перед глазами ледяное узкое лицо Смерти и глаза, бездонные глаза, сухие и страшные, и звучит, отдаваясь эхом медного колокола, – как проклятие Владыки Судеб – в меркнущем сознании: пока преданный не простит предательство… - и тянутся, тянутся бесконечные паутинные нити воспоминаний, сплетаются – тают в безвременье ледяной и черной вечности; нет мира – есть только он и льдистое бледное небо, пронзенное высокими башнями, расчерченное угольными изломами скал…

…как дуновение ласкового ветра, несущего медовый аромат цветов, как песня жаворонка-лирулин в небесной лазури – звон золотых струн и голос, забытый и знакомый… неужели и это – только морок, наваждение Моринготто, отголосок воспоминаний? Или разум покидает сына Феанаро?..

Но струны звенят – то ближе, то дальше, там, внизу, и голос не смолкает, возвращая надежду, суля избавление от боли…

Тогда Майдрос запел, не узнавая охрипшего, сорванного своего голоса, – и песнь зазвучала яснее, приближаясь, – и вот Финдекано уже стоит у подножия скалы, и ветер треплет темные пряди его волос, перевитые золотыми нитями.

…пока преданный не простит предательство…

— Финдекано…

Песня смолкла; Фингон кусал губы, в беспомощной растерянности глядя на того, кто был его другом.

– Прости… меня. – Майдрос не узнавал своего голоса. – Корабли… я не помешал отцу… убей…

«Впервые мы увидели творения Манве Сулимо, подобные огромным орлам или тучам, сулящим грозу, в тот год, когда свершилось предсказанное Нелъофинве и оковы Силы были сняты с него; ибо Финдекано, которого он предал, не воспротивившись сожжению кораблей, узнал о пленении Нелъофинве и пришел, чтобы освободить его. И Свидетель Манве именем Соронтур перенес Финдекано на скалу, где прикован был Нелъофинве; но нечем было разомкнуть оковы Нелъофинве, потому Финдекано отсек ему кисть правой руки. И Свидетель Манве унес обоих прочь от Гор Ночи…»